Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Утром принца У пригласили ко двору. Вдалеке всё ещё слышалась тень уходящей музыки. «Аромат лотоса исчез, листья пожелтели,   Ветер с запада веет тревогой над рекой.   С годами блекнет красота,   Невозможно смотреть на неё.   Под тонким дождём во сне я видела далёкий пост,   В башне затихла мелодия бамбуковой флейты.   Сколько слёз, сколько боли —   Я опираюсь на перила, не зная ответа.» Холодные, как лёд, каменные перила.  Дворец Цзиньлин. Два дня назад шёл дождь, и на черепичных карнизах ещё держались капли воды. Слуги провожали Ли Цунцзя к залу Вэйян. — Его Величество давно ждёт принца У, — сообщили ему. У входа стоял музыкант с цинем в руках, рядом — танцовщицы в багряных платьях и с золотыми украшениями в волосах. Только что закончился пир, и, увидев, как к залу приближается принц, все склонились в глубоком поклоне. Ли Цунцзя чуть улыбнулся, учтиво кивнул. Несколько музыкантов, вставая, не удержались от любопытства и бросили взгляд на его фигуру в жёлтом одеянии с изображением дракона. Его тонкая, почти воздушная осанка, несмотря на парадную одежду, не оставила равнодушной ни одну из танцовщиц. Кто не знает Ли Чунгуана — того, чьё имя сияет ярче других? Войдя внутрь, он увидел отца, восседающего на троне дракона в императорском облачении с чашей вина. Пир только что закончился — музыканты ушли, и в зале повисла тяжёлая тишина. Увидев сына, император хотел заговорить, но закашлялся. — Вчера прошёл дождь, но ветер ещё холодный. Прошу, берегите себя, Ваше Величество, — сказал Ли Цунцзя, обеспокоенный бледностью отца. Император улыбнулся и поставил чашу с вином: — Всё же ты, Цунцзя, заботишься о родителях. Остальные лишь знают, как развлекать меня, а лекари приходят и уходят, лишь меняя лекарства. В дождливые дни особенно чувствуется боль в груди. Ли Цунцзя вздохнул: — Отец… Он хотел сказать что-то утешительное. После смерти старшего брата, принца Хунцзи, император стал заметно стареть. Возможно, его сердце было ранено, и болезнь — лишь отражение горя. Но отец не стал слушать его: — Не будем говорить много. Вот, посмотри на эти донесения. Особенно — по делам соли. Юг и север должны вновь наладить торговлю. Кого-то нужно отправить в Северный дворец, чтобы договориться о деталях. Он сделал паузу и тихо спросил: — Ты знаешь, почему я всё ещё не назначил наследника? Ли Цунцзя кивнул. Он знал, что отец всё ещё скорбит. — Это ради меня? — Я понимаю, что это опасно. Но ты — единственный, кто может временно удержать баланс. Ли Цунцзя невесело усмехнулся. Он знал, что не сможет унять раздоры. Всё это — тень власти, и он — лишь следующая её жертва. — Я поручаю принцу У вести переговоры о соли между югом и севером. Если ты справишься, твой титул в Восточном дворце станет законным. Ли Цунцзя молча принял указ. Как только указ был подписан, оставалось лишь ждать, когда север назначит своих посланников. Он быстро просмотрел несколько донесений — северная армия, пройдя через три перевала, уже подходила к Инчжоу. Пока всё шло хорошо. Ли Цунцзя вздохнул. Несколько дней он старался не думать о походе на север, но чем больше отводил взгляд, тем сильнее мысли о войне и о человеке в бирюзовой одежде возвращались. Он слышал о сражениях лишь из донесений, но в этот момент, держа в руках бумагу, почувствовал её тяжесть — как будто взвалил на свои плечи весь мир. Ли Цунцзя возвращался домой к вечеру. Дел было много, но раз на севере сейчас не до юга — можно и подождать. Единственное, что его тревожило, — болезнь Эхуан. Он должен был быть рядом, но чем сильнее он этого хотел, тем дальше от неё оказывался. Вернувшись в Восточный дворец, он, как обычно, попросил Лючжу принести смену одежды. Он не