Глава 46. Знатные особы любуются цветами
27 июля 2025 г., 17:44
Прошла половина месяца.
На Циньхуай всё так же струились туманные воды, а на разукрашенных лодках звучали песни и смех певиц — лёгкий ветерок колыхал росу, и мелодии были нежными, как шёпот осени.
На севере царили пыль и ветер, а под южными карнизами тихо журчали ручьи, и мостики не ведали о суровой северной отваге.
Но кто знает, как Небеса жалеют тех, кто полон решимости?
Летнее пекло стояло неумолимо, и он, как и все воины и полководцы, не знал ни дня, ни ночи покоя. Старые раны на ноге императора Чай Жуна, полученные в прежних битвах, из-за постоянных трудов на поле боя вновь разошлись и начали гноиться.
Чжао Куанъинь неоднократно пытался уговорить его отдохнуть, но тот упрямо молчал, терпел боль — и теперь состояние стало критическим. Температура не сбивалась уже несколько дней.
Войска Чжоу продолжали преследовать врага. Когда вдали показался город Инчжоу, боль в ноге стала невыносимой. Чай Жун содрогнулся, потерял сознание и упал с коня. К счастью, Чжао Куанъинь был начеку — он мгновенно перенёс императора в повозку и приказал всем молчать об этом.
Лишь когда прибыл придворный лекарь, стало ясно: лихорадка длилась слишком долго, а рана, не очищенная вовремя, была в опасном состоянии. Продолжать руководить походом он больше не мог.
Сознание императора оставалось ясным. Он срочно вызвал Чжао Куанъиня, приказал взять на себя командование армией и непременно захватить Инчжоу.
Так Чжао Куанъинь получил полный контроль над войсками. Победа принесла бы ему славу, превосходящую даже славу императора, но это лишь показывало, насколько тот ему доверял. Чжао Куанъинь без лишних слов принял указ и ушёл. Взять Инчжоу, а затем и Ючжоу — было важнее, чем притворно отказываться от власти.
Когда были освобождены семнадцать уездов, три перевала и три округа, принадлежавшие Ляо, Ли Цунцзя как раз сжигал благовония в доме советника Ханя.
В зале Гуйтань стояли редкие ароматные деревья. Воздух был прозрачен, как вода в горном источнике. Ли Цунцзя легонько поднял пальцы — тёмный кусочек древесины с лёгким всплеском упал в воду и медленно пошёл ко дну.
— Это только что привезённое сандаловое дерево, — пояснил Хань Сицзай.
Ли Цунцзя задумался:
— Господин Хань, вы когда-нибудь видели особые сорта сандала из чужих земель?
Хань Сицзай улыбнулся:
— Если говорить о сандале, то как я, старый слуга, осмелюсь сравнивать свои познания с вашими, принц? Разве есть в Поднебесной такой редкий сорт, о котором вы бы не знали?
Ли Цунцзя тоже улыбнулся:
— Из резиденции Чжоу мне принесли одну диковинку — действительно невиданную ранее. Аромат у неё особенный. Я заметил, что госпожа постоянно носит её с собой, возможно, ей понравилось. Но потом я искал её и не смог найти.
Хань Сицзай не стал расспрашивать:
— Я присмотрюсь. Если попадётся что-то необычное — обязательно отправлю в Восточный дворец.
Ли Цунцзя лишь помахал рукой:
— Я просто вспомнил. Не стоит труда.
Хань Сицзай взял маленькую нефритовую чашу, слегка покачал её, наблюдая за цветом древесины, и сказал:
— У ароматов тоже есть свойства. Если смешать противоположные по природе вещества, они не успокоят разум, а наоборот — могут вызвать недомогание.
Ли Цунцзя поднёс сандал к огню. Вскоре по залу разлился насыщенный, сильный аромат — горьковатый, с оттенком дыма, как память о далёком костре.
— Горько-острый запах. Действительно высший сорт, — заметил Хань Сицзай, наливая вино.
— Хотя я и веду беспечную жизнь, кое-что всё же знаю. Неужели Ваше высочество скоро будет встречаться с послом северной династии?
Ли Цунцзя сделал глоток, и вдруг поставил чашу.
Красное вино замерло, как кровь на лезвии.
— Я больше не пью «Цинхуань».
