Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ветер свистел, поднимая тучи песка. Лето на севере было жарким и душным, а на равнинах трёх перевалов — и вовсе негде было укрыться от зноя. Обе армии, стоя лицом к лицу, понимали: эта битва не терпит отлагательств.  Чжао Куанъинь получил тяжёлое ранение, но отказался уйти в шатёр. Ван Жао уже отстранили от должности, и теперь он ждал суда по возвращении в столицу. Чжао Куанъинь не хотел, чтобы его рана сказывалась на боевом духе войска. Под доспехами виднелись пятна крови. В тех местах, где перевязка была плотно затянута, он превозмогая боль позволял ране открываться снова и снова. Каждый раз, когда Чжао Гуанъи видел, как брат перевязывает рану после боя, его внутренне бросало в дрожь. Но несмотря на ветер и песок, среди тысяч солдат, в сиянии мечей и копий, Чжао Куанъинь продолжал нестись вперёд на коне, словно два дня назад, в лесу, его не окружала кровавая тьма. Чжао Гуанъи заметил, как тот вскинул бровь, и понял: его подозрения не напрасны. Неважно, правда ли это предсказание из «Туйбэйту», или же это просто пустые слова предсказателей — величие и достоинство человека не обманешь. Поскольку император лично возглавил поход, армия Ляо и так была осторожна. Но после того как загадочное предательство было раскрыто, у них вовсе не осталось уверенности. Даже самые храбрые были вынуждены признать преимущество рельефа и климата. Ваньцяогуань был взят. Сунская армия продвинулась ещё на сто ли. Наступила ночь. После захвата первой из трёх крепостей боевой дух был высок. Солдаты собрались вокруг костров, пили, ели и радовались. Чжао Куанъинь немного пил с ними, но Чжао Гуанъи уговорил его уйти:   — Рана старшего брата ещё не зажила. Вино может навредить здоровью.   Чжао Гуанъи всегда был упрямым. В детстве он не любил развлечений, а теперь и вовсе не прикасался к алкоголю и мясу. Он говорил сдержанно и с уважением, и окружающие, поняв, что рана генерала — не шутка, не решались возражать. Они лишь поддержали его слова, утешая Чжао Куанъиня. В конце концов, тому ничего не оставалось, как вернуться. Они шли обратно, когда вдалеке увидели тусклый огонь. Рядом с шатрами пленных находилось место, где держали Ван Жао. — Император мудр, — сказал Чжао Гуанъи, бросив взгляд в ту сторону. — Но, чтобы не подавить боевой дух, он пока не огласил его преступлений.   Чжао Куанъинь долго смотрел и покачал головой.   — Всё же он — мой старый боевой товарищ.  — Гуанъи, принеси-ка вина. Чжао Гуанъи понимал чувства брата и пошёл за вином. Когда он вернулся, Чжао Куанъинь стоял у шатра, где держали Ван Жао, сложив руки за спиной. Вдруг он запел — негромко, но чётко:  «Кто может, пьяным, лежать тысячелетия,   На небесах реветь, как дракон?   Кровь на трёх футах меча,   Путь домой — и не надейся вернуться».  Чжао Гуанъи понял: брат всё ещё помнил старую дружбу. Он передал ему вино и встал в стороне. В шатре раздался громкий смех, но вскоре всё стихло. Ничего больше не сказали. Стража у входа жестом показала Чжао Куанъиню, что вход запрещён. Он не мог ничего сделать. — Ван Жао, я думал, ты подхватишь мелодию, — сказал Чжао Куанъинь, всё ещё стоя у шатра. Внутри послышались слабые звуки, но их заглушил смех где-то вдалеке.   — Сегодня ты в таком положении, что не можешь продолжить нашу старую песню, — добавил Чжао Гуанъи, наблюдая за братом с другой стороны шатра. В свете костра силуэт Чжао Куанъиня казался иным — будто на фоне тьмы ночи он стал совсем другим человеком. Чжао Куанъинь поднял кувшин с вином, сделал большой глоток и, не обращая внимания на струи, стекающие по подбородку, снова заговорил громко:   — Ещё одна чаша за тебя — как в старые добрые времена, когда мы возвращались с победой. Из шатра раздался смех:   — Хорошо, хорошо! Посмотрим, сможет ли твой меч действительно вырубить путь для настоящего дракона.   — Но есть ещё одна просьба, — неожиданно добавил Ван Жао. — Одна просьба перед тем, как всё кончится. Если бы не победа в сражении и не высочайшее благоволение к императорскому указу, разрешающему празднование, эти несколько слов, сказанных в темноте, так и остались бы незамеченными. Но в эту ночь в лагере было шумно, и даже в тени кто-то мог услышать. А если бы слова Ван Жао вышли наружу, Чжао Куанъинь был бы уже мёртв — до Бяньцзина ему бы не доехать. Стража знала, кто такие Чжао Куанъинь и Ван Жао, потому и промолчала. Никто не осмеливался шевельнуть языком. Чжао Куанъинь же не обращал внимания. Он поднял кубок и осушил его, будто в ответ. Ван Жао продолжал: — Моя дочь ещё не замужем. Воспитана с достоинством, не хуже других. Если я не вернусь в Бяньцзин, а Его Величество простит моих родных за прежние заслуги, прошу вас, Чжао… генерал, позаботьтесь о ней в будущем. Чжао Гуанъи, стоя сбоку, лишь горько усмехнулся. Вот он — человек, который до последнего думает о наследии. А ведь, сделай он всего один шаг точнее, и не было бы никаких забот о дочери. Действительно: один генерал — и тысячи костей истлевших. Чжао Куанъинь молчал, опустив взгляд. Стража не выдержала: — Генерал, лучше вернитесь в шатёр. Если кто-то узнает, что мы позволили вам остаться здесь и говорить с ним, это станет большой неприятностью. Чжао Гуанъи понимал, как трудно брату, и попытался увести его, чтобы избежать дальнейшего разговора. Но Чжао Куанъинь лишь швырнул кувшин на землю, усмехнулся и сказал: — Хорошо. И в шатре повисла тишина. Следы вина ещё оставались на столе. Ветер колыхал полог. Чжао Куанъинь посмотрел вдаль. Ночь была безлунной, лишь земля, окутанная мраком, и тишина. Потом он медленно обернулся и произнёс: — Пойдём. И первым направился прочь от места, где держали заключённого. Не прошёл он и нескольких шагов, как из шатра донеслась тихая песня. — Кто сможет улыбнуться и петь, сидя в седле, после битвы? Кто увидит свет в закате, что озаряет пустынные горы? Кто будет один, когда рухнут все империи? Именно в этом и заключалась разница — в одиночестве. Ван Жао понимал: в этом мире, где «одинокий» означает «главенствующий», два волка в одном логове не уживутся. Чжао Куанъинь спокойно шёл к своему шатру. Его тень, отражённая огнём, становилась длиннее. «Ты или я» — всё сводилось к одному. Он вздохнул: ещё один человек ушёл. Кто знает — может быть, завтра уйдёт и он сам. Привычным движением он потянулся за свитком. Словно привык к тому, чтобы видеть пейзажи за пределами стены — пески пустыни, тускнеющее солнце над рекой, холодный северный ветер. Кувшин мутного вина, одна песня, рассеянный дым войны. И в конце — лишь один взгляд назад, в надежду, что весна снова покрасит берега реки Цяньтан в зелень. «Что в этом изображении такого хорошего?» Чжао Гуанъи вздохнул. Он тоже вздохнул. Красота мира — в противоположностях. Та картина была словно дуновение южного ветра в северном шатре. Потому, когда силы иссякали, он любил смотреть на неё. Смотреть на него. После расставания — лишь безграничные горы и реки. И вопрос: когда же наступит полнолуние? В этот момент снаружи раздался окрик: — Указ императора! Завтра вечером снова штурмовать Ицзиньгуань! *** А восточном дворце шестого принца, служанка на кухне получила указание: — Этот отвар нужно подавать с миндальным печеньем и цветами османтуса, иначе госпожа его не выпьет. Поняла? — Да, сейчас принесу, — ответила служанка и поспешила вглубь дома. Лючжу как раз выходила с лекарством — уже третий раз за день. Но едва