любил парадные одеяния, поэтому она всегда заранее готовила ему другие. Но сегодня её не было. Пяопэн несколько раз окликнул — без ответа. В итоге он сам пошёл к шкафу, достал изумрудные одежды, пропитанные ароматом сандала. — Где Лючжу? — наконец спросил он. — Не видели, — ответил Пяопэн, озабоченно оглядываясь. — Я несколько раз звал — её нет. Ли Цунцзя нахмурился и направился в покои Эхуан. «Небеса…» Ли Цунцзя нахмурился. Он собирался переодеться, но вспомнил: Эхуан ещё не поправилась, и он не знал, прошёл ли у неё жар. Не хотел её тревожить — потому велел Лючжу принести одежду и переоделся за расписной ширмой, чтобы не шуметь. Он говорил тихо, боясь нарушить тишину. За перегородкой мерцали свечи — день клонился к вечеру. Он двигался бесшумно, как всегда. — Странно, как здесь тихо. Где Лючжу? Почему её нет в покоях? Пяопэн принял снятые одежды и прислушался: — Ваше Высочество, простите. Лючжу, наверное, пошла за лекарством. Не может быть, чтобы она просто так ушла. Ли Цунцзя уже собирался сказать, что даже уходя, она должна была кого-то оставить при госпоже, как вдруг услышал шаги за ширмой. Пяопэн тоже услышал и заговорил тише: — Лючжу! Ты заснула или что? Принц вернулся, тебя уже не раз звали… Если бы Лючжу услышала, она бы поняла, что её зовут помочь с переодеванием. Но шаги не остановились. Кто-то шёл, не отвечая. Ли Цунцзя был в нижних одеждах, рука его протянулась к одежде цвета «небесной воды». И вдруг из внутренних покоев вышла женщина. Пяопэн застыл на месте — кольцо, снятое Ли Цунцзя с пояса, выскользнуло из его пальцев и с глухим стуком упало на пол. Он не знал, что делать: кланяться или подобрать упавшее. Увидев, что кто-то вошёл, Ли Цунцзя замер. На пороге стояла девушка в изумрудно-зелёном платье, прикрывая рот платком, с игривой улыбкой на лице: — Господин, зачем вы так тайком переодеваетесь? Почему не вошли прямо в покои? Нюйин стояла перед ним, не опуская взгляда. Пяопэн поспешил сунуть одежду принцу и потянул барышню обратно: — Вторая госпожа… э-э-э… так нельзя, — неловко пробормотал он. Девочка же оставалась наивной и не понимала, почему её так резко остановили: — Из-за чего ты так испугался? Разве господин похож на женщину, которую нельзя увидеть нагой? Я просто услышала голоса и вышла посмотреть — он же не раздет! Сказав это, она вдруг замялась. Потом вспомнила: Ли Цунцзя стоял с распущенными волосами, нижние одежды были расстёгнуты — и впервые за всё время она увидела его не идеальным, не отдалённым, а… почти человечным. Иногда он казался слишком нереальным. С самого детства она знала его — всегда собранного, как будто за тонкой завесой. То, как он двигался — легко, как тень, будто растворяясь в аромате сандала — всё это делало его почти нереальным. А теперь она застала его в самый обыденный момент — и это почему-то тронуло её до глубины души. Она молча смотрела на ширму, потом, сдерживая смех, осторожно бросила взгляд на перегородку. Через некоторое время Ли Цунцзя уже был в изумрудных одеждах. Как обычно, он улыбался, выйдя из-за ширмы — ни капли смущения, ни намёка на неловкость. Он раскрыл веер. Только волосы ещё не были собраны — Пяопэн вспомнил, что держал его головной убор, и мысленно выругался: «Какой же я неуклюжий! Вторая госпожа ещё молода, зачем я вдруг испугался так?» Ли Цунцзя видел его замешательство и улыбнулся — он понимал, что Пяопэн переживает зря. Для него Нюйин была всего лишь ребёнком, не злостным, а скорее наивным. Пяопэн наконец взял себя в руки, но вдруг заметил, что госпожи в покоях нет. Это встревожило его ещё больше. Нюйин между тем подошла с чашей чая: — Господин, вы только что вернулись из дворца? Сестра почувствовала себя лучше после полудня, увидела меня и обрадовалась. Мы