Хань Сицзай внимательно посмотрел на фарфоровую чашу, потом — на него. В конце концов покачал головой:
— В вашем сердце слишком много горечи. Жизнь не должна быть такой тяжёлой.
Он, конечно, имел в виду старые воспоминания, которые Ли Цунцзя не мог отпустить. В борьбе за престол гибнут тысячи, это неизбежно. Мёртвые не воскреснут. Горе — естественно, но если душа долго не может найти покоя, такой человек не подходит на высокий пост, чтобы умиротворять волнения.
При виде «Цинхуань» перед глазами встали образы, которые Ли Цунцзя старался забыть. Чем сильнее он от них бежал, тем чаще они возвращались. Он вздохнул:
— Я действительно не достиг подлинного освобождения. Ладно, господин Хань, вы заговорили о делах империи, есть ли у вас для меня совет?
Хань Сицзай допил вино, помолчал:
— Потерянные земли к северу от реки — чрезвычайно важны. Император Чжоу — мудрый правитель. Он непременно попытается сначала завоевать сердца народа. Поэтому ключевой момент — восстановление торговли, особенно соли.
Это дело не простое, но и не слишком сложное. Эти земли уже принесли дань северной династии, они больше не принадлежат югу. Не стоит поддерживать с ними слишком тесные связи, чтобы не пробудить в народе старые чувства. Но и полностью разрывать торговые отношения — плохо: потеряем огромные доходы.
Все решения — в ваших руках. Успех или провал — и народ, и двор будут следить за каждым вашим шагом. Восстановление торговли между югом и севером — вопрос огромной важности. А для вас самого — это ключ к титулу наследного принца.
Ли Цунцзя смотрел, как пепел от благовоний постепенно остывает. Он слегка помешал его золотой палочкой. Аромат всё ещё ощущался, действительно высший сорт.
— Буду ли я наследным принцем или нет, для меня не имеет значения. Просто… не хочу снова видеть разочарование отца.
Последнюю фразу он произнёс тихо, почти шёпотом.
Хань Сицзай смотрел на него, и в его глазах отразилась тихая грусть — как отблеск угасающего огня в глубине пещеры.
Ли Цунцзя понимал его тревогу:
— Сегодня отцу нездоровится. Господин Хань, сходите во дворец, проведайте его.
Он знал, что Хань Сицзай, полный амбиций, ушёл в отставку в расцвете сил — и это было связано с глубоким разочарованием в прошлом. Ли Цунцзя слегка улыбнулся:
— На самом деле, отец всё ещё вспоминает господина Ханя.
Хань Сицзай смотрел на него. Сегодня он был одет в простые одежды светлых тонов, спокойно улыбался — словно ничто не могло нарушить его душевного равновесия. Он небрежно играл веером с золотой каймой и нефритовыми спицами.
На вид Ли Цунцзя казался мягким, изящным, неспособным вынести даже малейшую тягость. Но в душе он был прозрачнее всех.
Он просто не хотел говорить о многом, потому что знал — это ничего не изменит. Он не был наивен. Наоборот, он видел слишком ясно, и именно поэтому у него не оставалось сил сопротивляться. Рождённый в эпицентре власти, он никогда не знал покоя. Но если у новичков тревога и страх — естественны, то с годами он научился спокойствию.
Единственная трагедия — Ли Цунцзя не стал равнодушным. Если бы он, как Хань Сицзай, притупил чувства, давно бы перестал реагировать на происходящее. Но у него сохранилось сердце ребёнка. Он упрямо верил в самое чистое чувство в мире. И потому его душа была переполнена тяжестью, которой негде было укрыться. Он ещё не достиг истинного освобождения.
Хань Сицзай наконец произнёс:
— Ваше высочество, так жить — значит мучить самого себя.
Ли Цунцзя по-прежнему улыбался. Его глаза, чёрные, как чернила, были глубоки и спокойны:
— Если бы это действительно было так, это было бы благом. Но увы, я не Будда, чтобы спасти всех живых. Отец возлагает на меня слишком большие надежды.
Хань Сицзай хотел что-то сказать, но Ли Цунцзя остановил его взмахом рукава:
— Господин Хань, если вы хотите утешить меня — не стоит. Отец возлагает на меня такие надежды, потому что в его сердце слишком много отчаяния. Смерть старшего брата Хунцзи сильно его потрясла. Он не говорит об этом, но я понимаю.