она появилась, как служанки окружили её, болтая о дорогом шёлке, который господин привёз после собрания. Девушки вертели в руках ткань, любуясь, и не думали расходиться. Лючжу хотела их разогнать, боясь, что шум помешает госпоже. Но в руках у неё был отвар, и она не решалась оставить его без присмотра. Вдалеке мелькнула тень. Думая, что это кто-то из служанок, она обрадовалась помощи. Но, приблизившись, поняла — это Ли Цунцзя, только что вернувшийся с собрания. Лючжу молча отпрянула, глаза её, как у напуганной птицы, метались в разные стороны. В руках — отвар. Услышав, что принесли печенье, она поспешила уйти, опустив голову, с тревогой на сердце. Ли Цунцзя молча прошёл мимо, лишь одним взглядом поняв, что служанка что-то скрывает. Он окликнул: — Лючжу? Та, уже у дверей покоев госпожи, замерла: — А? Да, господин? Пяопэн, стоя позади, едва заметно усмехнулся. Думал, что господин спросит о болезни жены. Но Ли Цунцзя просто сказал: — Ничего. — Это какая по счёту доза лекарства?   — Сегодня третья. Он небрежно протянул свой сложенный веер Пяопэну, стоявшему рядом. Инкрустированная золотом кость веера отразила изумлённое лицо слуги. Ведь ему же велели — как только появится свободная минута, найти Лючжу и разобраться.   В покоях витал тонкий аромат сандала. Ли Цунцзя протянул руку, взял поднос, но даже не взглянул на Лючжу. Спокойным, почти небрежным тоном он бросил:   — Запомни: в следующий раз вечером заранее зажигай сандал перед тем, как сидеть здесь. Ступай.   Лючжу подняла на него глаза, напуганная и растерянная. Из глаз вдруг хлынули слёзы. Но она тут же вспомнила, что госпожа в покоях, и зажала рот рукой, сдерживая всхлипы. Ли Цунцзя, как всегда, смотрел на неё с пониманием. Ласково вздохнув, он сказал:   — Ну что ты, я ведь не ругаю тебя. Не плачь.   Лючжу испугалась, что рыдания услышат в покоях, и хотела было перейти на шёпот, чтобы рассказать обо всём, что произошло той ночью. Но он лишь покачал головой, всё так же мягко глядя на дверь:   — Давай сначала госпожа допьёт лекарство. Ты подожди снаружи. Главное — её здоровье.   Слёзы у Лючжу полились ещё сильнее. Она прижала платок к глазам и, всхлипывая, поспешила прочь.   Служанки, наблюдавшие эту сцену, почувствовали неладное и быстро разошлись.   — Шшш, ведь ещё пару дней назад говорили, что госпожа взволнована и плохо себя чувствует...   Пяопэн махнул рукой — все ушли.   Ли Цунцзя сам взял поднос с лекарством и миндальным печеньем и вошёл, толкнув дверь. Но в этот момент он напрягся — перед ним оказались широко раскрытые, полные страха глаза жены.   Обычно спокойная и сдержанная, она тоже была потрясена. Постепенно взяв себя в руки, он окликнул:   — Эхуан?   Она была одета в простое шёлковое платье цвета бледной сливы, а на поясе — богато вышитый цветок пиона, расцветший в полной красе. Стоя у двери, она смотрела на него, словно он был чужым.   Рука Ли Цунцзя, державшая поднос, сжала его сильнее.   Ему показалось… что она смотрит сквозь него.   — Эхуан, тебе пора принимать лекарство. Пойдём внутрь. Сегодня в императорском дворе всё было спокойно, я вернулся рано.   Он шагнул вперёд, намереваясь зайти в покои. Но Эхуан, будто в ступоре, осталась стоять на пороге.   Ли Цунцзя поставил лекарство на низкий стол, обернулся и протянул к ней руку, чтобы помочь войти. Однако, едва он дотронулся до её плеча, как она вдруг отшатнулась, будто испугавшись, и резко обернулась.   Он тоже вздрогнул, но понимал, что должен сохранять хладнокровие. С привычной улыбкой он протянул руку снова:   — Эхуан? — нежно позвал он. — Что с тобой? Подойди, выпей лекарство.   