немного прогулялись в саду — и она поела чуть лучше. Ли Цунцзя вспомнил: он действительно просил Лючжу привести Нюйин, чтобы развлечь Эхуан. Но после вчерашнего дня на платформе Фэнхуан всё вылетело у него из головы. Он отпил глоток ароматного чая: — А где теперь сестра? — Лючжу сопровождает её. Пошли за пипой. Ли Цунцзя нахмурился. Он знал, что Эхуан ещё не оправилась после болезни. Даже выход из покоев мог быть опасен. Пяопэн молча сжал кулаки — снова Лючжу ушла, оставив госпожу без присмотра. Нюйин, словно почувствовав его тревогу, покачала головой: — Я пыталась её остановить, но вы же знаете сестру. Её пипа — как дитя. Она всегда берёт её сама и сама убирает. Ли Цунцзя молчал. Он знал — это правда. — Значит, вы остались здесь ждать её? Нюйин кивнула, всё ещё немного смущённая, но стараясь держаться спокойно. — Да, я как раз собиралась подрезать фитиль свечи, когда вдруг услышала, как кто-то вошёл. А потом за ширмой кто-то шелестел одеждой, будто тайком что-то делал. Вот и… Она не успела закончить — внезапно рассмеялась, глядя Ли Цунцзя прямо в глаза, совершенно не стесняясь: — Зять, у вас такие красивые запястья… жаль, что вы носите такой простой деревянный браслет. Он вам не идёт. Ли Цунцзя не понимал, почему все так часто обращают внимание на его запястье. Нюйин была не первой. Он интуитивно взглянул на него, но в этот момент она, в своём зелёном платье, потянулась к нему рукой. Он инстинктивно отступил на шаг. Девочка удивлённо нахмурилась и наклонилась, чтобы рассмотреть браслет поближе. — Ах, что же такого, что нельзя трогать? Просто деревянный браслет. Вы его так бережёте — это сестра вам подарила? — Нюйин! — Ли Цунцзя повысил голос, чем напугал её. Она поспешно выпрямилась, стараясь выглядеть покорной: — Отец сказал, что вы скоро станете наследным принцем, и сестра тоже изменится. Он предупреждал меня, что теперь я не могу быть такой же свободной, как раньше… — она говорила всё тише, и в голосе её проскальзывали обида и ранимость. Ли Цунцзя не хотел её обидеть. Он просто не хотел, чтобы кто-либо прикасался к браслету. Поняв, что был слишком резок, он смягчил тон: — Ты уже выросла, научилась заставлять меня чувствовать себя виноватым. Он поставил чашу, вдруг осознав, что волосы его всё ещё распущены — это не подобает его положению. Он протянул руку к Пяопэну, чтобы тот помог собрать их, но Нюйин вдруг опередила его, взяв гребень и подойдя ближе. — Зять, можно я помогу? Ли Цунцзя улыбнулся, но покачал головой: — Нюйин, не шали. Это не игрушка. Просто лента и кусок белого нефрита — ничего особенного. Но девочка, всё ещё полная живости, не сдалась. Она была ярче, чем её сестра, и в ней было больше непосредственности, свойственной детям. Ли Цунцзя, с распущенными волосами, стоял перед ней, его двухцветные зрачки казались тёмными, как чернила, а профиль — чистым, как нефрит, освещённый мерцанием свечи. Нюйин пыталась прочитать в его глазах что-то, но не смогла. Он был для неё загадкой. Пяопэн поспешил вмешаться: — Вторая госпожа, это не подобает. Позвольте мне. Но Нюйин не отпускала ленту. Золотой край развевался, белый нефрит слегка покачивался. Ли Цунцзя вдруг улыбнулся — тонко, почти насмешливо, но в этой насмешке не было злобы. — Пусть попробует, — сказал он, мягко откинув волосы, из которых вновь поднялся слабый аромат сандала. Руки Нюйин дрожали — она боялась прикоснуться к его волосам. Ли Цунцзя улыбнулся шире. Он знал, что девочка смотрит на него с восхищением, и потому решил немного подразнить её, чтобы она поняла — даже самые заветные мечты могут быть слишком близки, чтобы быть настоящими. Нюйин, прикусив губу, наконец коснулась его волос. Внутри неё поднялась волна трепета. Как мало людей в этом мире