Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Крепость пала — и три перевала теперь в руках победителя. Всего за несколько дней северная армия, выступившая из Цанчжоу, последовательно оттеснила данцев. Мудрый правитель и прославленный полководец — разве не это страшнее всего для врага? К тому же, сами данцы в том сражении вели себя как будто с совестью не в ладу — и в один миг потеряли строй, разрушили свои же ряды. Чжао Куанъинь стоял на башне Угуань, оглядывая поле боя. Вокруг — шум победы, барабаны, гул голосов. Остатки вражеского войска с трудом удерживали строй. Всё было кончено. Просторы раскрывались перед ним, как небесная карта, по которой бушевал ветер перемен. Небо на юге было окрашено в багряный цвет, солнце пылало ярче прежнего. После битвы повсюду — скорбь и разруха. С древнейших времён, победа строилась на костях павших. Даже пленные, сохранившие достоинство, получали посмертный покой — император приказал хоронить их с почестями. Чжао Куанъинь, стоя на вершине, видел, как дым войны всё ещё стелется над землёй. Огни факелов мерцали повсюду, будто звёзды, упавшие в пепел. Он знал это чувство — когда огонь не гаснет, а лишь перерождается. В груди вдруг резко заболело. Его тело, сильное и закалённое годами, уже почти залечило старую рану от меча Ван Жао. Но теперь боль возвращалась — глубокая, неотступная. Когда-то он стоял так же высоко, окружён огнём, но тогда ждал кого-то. Теперь же он ждал не человека — он ждал решения судьбы гор и рек. *** На горе Фэнхуан  — платформа Фэнхуан. Южная красота, сокровище империи. А он, Чжао Куанъинь, не помнил ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни света, что когда-то пронизывал облака. Только на краю неба сгущались тучи. Надвигалась буря. Говорят, Южная Тан хороша.   Но даже в её красоте — таится разлука. Чжао Куанъинь не мог увидеть того, кто стоял вдали — в том самом мире, что уже не принадлежал ему. На платформе Фэнхуан — кто-то всё ещё ждал. Эхуан. Неважно, почему она пришла. Ли Цунцзя всё равно вернулся сюда. Днём платформа оставалась скрытой в тумане. Лишь ветер колыхал листву, издавая тихий, будто шёпот, звук. Последний камень на ступенях был слишком высок, чтобы она могла взойти одна. Он протянул руку — и они поднялись вместе. Она огляделась. Взгляд её внезапно стал спокоен, хотя голос звучал негромко, но чётко, рядом с его ухом: — Я знаю, ты всё это время хотел вернуться сюда. Если бы ты не пришёл, сердечный вопрос так и остался бы нерешённым. Ли Цунцзя вздохнул: — Эхуан… ты никогда не забывала тот день, не так ли? Ты всё помнила, но делала вид, будто это был всего лишь сон. Он пошёл вперёд, не оглядываясь, направляясь к каменной платформе. Эхуан улыбнулась. Он не видел этого, но улыбка была прекрасна — как в тот день, когда они впервые встретились. Иногда в самые скорбные мгновения сердце становится тише. — То, что случилось в боковом дворе, я помню всё. Но я — жена. И, какой бы путь ни избрала судьба, я должна идти по нему до конца. Это был всего лишь сон… — она немного замялась, видя, как он остановился, и поспешила закончить: — Только бы ты жил без сожалений. Ли Цунцзя остановился у самого края каменной платформы. Небо над ним потемнело, свет исчез, оставив лишь мрачные тени. Погода выдалась злая, да и знак не был добрым. На нём — одежды цвета небесной воды, светлые и чистые, будто он и вправду был лишь призраком в памяти. Но в этот миг он вдруг почувствовал — нечто важное вот-вот сорвётся с губ. Эхуан поспешила за ним, едва не споткнувшись, будто почуяла дурное предчувствие. Они стояли рядом. Всё, что осталось между ними — молчание. «Пока небеса не погаснут, ты будешь принадлежать мне».  