Взгляд Хань Сицзая стал задумчивым. Он и император в чём-то были похожи — оба сильные. Но старший сын, Ли Хунцзи, был другим.
— Я не хочу ничего доказывать, — продолжил Ли Цунцзя, стряхивая пепел с рукава. — Просто не хочу видеть разочарование в глазах отца. Поэтому… попробую.
Когда он возвращался в Восточный дворец, Пяопэн сообщил ему, что пришло письмо с севера: северная армия собиралась взять Ючжоу, но у императора Чжоу внезапно обострилась старая болезнь и он был вынужден отступить, направляясь обратно в Бяньцзин.
Ли Цунцзя мысленно подсчитал: за месяц с небольшим были взяты семнадцать уездов, три перевала и три округа — это была настоящая победа.
Погода стояла душная. Пяопэн осторожно приподнял мягкие шторы, закрепив их золотым крючком. Ли Цунцзя поднял глаза — перед ним возвышалась деревянная башня Шэндинлоу.
Интуитивно он сжал руку — браслет из красного дерева плотно прилегал к коже, кожа под ним была влажной от пота.
— У императора Чжоу обострилась старая болезнь? А кто же командует армией?
Пяопэн играл с золотым крючком и не сразу ответил:
— Конечно, армией командует кто-то другой. Говорят, — он оглянулся, понизил голос, — что ещё во время взятия трёх округов что-то пошло не так. Император застрял в пути, а командующий теперь, похоже, заслужил такую славу, что затмевает самого императора.
Ли Цунцзя молчал.
Пяопэн оживился:
— Говорят, это некий генерал Чжао. Я только мельком слышал — будто при одном упоминании его имени армия Ляо бежала на сто ли. Конечно, это не обычный человек.
Ли Цунцзя слегка улыбнулся.
— Не обычный? Возможно.
Человек, который спрыгнул с высокой башни, действительно не был обычным.
Пяопэн осторожно наблюдал за его выражением лица:
— Скоро начнут обсуждать торговлю. Ваше высочество, будьте осторожны.
Через несколько дней в Восточном дворце не умолкали звуки циня.
Нюйин, стоя на галерее, играла с рыбками в пруду и была в восторге. В последнее время Ли Цунцзя чаще уходил во дворец, но он всё ещё переживал за болезнь Эхуан. К счастью, Нюйин охотно приходила, чтобы развлечь сестру музыкой — и Эхуан согласилась.
В пруду под галереей густо росли листья лотоса. Глубина не была видна, но у самого берега, на мелководье, извивались красивые, проворные рыбки. Нюйин сразу влюбилась в них и принесла крошки, чтобы покормить.
Увидев, что рыбки не уплывают, она радостно присела на корточки, не заметив, как зелёные шёлковые одежды коснулись воды.
Увидев это, Лючжу только рассмеялась:
— Младшая госпожа, вы совсем разыгрались! Сейчас же встаньте — вы намокните, как феникс, упавший в воду.
Нюйин высунула язык — и вдруг увидела далёкий оттенок бледно-розового:
— Сестра идёт!
Лючжу перестала смеяться, бросилась навстречу:
— Пора пить лекарство.
Эхуан поморщилась:
— Я уже почти поправилась.
Но не успела договорить, как увидела решительный взгляд Лючжу:
— Каждый день три раза, лекарство обязательно. Так приказал принц.
Эхуан вздохнула:
— Хорошо. Только вот интересно, откуда ты взялась? У тебя-то голос такой весомый.
Увидев, что Нюйин встаёт, Лючжу улыбнулась:
— Госпожа и младшая госпожа могут немного пройтись. Я сейчас принесу лекарство.
Она развернулась и ушла.
Эхуан подошла ближе. На пальцах Нюйин ещё были крошки, а на дорогом шёлке появились пятна от воды. Взгляд её наполнился нежностью. Нюйин всё ещё была ребёнком, но уже такая изящная и милая.
— Ведь у нас дома тоже есть золотые карпы. Почему же…
Она не договорила. Её светлые туфли случайно наступили на влажную кромку у пруда — как раз туда, где платье Нюйин касалось воды. Эхуан пошатнулась. Ей и так нездоровилось, душевные терзания ослабили её, а после того дождя на платформе Фэнхуан, после той ночной лихорадки, она была особенно хрупка.
Теперь, не имея опоры, она начала падать прямо в пруд.