могли прикоснуться к такому человеку, как он? Она аккуратно собирала его волосы в узел, когда в покои вошли Лючжу и Эхуан. Нюйин замялась — не знала, продолжать или остановиться. Её взгляд встретился с глазами сестры. Ли Цунцзя вдруг почувствовал раздражение. Опять совпадение, опять неловкость. Он не хотел, чтобы Эхуан думала о чём-то не том. Ли Цунцзя резко встал. Волосы рассыпались, белый нефрит упал и раскололся надвое. Эхуан, держа в руках пипу, стояла спокойно, как будто ничего не произошло. — Цунцзя, — улыбнулась она, подходя ближе. Он протянул руку, чтобы взять её за ладонь. Она позволила, но сказала: — Ты что, боишься моей сестры? Ты и вправду позволяешь ей так себя вести? — Она бросила взгляд на осколки на полу. Пяопэн поспешил убрать их. Он сжал её руку, чувствуя, что она уже не такая холодная: — Значит, жар прошёл. Эхуан заметила, как Нюйин смотрит на них, и слегка покраснела. Она выдернула руку: — Всё в прошлом, — сказала она. Ли Цунцзя промолчал. Он знал, о чём она говорит. Эхуан села на ложе, взяла пипу и предложила Нюйин сыграть одну из старых мелодий — те, что они слушали в детстве. Сёстры заговорили, а Ли Цунцзя вышел. За окном дул прохладный ветер после дождя, лаская ветви деревьев. Он вдруг вспомнил, что забыл закрыть окно, и медленно направился обратно. Он вышел, но, пройдя немного, заметил, как Нюйин возится в углу с курильницей. Эхуан увидела его и сказала: — Она не любит сандал. Я велела потушить его — вечером снова зажжём. Ли Цунцзя кивнул и подошёл, чтобы поправить одеяло на её плечах, прежде чем уйти. Убедившись, что он действительно ушёл, Нюйин тихо вздохнула. Пипа больше не звучала — она не хотела играть. Эхуан пыталась её развлечь, спрашивая, что случилось. — Кто тебя обидел? Нюйин бросила взгляд в сторону и ответила: — Зять действительно любит одну лишь тебя, сестра. Какая же у тебя счастливая судьба. Эти слова она слышала слишком часто. Все вокруг говорили об этом, и Эхуан невольно усмехнулась — если повторять что-то достаточно долго, даже ложь начинает казаться правдой. Она верила. Всегда верила. Даже теперь, даже если это стоило ей слишком многого. Пока он улыбался — пусть и редко, пусть и едва заметно — она могла верить. Все они были немного безумны. — Что случилось? — осторожно спросила Нюйин, почувствовав её горечь. Эхуан покачала головой: — Ничего. Просто в последнее время я всё время чувствую какой-то странный аромат. Нюйин радостно схватила ароматический мешочек, висевший у сестры на поясе, и поднесла его к носу: — Может, это от него? Эхуан кивнула: — Странный запах. Не совсем аромат. Нюйин тоже понюхала: — Почему не аромат? Мне он нравится. Я специально нашла такие редкие травы, чтобы подарить тебе. Не дам его никому другому. Эхуан улыбнулась и погладила сестру по волосам. Как она выросла. Раньше сидела смирно, учила ноты, а теперь уже стала такой же красивой, как и она сама. — Нюйин, тебе скоро четырнадцать. Помнишь, как раньше ты всегда просила, чтобы я играла тебе на пипе? — Конечно, — ответила она, но вдруг замялась, рассматривая мешочек. На нём был вышит пион — аккуратно, красиво. Эхуан всегда носила его с собой, как драгоценность. Пальцы Нюйин слегка дрожали. — Скажи мне, сестра, разве у нашей второй госпожи нет никого, кто бы ей нравился? Эхуан знала, что девочка уже должна учиться придворным манерам. Нельзя быть такой свободной вечно. Нюйин аккуратно завязала мешочек на поясе Эхуан. — Я не такая, как ты, что может очаровать целую страну. Зачем мне думать об этом? Такой взрослый тон. Эхуан даже удивилась. — Отец всегда говорит, что ты умнее меня. Почему же ты сегодня такая грустная? Нюйин задумалась, потом вдруг спросила: — Сестра, а как ты себя чувствовала, когда впервые увидела