Слова, высеченные на камне, оставались там, где их никто не сотрёт. Каждая буква — отпечаток души, каждый знак — след глубокой боли. Ли Цунцзя не отводил взгляда от надписи. Его двухцветные зрачки, как у мудреца, дрогнули. В груди вдруг вспыхнули воспоминания, которые так и не дали ему уйти. Он чувствовал, будто его душа разорвалась на части. Даже дышать стало трудно. Он думал, что привел Эхуан сюда, чтобы облегчить её скорбь. Но теперь понимал — это он сам запутался в собственном коконе. Какой иронии полон этот мир. Ли Цунцзя думал, что разобрался во всём, да и Эхуан была женщиной, что видела глубже, чем большинство. Иначе она бы не стояла рядом с ним с самого начала. Он смотрел на следы от меча. Она тоже видела их — каждую черту, каждую рану. Но вот тучи сгущаются, и в один миг апрельский Цзиньлин погружается во тьму. Они стояли на платформе Фэнхуан, и не успели понять — как на них обрушился ливень. Кто сказал, что дождь на юге — мягкий, полный любовных намёков? Теперь он колол, как клинки. Как та ночь, что они провели здесь, в ожидании. Как будто весь мир рушился, заливая весну в реке Цзян. Чёрные облака давили на стены города, словно рушили его. Вдалеке — бесконечная река, но теперь её не разглядеть. Ли Цунцзя стоял в буре, окаменев. Голос его оставался спокойным, почти равнодушным: — Эхуан, пойдём домой. Он хотел обернуться, посмотреть на неё, но не смог поднять взгляд. Длинное платье светлых тонов быстро намокло. Вдруг она резко засмеялась — смех, полный боли и решимости: — Ли Цунцзя, ты теперь всё видишь ясно? Всё отпечатаешь в сердце?  Вода текла по лицу, всё расплывалось в глазах. И вдруг, сквозь шум дождя, она ощутила едва уловимый аромат сандала — и запах браслета, что он носил. Всё перемешалось. Она не могла разобраться в себе, в своих чувствах. Когда она опомнилась, то поняла: вся мокрая, а перед ней — человек, чья фигура теряется в тумане. Ли Цунцзя молчал. Вода стекала с его одежды, но он оставался по-прежнему изысканным, даже под ударами ливня. Одежды стали темнее, цвет глубже. Она бросилась к нему, схватила мокрую ткань, глаза её были полны бури. Он не мог разглядеть её лица. Она же сжимала его сильнее, будто что-то внутри рушилось. Словно в тот миг, когда клинок рассёк воздух, что-то в ней разорвалось. Осталась лишь пустота. — Ты не достоин носить эти одежды! — выкрикнула она, пытаясь оторвать от него ткань.   Воспоминания вновь нахлынули: боковой двор, мужчина с решительным взглядом, смятение, страх.   Что ещё? Она не могла сорвать с него одежды, уши наполнились гулом — не поймёшь, где дождь, где крик. Эхуан прижала руки к голове, пытаясь удержаться, но силы иссякли. Лицо её побледнело, дыхание сбилось. Она не могла больше сопротивляться — и, казалось, потеряла сознание. Ли Цунцзя увидел это и, обеспокоенный, попытался удержать её. — Эхуан? — он поспешил подхватить её, дождь хлестал в лицо, холод пронизывал до костей. — Эхуан, слышишь меня? Он попытался отвести мокрые пряди от её лица, но она резко оттолкнула его руку. — Отойди от меня! — Эхуан, дождь слишком сильный. Пойдём вниз. Он протянул к ней руку, пытаясь увести, но она, не в силах сопротивляться, рухнула в лужу, дрожа всем телом. Она не могла больше себя контролировать. — Эхуан? — он склонился к ней. — Скажи, кто я для тебя? Она вдруг замерла, глядя на него, как будто в памяти всплывали картины, которые она не могла удержать.   — Ты… — Эхуан, посмотри мне в глаза. Скажи, кто я? — Ли Цунцзя произнёс это твёрдым голосом, чётко произнося каждое слово. Ливень хлестал с небес. С вершины горы Феникса, где раньше был виден весь город, теперь не видно ничего. Тучи сливались в сплошной мрак, будто мир снова рождался из хаоса. Гром рокотал, как будто и прошлое, и будущее рушились в этом потоке. Она смотрела на его лицо, не в силах разобраться. Перед ней — мужчина с двухцветными зрачками, с тонкими чертами, намокшими от дождя. Он был всё тем же, но кто он теперь? Кто? Как будто даже его дух не мог быть уничтожен — как тот запах сандала, что не исчезает с годами. Она заплакала. Слёзы, как жемчужины, покатились по щекам. Она протянула руку, как будто хотела коснуться его лица. — Цунцзя… Ли Цунцзя понял — она возвращается к нему. Он вздохнул, оглядываясь. Сзади, вдалеке, уже бежал Пяопэн — он принёс зонт, не зная, что застанет здесь. Ли Цунцзя посмотрел на путь, которым они пришли. Скоро подоспеет помощь. Он медленно потянулся, чтобы снять верхние одежды и накрыть Эхуан, но ткань уже промокла насквозь. Ли Цунцзя опустил руку. И впервые по-настоящему ощутил, как тяжело ему стало. Не из-за дождя, не из-за того, что они оба промокли до нитки. Просто потому, что он поднял глаза и увидел — бездушную, поблекшую пионовую розу.  Настоящая красота — в пионе, но и ему нужна любовь, искренняя и глубокая. Но как бы горделиво ни расцветала эта императрица сада, как бы ни держалась за свою красоту — всё равно слаба. Как может хрупкий стебель выдержать ярость восточного ветра? Ли Цунцзя медленно вдохнул. Воздух был пропитан влагой, холодом, что резал лёгкие. Он посмотрел вдаль, за тучи, и поймал слабый проблеск света.   «А на краю неба — всё ещё можно увидеть весну?» «Цвет небесной воды… Он помнил его». Тот год был особенно мягким. Юг казался таким, будто сама весна влилась в кости. Ручьи текли под мостами, где-то в отдалении звучала флейта. Она стояла одна, в платье цвета весеннего дождя, и играла на пипе, будто разбивая сердце на кусочки. А он стоял под навесом, заворожённый, и, не думая, последовал за ней. И только когда она сняла вуаль, улыбнувшись, он понял — «той ночью он потерял покой». Не хватало слов, чтобы описать, что тогда с ним произошло. А сегодня дождь вернул их к реальности. Оказалось, что даже пёстрая парча любви может замёрзнуть в одно мгновение. Ли Цунцзя крепко прижимал к себе Эхуан, его платье цвета небесной воды было испачкано и промокло.   Она дрожала, хотела прикоснуться к нему, согреться, но смогла лишь запутаться в его волосах.   Холод сковал её, но она всё равно прижималась к его груди, где ещё оставался запах сандала, словно пытаясь вырвать из него что-то важное. Словно в этом объятии была затаённая боль. — Цунцзя… — прошептала она, снова и снова повторяя его имя.   Сколько лет они были мужем и женой — и всё это время она носила в себе эту тайную печаль. Он не отвечал. Его лицо, всегда столь спокойное, теперь было иным. Впервые она видела его таким.   Она улыбнулась, но лицо уже расплывалось перед глазами. — Ты тоже можешь страдать… просто жаль… — прошептала она и медленно потеряла сознание. Ли Цунцзя поддерживал её, чувствуя, как её тело слабеет. Он поднял глаза, взглянул на дождь, на следы меча на камне — чёткие, даже в ливень.   