Всё произошло в одно мгновение.
Эхуан не могла поверить своим глазам.
Нюйин резко протянула руку — и в её взгляде мелькнула странная, ледяная тень, совершенно несвойственная барышне её возраста.
Её пальцы ещё сжимали руку сестры… но внезапно ослабли.
Нюйин посмотрела на неё и тихо, но отчётливо произнесла:
— Сестра…
И в этот миг её пальцы окончательно разжались.
«Отпустить или нет?»
Если пион упадёт в воду, сохранит ли он свою былую красоту — ту, что покорила весь мир?
Она не знала, насколько глубок пруд.
Не знала и последствий своего поступка.
Но в одно мгновение в её сердце вспыхнула тёмная волна:
«А если тебя не станет… стану ли я той самой избранной, которую все боготворят?»
Сбоку раздались шаги, кто-то приближался.
Эхуан вдруг почувствовала, как ледяной холод пронизывает её тело.
Она закричала, пытаясь вырваться, но вдруг Нюйин резко напряглась и, собрав все силы, подхватила её, хотя сама стояла на скользком краю и едва держалась на ногах.
— Эхуан!
Знакомый голос, раздавшийся сбоку, прозвучал как спасение, пробиваясь сквозь морок.
Эхуан, не разбирая ничего, оттолкнула Нюйин и, пошатываясь, бросилась навстречу прибывшему.
Внезапно её нос ощутил знакомый аромат сандала. Но он только усилил панику. Эхуан продолжала кричать. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний, неразрывно сплетённые с этим запахом. Взгляд Нюйин, наполненный холодной решимостью, становился всё яснее.
«Что она задумала? Что она хочет сделать?»
Сзади раздался всплеск воды.
В Восточном дворце поднялась новая волна волнений.
Ли Цунцзя, только что вернувшийся, увидел, как Нюйин, отброшенная резким толчком Эхуан, падает прямо в пруд.
На самом деле, пруд был неглубоким. Нюйин лишь немного хлебнула воды.
Её мокрое тело под порывами ветра начало дрожать от холода.
Ли Цунцзя, не разбирая обстоятельств, сразу бросился к Эхуан, стараясь её успокоить. Он не понимал, что произошло.
Слуги поспешили принести шёлковые одежды, завернули Нюйин и поспешили в покои, чтобы вызвать придворного лекаря.
Эхуан же, словно в припадке, продолжала рыдать, дрожа всем телом.
— Эхуан! — Ли Цунцзя пытался её успокоить, но безрезультатно.
В конце концов, он просто взял её на руки, отнёс в покои и дал лекарство, чтобы она уснула.
Нюйин видела, как он, не глядя на её смятение, не обращая внимания на растрёпанные волосы и потерянное величие, всё время шепчет имя сестры.
В его тёмных глазах плавали бесконечные мысли, но каждая из них заставляла её чувствовать себя ещё холоднее.
Окружённая толпой испуганных слуг, Нюйин дрожала, зубы стучали,
но её взгляд был устремлён только на него — на того, кто уносил её сестру.
«Даже если пион увянет — ты всё равно не обернёшься, чтобы взглянуть на меня».
Она вспомнила ароматный мешочек, который сама сшила и подарила сестре,
и вдруг расплакалась. Но в её слезах была горькая улыбка. Все думали, что она просто напугана падением, и спешили её успокоить, вызывая лекаря.
Казалось, прошла целая вечность, пока наконец появился Ли Цунцзя.
Он пришёл, чтобы повидать её, и был искренне обеспокоен.
К счастью, пруд был мелким, и утонуть было невозможно, просто испугалась и промокла.
Он пришёл сразу, даже не успев сменить официальные одежды.
— Что же случилось?
У Нюйин на глазах стояли слёзы.
Она лишь покачала головой — бледная, хрупкая, совершенно беспомощная.
— Я кормила рыб у пруда. Сестра увидела и подошла. Но край был скользким… я поскользнулась, пыталась удержаться… и вдруг она закричала и толкнула меня. Я не устояла…
Чем больше она говорила, тем сильнее терялась в словах.
Ли Цунцзя сел рядом.
Увидев, как она дрожит, осторожно поправил одеяло, накрывшее её.
— У твоей сестры давно слабое здоровье. Когда она болеет, её может напугать даже тень. Это не твоя вина.
