Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Четвёртый месяц — время тепла, шестой месяц — время зноя.   Во дворце Бяньцзина император, ещё не оправившись от болезни, уже вынужден разбирать дело Ван Жао. Измена государству — преступление тяжкое, но, учитывая его прежние военные заслуги и боевую доблесть, остаётся возможность смягчить приговор — Что думаешь, Великий наставник? — Спросил император. Чжао Куанъинь долго молчал. Вину Ван Жао невозможно было отрицать. Но он боялся — боялся за Юньцзе. Боялся, что, как только он заговорит, император вынесет приговор без пощады. Смертный приговор Ван Жао был неизбежен, и за ним последует гибель всего его рода. Чжао Куанъинь не хотел, чтобы ни в чём не повинные страдали. Решившись, он пошёл на хитрость: — В молодости я был помолвлен с дочерью Ван Жао. Прошу Вашего Величества проявить милосердие, вспомнить невиновность его семьи и прежние заслуги Ван Жао, чтобы пощадить сотни жизней. Император внимательно посмотрел на него. Долгая пауза. Затем он кивнул: — Великий наставник обладает великодушием. В знак уважения к вам я пощажу три рода семьи Ван. Однако смертный приговор Ван Жао остаётся неизменным. Чжао Куанъинь с облегчением поклонился, поблагодарив за милость. Но вдруг император громко рассмеялся: — Великий наставник, раз уж вы уже были помолвлены, почему бы мне не назначить благоприятный день для вашей свадьбы? Поездка на север была полна опасностей, и вы лично раскрыли предательство Ван Жао. За такой подвиг вы заслуживаете награды. Чжао Куанъинь выдумал помолвку лишь для того, чтобы спасти семью Ван Жао. Он и не думал, что это приведёт к таким последствиям. Отказаться теперь было невозможно — слишком резкий отказ вызвал бы подозрение. Он вынужденно кивнул, решив потом что-нибудь придумать. Вернувшись в резиденцию Великого наставника, он увидел, что Чжао Гуанъи молча смотрит на него. — Брат, как же ты теперь выйдешь из этого положения? — О чём ты? — Чжао Куанъинь спокойно сел на низкий стул, не проявляя беспокойства. — Завтра казнят Ван Жао. А что будет с Юньцзе? — Я знаю, для неё это будет тяжело. Но Ван Жао поручил мне позаботиться о её благополучии. Я поступил так вынужденно, другого выхода не было. — Это будет тяжёлая борьба, — вздохнул Чжао Гуанъи. — Брат, ты попал в любовную западню. Юньцзе так тебя любит, а теперь… Он не договорил, чувствуя жалость. — Я всегда смотрел на неё как на сестру, — сказал Чжао Куанъинь. — Ван Жао доверил мне её как старшему брату. Больше ничего. Чжао Гуанъи посмотрел, как брат кладёт рядом с ложем свиток, который всегда носил с собой, и покачал головой: — Юньцзе — живая барышня, а не холодная картина. — Гуанъи! — Чжао Куанъинь нахмурился, голос стал твёрже. — О чём ты говоришь? — На платке, что она тебе передала, её чувства написаны ясно. Только ты не хочешь их видеть, — сказал Чжао Гуанъи, отпив чаю. Он не смотрел на брата. Если бы Юньцзе стала его женой, если бы они прожили долгую жизнь вместе — это было бы лучше, чем видеть, как он, околдованный изображением, губит свою судьбу. Если эта картина важнее жизни, не повлечёт ли она за собой и других жертв? Чжао Куанъинь может пожертвовать всем — но он, Гуанъи, не желает этого. Упомянув платок, Чжао Куанъинь вдруг замолчал. Его лицо стало непроницаемым. — До начала конфискации имущества в доме Ван я привезу Юньцзе домой, — наконец произнёс он. Повозка и лошади были готовы. У ворот поместья Ван уже никого не было — все разошлись. Когда-то уважаемое семейство стало объектом осуждения. В