Эхуан, словно очнувшись, взглянула на миску с лекарством. Сквозь пар, поднимавшийся над ней, разливался горький аромат. Она нахмурилась, вытерла лоб платком:   — Я услышала, что ты вернулся... захотелось выйти навстречу, но, дойдя до двери... вдруг всё поплыло перед глазами... — её ладонь стала потеть, мысли метались, как испуганные птицы, и остановить их она не могла.   Ли Цунцзя улыбнулся, взял её за руку, поднёс миску поближе, зачерпнул ложкой немного лекарства, остудил его, отпил сам и сказал:   — Видишь? Совсем не горько. Выпей.   Эхуан бросила на него взгляд, чуть улыбнулась, взяла миску и выпила, затем взяла миндальное печенье и положила в рот, чтобы заглушить горечь.   — Ты каждый раз так меня ублажаешь, уверяешь, что всё в порядке, а потом заставляешь пить это. Где тут не горько? Потому что ты не пьёшь — тебе и не горько.   Он поставил миску, поднял глаза и увидел на столе у курильницы несколько коробочек с благовониями. В покоях витал аромат сандала, но лишние коробки были свалены прямо рядом.   — Это кто ещё прислал? Пусть Лючжу уберёт их. Зачем держать их тут?   Эхуан обессиленно откинулась на лежанку:   — Не знаю… Я сама не знаю. — голос её становился всё печальнее. — Я понимаю, что теперь ты не тот, что раньше, у тебя важные дела. Когда тебя нет, мне не следует так чувствовать себя… но днём и ночью я не могу успокоиться.   Ли Цунцзя дотронулся до одного из изящно вырезанных ящичков, взял его, сел рядом с ней, открыл крышку — запах сандала сразу же окутал покои. Эхуан глубоко вдохнула и почувствовала, как прояснилась голова. Её лицо стало мрачнее, и, видя, что он рядом, она медленно прильнула к его плечу. Увидев его жёлтые шелковые одежды, она вдруг вспомнила, как сама когда-то красила ему одежды в цвет «небесной воды», вышитый золотом узор гор и рек, а ныне он — принц У, завтра — наследный принц.   Но она всё ещё скучала по саду Лу. Скучала по тому, как он ждал её, когда она красила для него шёлк.   И ещё… кажется, с тех пор она не могла по-настоящему спать.   Красавица, чья красота некогда цвела пышным павлиньим хвостом, сейчас казалась будто потерянной душой. Лениво прислонившись к нему, она вдыхала едва уловимый аромат и не замечала, как слёзы текли по её щекам. На поверхности шкатулки едва просвечивал лёгкий узор дракона, растекающийся, как вода. Ли Цунцзя медленно вертел её в руках, не оборачиваясь, но прекрасно знал — она плачет. — Эхуан, ты боишься? — спросил он тихо. Она молча кивнула. — Боишься, что я исчезну? Она снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — На самом деле… — Ли Цунцзя аккуратно поставил шкатулку. Его голос стал особенно мягким. Он смотрел, как её слёзы впитывались в шёлковую ткань. — Я тоже боюсь. Эхуан вцепилась в его плечи и, сдерживая рыдания, горько заплакала. Он не шевелился, давая ей выплакаться. — Я знаю, о чём ты думаешь, что ты видела и чего боишься. Прятаться от этого бессмысленно. Он ушёл. Просто ушёл. Слова были предельно ясными. Ли Цунцзя слишком хорошо понимал, где у неё болит душа, что тревожило её сердце, почему она снова и снова заболевала. Продолжая так, никто не уйдёт от боли. Нет нужды цепляться за то, что нельзя выразить словами, за то, что скрыто, красиво и даже грешно. Даже если это невозможно, всё равно придётся с этим смириться. Эхуан замерла, услышав эти слова. Он нежно обнял её, ладонью мягко поглаживая по спине: — Эхуан, послушай меня. Чжао Куанъинь… он ушёл. Она судорожно вздохнула, задохнувшись от невысказанных слов, не желая говорить об этом. Она держала себя в руках и не позволяла себе опускаться, не позволяла ослабить хватку — ни для себя, ни для Ли Цунцзя. И поэтому боль оставалась внутри, глубоко в сердце. — Я всё ещё здесь, Эхуан. Даже без этих благовоний, я всё равно здесь. Его голос был