Казалось, они разделяют его на две половины. Внезапно он громко рассмеялся. Так, как не смеялся много лет. Пяопэн, стоя в отдалении с зонтом в руках, не решался подойти ближе. С того дня он больше не видел прежнего Ли Цунцзя — того, что верил в надежду и любовь.  Только сейчас, ощупывая браслет на запястье, он понял: он всё ещё жив. Он осторожно помог Эхуан встать, принял зонт и, не отводя взгляда от следа меча, произнёс:  — Ты действительно жесток, Чжао Куанъинь. Оказывается, заставить меня жить — это больнее, чем убить. Дома Эхуан подхватила лихорадку. За окном ливень всё ещё хлестал. Она дрожала, укрывшись одеялом, но не могла согреться. Лекарство вливалось в неё с трудом, большая часть выливалась обратно. — Просто вышли прогуляться… и вот так вернулись.— Лючжу отвернулась, чтобы он не видел её слёз.   Ли Цунцзя приподнял голову жены и медленно поил её отваром.   Тепло лекарства постепенно вернуло ей сон. Но даже во сне она морщилась, сжимала пальцы.   И в этом сне — всё ещё оставалась боль, которую он не мог унять. Ли Цунцзя сидел рядом, в тишине. Он отослал всех, оставшись один. Во сне Эхуан бормотала его имя. Он протянул руку, взял её за ладонь, но понял — его руки не могут согреть других. Он верил в человеческое сердце, но сам первым предал своё. Браслет на запястье он так и не снял. Теперь он не знал, что чувствует, глядя на него. Пальцами он провёл по его поверхности. Он был сделан по мерке северного человека — на его запястье он был слишком велик. Он прислонился к ложу и попытался снять его — достаточно было просто немного усилия, и он бы соскользнул. Он опустил руку. Снова посмотрел на неё.   И понял: он больше не может быть тем, кем был. Это не так уж и трудно. Если бы я действительно захотел всё забыть, это не составило бы труда. Он чуть сжал другую руку, и браслет соскользнул до ладони, застряв на краю — как будто не решался упасть. Его глаза были тёмными, как разлитые чернила, в них дрожали капли боли. Лючжу тихо вышла, закрыв дверь. Слёзы ещё текли по её щекам. Увидев Пяопэна, она поспешила подойти и потащила его в сторону: — Ты был с ними, расскажи — как так получилось, что они вернулись в таком состоянии?! Пяопэн вздохнул, но приложил палец к губам, призывая к тишине. Но Лючжу уже не могла сдержаться: — Я не боюсь сказать, что принц должен заботиться о здоровье госпожи. Все эти дни было неспокойно, он знал это и всё равно повёл её туда… — её голос срывался. — Я не боюсь ничего. Я сопровождала госпожу с самого детства, и сейчас она… Пяопэн прикрыл её рот ладонью: — Ты слишком много наговорила. Разве принц плохо обращается с тобой? Лючжу опустила глаза. Она знала, что Ли Цунцзя никогда никого не обижал. Но она была одной из служанок, что шла с Эхуан с самого детства, и видеть её в таком состоянии — мокрой, в лихорадке, без сил — было невыносимо. Пяопэн отпустил её и посмотрел на дверь: — Лючжу, я тоже понимаю… Но ты видишь только боль госпожи. А ведь и принц тоже страдает. Просто он не говорит об этом. Лючжу опустила голову и замолчала. Она и сама знала: этот человек всегда улыбался спокойно, с тех самых пор, как она сопровождала госпожу в поместье Ли Цунцзя. Он был тенью — лёгкой, как весенний дождь, знаменитый, но будто ненастоящий. Она знала о придворных интригах, о невидимом давлении, что лежит на каждом, кто рождён в императорской семье. Но он всегда говорил так мягко, как будто весна не кончается никогда. Он был Ли Чунгуанем — легендой, о которой говорили, с двухцветными зрачками, лицом, как у божества, воплощённого в человеке. Многие мечтали хотя бы одним глазком взглянуть на него. Эхуан страдала — и Пяопэн с Лючжу понимали, что нужно сообщить об этом Ли Цунцзя. Но если и он сам носил в сердце боль — кто тогда сможет его утешить? У каждого своё горе. Пяопэн не хотел вмешиваться, не мог и не должен был задавать слишком много вопросов. Но сегодня, на платформе Фэнхуан, под ливнем, он увидел кое-что, что не мог забыть. Как человек, который всегда улыбался с такой лёгкостью, мог носить в себе столько скрытых историй? Что делать, если Ли Цунцзя однажды не выдержит? — Иди, не мешай госпоже, — Пяопэн мягко потянул Лючжу вниз. Всё равно ничего не изменить. Даже если видеть всё это, они не могли ничего сделать. Ведь они не были теми, кто завязал этот узел. Ли Цунцзя сидел у постели, смотря на застрявший на руке браслет. Он не слышал разговора за дверью. Он просто смотрел, но не решался снять его. Не потому, что не мог. Просто он дал обещание. «Носи его, пока жив, — сказал тогда Чжао Куанъинь. — Пока он на тебе, ты должен жить». Тогда глаза Чжао Куанъиня были полны решимости. Такой дерзкий, такой гордый человек хотел, чтобы он жил. Не позволял себе умирать, не позволял быть глупцом. Чжао Куанъинь хотел сказать тому человеку в изумрудных одеждах, что в этом мире нельзя доверять сердцам, что не стоит отдавать жизнь за славу, за любовь. Но в самый последний момент он понял, что у Ли Цунцзя ещё осталась душа ребёнка — и потому он поверил. Потому Чжао Куанъинь не хотел, чтобы он умирал. «Если я жив — ты тоже должен быть жив. Пока я не сниму этот браслет, никто другой не должен касаться его», — сказал тогда Чжао Куанъинь. Ли Цунцзя молча кивнул. И в груди его вдруг стало тепло. Тогда Чжао Куанъинь искренне желал ему жить. Не ради власти, не ради славы. Просто потому, что в тот момент он искренне хотел, чтобы этот человек остался жив. И эта надежда согревала его. Он до сих пор помнил, как в тот день его сердце стало спокойным, и как он, наконец, обнял Чжао Куанъиня в ответ. Помнил, как впервые за долгое время почувствовал себя живым. Предел человеческих чувств — в том, чтобы выдержать. Он ослабил пальцы, чуть качнул запястьем — браслет снова лег на место. В памяти вспыхнули те дни, что были слишком ярки, слишком живы, чтобы отпустить их. «Нужно терпеть».  Ли Цунцзя всегда держал слово. Он дал обещание — и теперь должен был идти вперёд. В груди поднималась волна чувств, но он не мог остановиться. Нужно было идти дальше, несмотря ни на что. Даже если времени на отдых почти не оставалось. Вскоре после этого в восточный дворец прибыл императорский гонец. Северная армия одержала великие победы, разгромив данцев и взяв три ключевые крепости. Возможно, совсем скоро они вернутся в столицу. И первым делом придётся решить вопрос о торговле соли между югом и севером. Отец намеренно поручил ему это дело, чтобы испытать. Даже если титул наследного принца пока не был официально объявлен, все в императорском дворе знали — это лишь вопрос времени. Новый наследник должен был доказать свою значимость. Ли Цунцзя должен был явиться во дворец завтра. Солнце клонилось к закату. Времени в жизни было мало, но столько всего, что не хочется делать, а приходится. Пяопэн смотрел, как он принимает указ императора, и вздыхал. Принц был охвачен заботами, а его жена всё ещё лежала в постели с высокой температурой. Но Ли Цунцзя всё равно сохранял спокойствие и достоинство. Это тяжёлое бремя не спасёт мир, но зато принесёт спокойствие многим. Такая способность вовсе не заслуживает зависти. Дождь пошёл на убыль, небо постепенно прояснилось. Ли