его? Эхуан задумалась, потом улыбнулась, опустив глаза. Одно лишь воспоминание — и лицо её потемнело. Нюйин смотрела на мешочек, и внезапно её пальцы сжались, как будто она больно укололась. — В тот момент… у меня была только одна мысль, — Эхуан не смогла сдержать смеха. — Я подумала, что он вовсе не такой уж страшный, как о нём говорили. Она думала, что Эхуан расскажет что-то величественное. Что её сердце сжалось в тот самый момент, когда она впервые его увидела. Что её дыхание перехватило, что её мир изменился. Но вместо этого — просто слова: «Он не такой уж и страшный». С самого рождения она жила в тени Эхуан. Отец говорил: «Учись у сестры, будь как она». Эхуан играла на пипе, как богиня, а Нюйин — как обычная барышня. Все знали, что невеста шестого принца — красавица, а кто помнил о младшей сестре? Именно это и заставило Нюйин по-настоящему расстроиться. Потому что первая встреча — это не её воспоминание. Эхуан, всё ещё держа пипу, вдруг вспомнила: — А ты что хотела сказать? Нюйин покачала головой: — Ничего. Имя Ли Цунцзя вызывало у многих мысли о величии, о цветении, о том, как небеса теряют цвет перед красотой. Но только Эхуан могла снять вуаль и улыбнуться ему, не склоняясь, не сгибаясь. Только она могла стоять рядом с ним — не как влюблённая женщина, а как равная. Ли Цунцзя не нуждался в восхищении. Он искал покоя, и Эхуан была тем, кто мог его дать. А Нюйин с самого начала смотрела на него снизу вверх — с восхищением, с болью, с чем-то, что она не могла отпустить. В этот миг из-за окна донёсся звук струн — холодный, редкий, будто снежинки. Он слился с ветром, с падающими лепестками. Эхуан не сказала ни слова, только взяла пипу и ответила на него. «Волосы растрепались, вечерняя прическа распалась,   Брови, как отдалённые горы, сжались в тоске.   На кого опирается щёка, белая, как весенняя спаржа?   Для кого она плачет, одиноко опираясь на перила?» «Для кого эти слёзы, кто видит её страдание?» Ли Цунцзя аккуратно прикоснулся к струнам — звук мгновенно оборвался. Его изумрудная тень медленно поднялась, взгляд устремился к небу: — Лекарство для госпожи уже готово? Пяопэн кивнул: — Я позову Лючжу, чтобы принесла его. Он смотрел на новый цинь. Как бы он ни хотел, он не мог заменить ему «Сянцюань» — тот, что знал его сердце. Он верил, что у инструментов тоже есть душа. И если душа будет осквернена, лучше разбить его вдребезги. Вокруг стояла тишина. Он бездумно провёл пальцами по струнам. Кто-то когда-то пообещал найти для него ноты к «Танцу радужных одеяний и перьевых шлейфов».  А слова Чжао Куанъиня всегда были такими, что верилось без сомнений. Например, когда он сказал: «Ты должен жить».  *** Вдали, в небе, раздался грохот копыт. Инчжоу уже близко. Десять тысяч воинов и военачальников двигались на север. Чжао Куанъинь следовал позади императора Чжоу Ши-цзуня Чай Жуна. Внезапно император качнулся в седле.   С грохотом он упал с коня.  Великая империя рухнула в одно мгновение. *** Тени падают длиннее, чем дневной свет,   Сердце — словно луна в облаках:   То мелькает, то скрывается,   То кажется близкой, то вовсе исчезает.   Сандал горит, но дым холоден,   Слова звучат, но сердце молчит.   Один шаг — и всё изменится,   Но кто решится сделать это?   Дворцы — как ловушка из золотых нитей,   Любовь — как струна, что вот-вот порвётся.   Один смеётся, другой молчит,   А третий ждёт — не зная кого.   Ветер с севера несёт дождь,   Как слёзы небес над разбитыми обещаниями.   Что останется, когда танец окончится?   Только пустой зал и эхо шагов.   *** 阴影比白昼更长，   心如云间月：   忽明忽灭，   似近却远，终至无踪。   檀香燃尽烟犹冷，   言犹在耳心已沉。   一步踏出乾坤变，   谁人敢为此决断？   琼楼金丝成囹圄，   情似危弦将绝音。   或笑或默或伫立，   未知所待是何人。   北风挟雨拂面来，   似天泣碎诺如埃。   舞终人散余何物？   空庭寂寂踏声回。 Narinamc