тих, но в нём звучала уверенность, способная утешить. Ли Цунцзя всегда был таким — одно его спокойное слово могло вернуть покой. Слёзы Эхуан беззвучно падали на его грудь, постепенно утихая. Она чувствовала лишь усталость — глубокую и неизбывную. Он аккуратно уложил её: — Отдохни немного, Эхуан. Нежно повторяя её имя, он помог ей забыть кошмары, холодные, бесконечные тени, что преследовали её. Казалось, вокруг снова оказались мягкие небесно-изумрудные одежды — как в тот день, когда он увидел её впервые, смеющуюся, с лёгким поклоном. В тот день, солнце после полудня медленно клонилось к закату. Кто-то в далёком прошлом тяжело вздохнул, осознавая, что утраченное не вернуть, и решив притвориться, будто мы всё ещё помним. В углу покоев в курильнице дымился сандал, непрерывно, будто и вовсе не должен был иссякнуть. И сам Ли Цунцзя, уставший после бесконечных встреч и пиров, почти забыл, что тоже устаёт. В эти мгновения они оба снова были юны, полны иллюзий, как прежде. Он утешал её — и себя самого. Под красным балдахином с золотыми нитями расцвёл влажный пион. Когда они проснулись, первое, что увидел он — снова сандаловые благовония. Эхуан мирно спала рядом. Небо ещё не совсем потемнело. Неважно, что случится завтра — Ли Цунцзя решил не думать об этом. Это его вина. И его жена. Он тихо закрыл дверь покоев и позвал Лючжу. Служанка стояла на террасе, опустив голову, и выглядела подавленной. Позади — небольшой пруд с розовыми кувшинками в восточном дворце, за ним — извилистый коридор с колоннами. — Я знаю, о чём вы думаете. Простуда госпожи — не случайна, — сказала она. Ли Цунцзя кивнул и сделал жест рукой: — Я знаю. Поэтому и не собираюсь тебя винить. У госпожи болезнь сердца, а не тела. Это не твоя вина. Лючжу широко раскрыла глаза, вдруг что-то поняв. В голосе её зазвучала мольба: — Ваше Высочество, если вы это понимаете, прошу вас, берите это в расчёт. Госпожа заперта в этом дворце, и от одиночества заболела. А ночью убегает, ищет благовония… потому что вы так любите сандал… И ещё… госпожа ходила в боковой двор… я нашла её там, она сидела и смотрела на росу… Тень от заката легла на лицо Ли Цунцзя, а в его глазах отражалась глубокая, невыразимая боль. Косые лучи солнца окрашивали императорский город в золотисто-розовый свет. Воздух был наполнен лепестками персика, тёплый ветер играл повсюду — и всё же сердца их были тревожны и неспокойны. Вспоминала ли она сад Лу? Раньше он боялся, что она поранит руки, собирая росу, и приказывал слугам аккуратно обрезать шипы с каждого цветка. А теперь эта забота превратилась в иглу, тонкую и острую, вонзающуюся в самое сердце. Она всё ещё видела себя той самой женщиной, что в тот день сияла ярче пиона, но теперь просыпалась среди ночи, теряя покой из-за одного лишь отсутствия аромата сандала. Ли Цунцзя крепко сжал край рукава, слегка покачал головой, давая понять Лючжу, что говорить больше не надо: — Завтра я сам поведу госпожу на прогулку. Никому не говори. Возьмём только троих-четверых слуг. И ещё…   Он бросил взгляд на деревья у пруда, где несколько придворных музыкантов с пипами направлялись куда-то на репетицию.   — Сходи к семье Чжоу и пригласи вторую дочь. Пусть приходит к госпоже. Скажи, что она скучает по дому, потому что недавно переехала. Лючжу кивнула и ушла. Ли Цунцзя медленно пошёл вдоль террасы в другую сторону пруда. За углом стояла небольшая бамбуковая беседка. Несколько придворных певиц сидели там, шептались и смеялись, держа в руках пипы. Они не заметили его приближения. Когда он вошёл, воздух был наполнен едва уловимым ароматом сандала. Иногда трудно понять — правда это или воспоминание. Он прислонился к бамбуку, не оборачиваясь: — Сыграйте