разгар триумфа после победы над армией Ляо появление предателя стало позором. Подъезжая к поместью, Чжао Куанъинь издалека увидел, как на стенах дома оставляют оскорбительные надписи — мелкие мстители, накопившие обиды за годы. Он лично прибыл, чтобы охранники следили за порядком, чтобы во время беспорядков никто не пострадал. Он боялся, что после смерти отца и мужа, Юньцзе с матерью не найдут себе приюта. Раз уж он дал обещание Ван Жао, он обязан обеспечить им безопасность. У ворот не было ни души. Чжао Куанъинь прибыл до начала конфискации, чтобы забрать Юньцзе. Он легко вошёл внутрь. Во дворе Линъэр раздавала имущество, женщины и дети плакали, но самой Юньцзе нигде не было. Чжао Куанъинь не стал терять времени: — Где ваша госпожа? Линъэр подняла голову, увидела прибывшего — и вдруг замерла. Разъярённая, она ворвалась во двор и, не заботясь о приличиях, закричала во весь голос, бросилась вперёд, в сердце у неё была одна мысль: отомстить за Ван Жао. Слуги были в ярости. По городу уже ходили слухи, что именно Чжао Куанъинь раскрыл измену Ван Жао и после этого получил повышение и почести. Линъэр ещё не понимала всей сути, но, подбежав, сразу же бросилась на него с кулаками. Стражи Чжао Куанъиня немедленно выхватили мечи, но он жестом остановил их, одной рукой схватил Линъэр за правое предплечье и твёрдо сказал: — Времени мало. Быстро позови Юньцзе. Линъэр, почувствовав резкую боль в руке, всё равно продолжала кричать: — Как ты мог! Моя госпожа искренне любила тебя, а ты — отплатил ей изменой! Неужели ты забыл, какую доброту оказал тебе её отец… — Линъэр, замолчи! Из дверей появилась Юньцзе, поддерживая мать. Госпожа Ван с юности страдала болезнью, её здоровье всегда было слабым, а после недавнего потрясения она окончательно сломалась и теперь лежала в постели. Юньцзе громко позвала Линъэр, чтобы та помогла матери, а сама подошла к Чжао Куанъиню. Она склонилась в поклоне, но не поднимала глаз, чтобы посмотреть на него: — Это дом осуждённого. Ваше присутствие здесь неуместно. Прошу, уйдите. — Я пришёл, чтобы забрать тебя. Твой отец, находясь под обвинением, поручил мне позаботиться о тебе. Я человек, не забывающий доброту. Но вина его тяжка, это видел и император. Линъэр снова закричала сзади, и Юньцззе резко обернулась, сверкнув на неё глазами: — Я знаю, что поступки отца рано или поздно привели бы к такой расплате. В этом нет вины других. Но… он всё же мой отец. Уходи. Я с матерью поеду в старый дом в деревне, к нашим родственникам. — В деревню? Ты слишком наивна. Когда гнездо разрушено, разве найдётся целое яйцо? Вы с матерью вряд ли доберётесь до деревни, по дороге вас будут преследовать и угрожать со всех сторон. Только со мной вы сможете найти временную безопасность. Чжао Куанъинь приказал слугам помочь госпоже Ван сесть в повозку, но Юньцзе упрямо отказывалась. Она понизила голос: — Господин Чжао, вчера император уже прислал указ. Ваша ложь о нашей помолвке теперь известна всем. Именно поэтому конфискация поместья временно отложена, всё ради сохранения нашего достоинства. Но вы и я прекрасно знаем, что это ложь. За одну ночь я перестала быть дочерью военного министра. Я не могу и не хочу заставлять вас идти против своей воли. Простите, но я не могу последовать за вами. Чжао Куанъинь шагнул к ней, силой привлёк к себе, в такой ситуации уже не до церемоний: — Хватит! Ты же знаешь, что император хотел жестоко наказать ваш род. Делать нечего, времени терять нельзя. Пойдём со мной! Она вырвалась и отступила: — Сотни