Цунцзя лично проверил лекарство для Эхуан. Всё вернулось к обычному ритму. Не было больше ни боли, ни отчаяния. Он снова улыбался так же мягко, как весенний ветер. Если уж судьба определила путь, остаётся идти шаг за шагом. *** В это время в главном шатре армии Чжоу шли оживлённые совещания. После взятия трёх крепостей неожиданно обострилась старая болезнь императора. Чжао Куанъинь обеспокоенно сказал: — Ваше Величество, старая рана от стрелы всё ещё даёт о себе знать. Если вы будете продолжать так, здоровье может серьёзно пострадать. — Это пустяки. Зачем так волноваться? — император, как всегда, был непреклонен. Он не хотел показывать слабость. Но Чжао Куанъинь видел всё: спешиваясь с коня император страдал от боли, но перед тысячами воинов держался так, будто ничего не случилось, не желая омрачать свою славу. Чжао Куанъинь смотрел на карту, на которой были обозначены важнейшие крепости. Он нахмурился. — Прошу, дайте отсрочку наступления на Инчжоу. Если Ваше Величество усугубит своё состояние, боевой дух армии упадёт, и последствия будут непредсказуемы. Но император ударил по столу: — Больше ни слова! Не зовите лекарей. Температура воздуха росла, а это было особенно опасно для ран. Чжао Куанъинь хотел было возразить, но вдруг получил от императора срочное письмо, присланное издалека. В нём сообщалось, что новый шестой принц южного государства, Ли Цунцзя, получил титул принца У и временно назначен в Восточный дворец. — Чжао Куанъинь, ты бывал в Цзяньане. Расскажи, каков этот человек? Чжао Куанъинь немного замялся: — Я его видел. Но не знал… что вы хотите услышать?  — Каков его характер? Чжао Куанъинь сразу понял: император, скорее всего, хотел знать, представляет ли Ли Цунцзя угрозу. С назначением в Восточный дворец он становится кандидатом на престол. Пока южное государство не подчинено, выбор наследника — вопрос жизни и смерти. Примером был Ли Хунцзи — если бы он не умер случайно, Чжао Куанъиню пришлось бы самому решать, как с ним поступить. Амбиции — вещь опасная. — Ли Цунцзя — человек тонкой души, поэт. Он унаследовал от отца талант к стихам, хорошо разбирается в живописи и каллиграфии. У него широкие познания, но он не склонен к политике, — постарался сказать Чжао Куанъинь просто, не скрывая, но и не выдавая лишнего. Император усмехнулся. — Так и есть. Похоже, только Ли Хунцзи был исключением в семье Ли. — Завтра наступаем на Инчжоу, — твёрдо заявил император. Решение было принято. *** Дождь бьёт по черепице, сон уже не настоящий Ветер с гор, дождь на лице,   Сердце в пепле, мысли в мгле.   Она спит — но сон её тревожен,   А я всё ещё в тени, где была ты. Когда-то я пел для неё,   Слова струились, как весенний дождь.   Теперь — лишь молчание, глубокое, как река,   И имя, что тонет в звуке шагов. Один взгляд — и всё понятно стало.   Ты не вернулся.   Я не ушёл.   И снова мы — в этом вечном ожидании,   Где любовь — лишь эхо в горах. Деревянный браслет всё ещё на мне,   Холоден, как обещание.   Ты сказал: «Пока я жив — ты должен жить.»   Но разве жизнь — не пыль на ветру? Теперь я — император,   Но не в сердце, не в душе.   Я — лишь тень, склонившаяся над рекой,   Где утонули весна и всё, что было. *** 冷雨敲打瓦檐, 梦境已非真实。   山风拂面，冷雨纷飞，   心已成灰，思绪沉暗。   她沉睡——但梦境不宁，   而我仍伫立，在你曾驻足的阴影里。   我曾为她轻吟浅唱，   词句如春雨流淌。   如今——唯有沉默，深似江河，   你的名字，湮灭在足音中。   一眼之间，万事洞明。   你未曾归来。   我未曾离去。   我们再度困于永恒的等待，   爱不过是群山间的回响。   木镯仍系腕间，   冰冷如未践的誓言。   你说："只要我活着，你就必须活下去。"   可生命岂非风中尘埃？   如今我贵为君王，   却非心灵之主宰。   不过是俯身河畔的残影，   看春与往昔，俱沉水底。 Narinamc