Он знал, что в такие моменты Эхуан теряет контроль. Что она толкнула Нюйин — не из злобы, а от паники. Он чувствовал вину: девочка, привыкшая к роскоши и заботе, как вторая дочь в семье, впервые столкнулась с таким.
Его голос стал мягче:
— Прости меня, младшая свояченица. В делах дворца слишком много забот — я не успел за тобой присмотреть. Главное — ты не пострадала. Вот, посмотри на себя — плачешь, и лицо распухло. Некрасиво.
Нюйин действительно перестала плакать и уставилась в зеркало.
Но смотрела она не на себя, а на руку, державшую зеркало.
Тонкое, изящное запястье.
Чёткий контур. Движение руки, которое снова пробуждало в воздухе едва уловимый, но насыщенный аромат сандала.
Она глубоко вдохнула — будто пытаясь вобрать его в себя, будто тонула в нём.
А когда заговорила — голос её был мрачным:
— Аромат зятя очень изысканный. Мне он тоже нравится.
Ли Цунцзя слегка удивился:
— Эхуан говорила, что ты не любишь этот запах. Поэтому, когда ты приходишь, я всегда меняю на что-то более свежее.
Он обернулся, увидел служанку с новым ароматом, и приказал:
— Поставь. Сейчас не нужно.
Нюйин смотрела на него, пока он отдавал приказ.
И в её сердце вновь поднялась тоска.
Она знала: — он меняет аромат только ради сестры.
А она… она может только молча дышать тем, что он оставляет после себя.
Служанка принесла тёплый имбирный отвар.
Он поднял руку, чтобы взять чашу, не заметив, как Нюйин мгновенно попыталась встать.
— Я...
— Хорошо, выпей — и всё будет в порядке, — сказал он.
Пар поднимался, скрывая его улыбающиеся глаза, но в душе вспыхнули тысячи волн.
Нюйин колебалась — в этот миг она выглядела совсем как ребёнок.
Он слегка подул на отвар:
— Слушайся. Пей медленно.
Она, словно под гипнозом, взяла чашу и тихо, глоток за глотком, выпила всё.
Тепло разлилось от кончиков пальцев прямо до сердца.
— Зять...
У неё на виске всё ещё были влажные пряди. Ли Цунцзя, боясь, что мокрые волосы прилипнут к телу и она простудится, осторожно потянулся, чтобы вытащить их из-под одеяла.
Его пальцы были прохладными, прикосновение — ненамеренным, но слёзы снова покатились по щекам Нюйин.
— Что? Почему плачешь? Замёрзла?
В мгновение ока, будто расцвёл цветок, Нюйин вдруг захотела глубоко вдохнуть аромат сандала.
Она держала в руках нефритовую чашу, не зная, что делать, но больше всего хотела оказаться ближе к нему.
— Просто... боюсь, что пионовая роза завянет.
Ли Цунцзя улыбнулся:
— В следующем году снова расцветёт.
— А если в следующем году она не будет такой, как в этом?
Он не ответил, только смотрел на неё.
Взгляд Нюйин был необычайно спокойным, совсем не похожим на испуг после падения в воду.
Она посмотрела на его двухцветные зрачки:
— Не только пион может покорить весь мир.
Он не успел ответить.
Вдруг дверь распахнулась — вошла Лючжу, не соблюдая приличий:
— Госпожа очнулась! Зовёт принца!
Ли Цунцзя немедленно вскочил.
В этот миг их руки были на расстоянии всего в несколько цуней.
Нюйин не успела опомниться, чаша выскользнула из рук и разбилась вдребезги.
В остром звоне осколков последняя фраза Ли Цунцзя прозвучала особенно ясно:
— Жаль, весенние цветы так прекрасны, но я вижу только цветение пиона.
Тысячи цветов — одни расцветают слишком рано, другие — слишком поздно.
Только он и она — в самый раз, без малейшего отклонения.
В покоях Эхуан, с распущенными волосами, увидев его, вдруг успокоилась.
— Рад, что ты очнулась. Нюйин тоже в порядке, — сказал он, не желая упоминать, что это она столкнула Нюйин в воду.
Он знал, что она сделала это не в здравом уме.
— Что-то увидела? Всегда есть причина. Ты ведь не переносишь даже малейшего испуга.