что-нибудь. Музыкантши, увидев, как он медленно зашёл внутрь, застыли. Его профиль был невероятно изысканным, движения — спокойными, без следа жёсткости. Они не знали, то ли встать, то ли остаться. В итоге поспешно уселись и приготовили инструменты. Пальцы легко коснулись струн, раздался тонкий, печальный звук. В жёлтом одеянии Ли Цунцзя, будто под покровом ткани, скрывалась южная свежесть, словно весна. Он смотрел на закат над Цзиньлинем, слегка прищурившись. Музыкантши не понимали его настроения, но не могли отвести взгляд, ловя каждый его жест. Пальцы их двигались всё проворнее, и «Циньпиньгуэ» звучала особенно скорбно. *** Примечание переводчика.  Радость мира и гармонии — это название древнего музыкального ритма (词牌 cípái), использовавшегося в китайской поэзии жанра «цы» (стихи, сочинённые под определённую мелодию).   Радость мира и гармонии. Весна наполовину ушла с момента нашей разлуки... С тех пор как ты ушёл — весна на склоне,   Всё, что вижу — сердце рвёт на части.   У ступеней сливовые лепестки, будто снег, —   Смахну с одежды, а они вновь ложатся.   Дикие гуси — но вестей нет,   Долог путь — даже во сне не вернуться.   Горечь разлуки — что весенняя трава:   Чем дальше уходишь — тем гуще прорастает.  Ли Юй (李煜) *** Ли Цунцзя чуть обернулся, слушая их игру, и покачал головой. Нет, это не то. Тогда, в тот день, под навесом, она сыграла всего одну мелодию, и с тех пор только она могла играть на пипе так, как надо. Снова прозвучал вечерний колокол храма Аньдун. Он тихо повернулся, собираясь уйти, но вдруг вспомнил храм, «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»… и резко обернулся, глядя вдаль. Где-то там, на краю горизонта, мелькала яркая вспышка цвета — может, это цветущий абрикос, а может, и не он. Ли Цунцзя спросил у одной из музыкантш, стоявшей рядом с тревогой в глазах: — Скажи, что за цвет на том берегу? Что за место? — Ваше Величество, если судить по направлению и оттенку, это, должно быть, платформа Фэнхуан. Сейчас как раз расцвели абрикосы. — Платформа Фэнхуан…   Человек в изумрудных одеждах, скрытый под пышным золотым узором, вздохнул и медленно ушёл прочь. А пипа всё ещё не решалась замолчать.  «Не приходи весной,   Разрываешь сердце.    Под ногами — снег из лепестков вишни,   Смахнёшь — и снова на плечах.   Посылаю письма с журавлями — нет ответа.   Далёк путь, короток сон.   Моя тоска — как трава весной,   Чем дальше идёшь, тем гуще растёт». Он возвращался в свои покои. Его благородные, почти священные одеяния беззаботно касались пыли, а вдоль террасы, рядом с прудом, оставляли следы влаги, которые он даже не заметил. Закатное солнце действительно было жестоким. Его изящное запястье с тонкими линиями заставило музыкантш замереть в раздумье. Их пальцы всё ещё выводили ту мелодию, что он покинул, не дослушав до конца.   Он уже направился к Эхуан, когда гонец из дворца преградил ему путь: северные войска разбили киданей, отбросив их на сотню ли, и теперь три ключевые крепости висели на волоске.   Сто ли, тысяча… Ли Цунцзя усмехнулся, щедро одарил слуг, но взгляд его невольно ускользнул за горизонт.   Идёшь дальше — и боль всё ещё с тобой. Идёшь дальше — и она растёт. Чем дальше уходишь — тем глубже печаль.  *** 竹影残香归梦远，   旧曲谁同听？   君语未终眉上愁，   一夜春风吹断故人眸。   玉阶孤影灯花瘦，   心事难长久。   金殿深锁问月时，   却道离情更远更难知。 *** Тень бамбука, аромат угасает, сны о доме ушли далеко, Кто теперь слушает старые мелодии? Слова твои не дошли до моей тревоги в бровях, А весенний ветер за ночь стёр из глаз образ любимого. На мраморных ступенях одинокая тень, лампа тускнеет, Сердечные заботы не вечен. В зале, где золото заперто, я спрашиваю луну, Но ответ — разлука лишь глубже и неизвестней. Narinamc