Эхуан провела рукой по изящному контуру его лица, но голос её стал холодным и чужим:
— Цунцзя, скажи мне... тогда ходили слухи, что наследный принц хотел тебя устранить, чтобы сохранить своё положение.
Если бы он действительно напал на тебя, как бы ты поступил?
Его взгляд дрогнул:
— Что с тобой? Кто рассказал тебе эти старые истории?
— Будешь ли ты сражаться с ним?
Её тон был упрямым.
— Ты же знаешь, что нет.
Эхуан горько улыбнулась и прижалась к его груди:
— Скажи, если бы я сказала, что сегодня у меня не было приступа... ты бы поверил?
— Ты же знаешь, что я верю тебе.
— Я даже хотела бы, чтобы сегодня я действительно сошла с ума, чтобы меня сразила болезнь, — она крепко обвила его шею. — Что бы она ни хотела, сестра уступит. Только... тебя я не отпущу.
— Она ещё ребёнок.
— После летнего солнцестояния ей исполнится четырнадцать.
Он действительно рассердился, отвернулся, не желая смотреть на неё.
Эхуан, прижавшись к нему, тихо смеялась:
— Я не хочу... но мы оба одинаковы. Мы не хотим, чтобы родные расходились.
Ли Цунцзя вдруг понял кое-что. Он покачал головой с горькой улыбкой:
— Только сейчас я понял, в каком состоянии был тогда наследный принц.
Эхуан, а ты считаешь меня вещью? Ты говоришь: «не хочу». А я? Что я? Кто я?
В тот день он ушёл, отказавшись от всего.
Ли Цунцзя не хотел этого.
А что чувствовал тогда Ли Хунцзи?
Что мог сделать наследный принц?
Молодой Аньдин-гун, холодный и отстранённый...
И весь мир считал наследного принца жестоким и подозрительным, даже младшего брата не пощадил.
Возможно, с самого начала между ним и наследным принцем ещё был шанс всё исправить.
У окна появилась тихая фигура, охваченная скорбью.
Эхуан замерла, не говоря ни слова.
Он поцеловал её в уголок лба:
— Ничего. Возможно, мы просто слишком много думаем.
Не успел он договорить, как в покои ворвалась Нюйин.
Она переоделась — надела длинное платье Эхуан, которое было ей велико и волочилось по полу.
Ли Цунцзя не ожидал её появления:
— Нюйин.
— Я... я хотела посмотреть на сестру. Я не думала...
Она покраснела, хотела убежать, но вдруг почувствовала в покоях сильный аромат сандала.
Остановилась, вернулась и направилась к вешалке.
Эхуан не поняла, что она собирается делать.
Нюйин резко сорвала с себя тот ароматный мешочек, который обычно носила на верхнем одеянии.
Это был тот самый мешочек, который она сама сшила для своей сестры. Сегодня она сама сорвала его.
— Всё из-за меня, — пробормотала Нюйин и поспешно ушла.
Всё оставалось неизменным: по-прежнему прекрасные пейзажи: полноводный канал весной, цветы у реки, дымка дождя, скрывающая тысячи крыш.
***
Бяньцзин.
Армия Чжоу вернулась с победой. По всему городу звучали торжественные гимны, чиновники вышли, чтобы почтительно встретить императора. Перед императорской улицей развевался ярко-жёлтый флаг. На площади Сюньдэ император лично, после победоносного похода, награждал армию.
Издан указ: под восторженными взглядами всего народа Чжао Куанъинь, занявший первое место за заслуги, был возведён в ранг Главного наставника империи «Цзянь-сяо Тайфу».
***
Песня ручья — Прощание с Цзяннанем
Весенний дождь стучит по листьям тут и там,
На пруду — лотос, в цвету, но не до утра.
Сквозь туман — звук циня, тонкий, как шёлк,
Словно шепчет: «Останься…» — но ты ушёл.
Плывёт лодка сквозь дымку, свет погас,
Сердце — в пепле, не зажжётся вновь.
Если б знал, что встреча — лишь тень в глазах,
Зачем тогда смотрел на весну в Цзяннане?
***
溪别江南
春雨敲叶处处闻，
池莲绽夜未及晨。
雾中琴声细如丝，
犹低语：“留君”… 君已奔。
烟舟行远灯渐昏，
心成灰烬难复温。
早知相逢是眸影，
何必江南看一春？
Narinamc