жизней в доме Ван зависят от вашей милости, господин Чжао. Я знаю, что мне стыдно. В день казни отца я последую за ним, так я искуплю свою вину. Прошу, пощадите невиновных членов семьи. — Что ты несёшь! — Чжао Куанъинь знал, что она полна горечи и гнева, но не ожидал, что она пойдёт на такое. Он вздрогнул. Госпожа Ван всё видела и вдруг тихо, но твёрдо сказала: — Юньцзе, садись в повозку. Юньцзе внезапно разрыдалась: — Я уже всё решила. Матушка, зачем вы… — Сюда! — воскликнула госпожа Ван. Юньцзе не осмеливалась ослушаться мать. Она видела, как больна и измождена её мать, как та, не выдержав ударов судьбы, едва держится на ногах. Ещё одно несчастье может её добить. Душа Юньцзе разрывалась, но мать повторила, голосом, не дрожавшим даже перед смертью: — Юньцзе, ты что, не слышишь, что тебе говорят? Юньцзе не оставалось ничего, кроме как позвать Линъэр и сесть в повозку. Они с сопровождением отправились в резиденцию Великого наставника. По пути они увидели, как некоторые недоброжелатели, давно ненавидевшие Ван Жао, приносят вёдра с навозом, чтобы вылить их у ворот поместья. Юньцзе сдерживалась изо всех сил, но в конце концов не выдержала и заплакала. Чжао Куанъинь ехал рядом верхом. Услышав её всхлипывания, он молча протянул в окно повозки платок — белый, без вышивки. Он не сказал ни слова. Линъэр было обидно за госпожу. Увидев, как она плачет, и сама не сдержала слёз. Госпожа Ван взяла руку Юньцзе: — Твой отец всю жизнь боролся, лишь бы семья в будущем жила в чести и благополучии. И больше всего он беспокоился о тебе. Раз господин Чжао сегодня готов защитить нас, надо сначала спасти свои жизни, остальное подождёт. Зачем тебе эти глупые мысли! Госпожа Ван была женщиной, прошедшей через жизнь и знающей её законы. Она понимала, как важно вовремя приспособиться к обстоятельствам, в отличие от Юньцзе, действующей по велению сердца. Найти укрытие посреди бури — уже счастье. В повозке царило молчание. Юньцзе собралась с силами, сдержала слёзы и глубоко вздохнула: — Линъэр, теперь мы не дома. Всё нужно делать осторожно. Никаких больше грубых слов. Линъэр стало ещё обиднее, она заплакала, не поднимая головы. Перед улицей поместья Ван стоял шум, толпа народа осыпала их оскорблениями. Чжао Куанъинь видел, что Ван Жао за долгие годы нажил себе врагов и давно утратил расположение народа. В душе он вздохнул. Когда-то они были близкими союзниками в беспокойные времена, а теперь — один шаг в сторону, и между ними зияла пропасть. На самом деле, Ван Жао не был злодеем по своей сути. Он просто слишком легкомысленно оценил обстоятельства и выбрал неподходящее время. С древних времён тиранов и беззаконных правителей свергали, это было обычным делом. Но нынешний император был мудрым правителем. Замысел Ван Жао оказался слишком рискованным, и он потерпел крах. Более того, он даже пытался тайно сговориться с государством Ляо. Империя Чжоу была построена их собственными руками, а теперь, погнавшись за выгодой, они связались с иноземцами. С этим Чжао Куанъинь никак не мог смириться. Он приказал расчистить путь и разогнать толпу, мешавшую проезду. Юньцзе почувствовала, как повозка вдруг остановилась, и поняла — впереди собралась толпа, проехать невозможно. Но вскоре в повозку донёсся его приказ, и она немного успокоилась. В его сердце ещё оставалась человечность — вот чем он отличался от её отца. Возможно, его замыслы были шире, а методы — не так просты. Но у него были принципы. Та черта, за которую он не переступил бы ни при каких обстоятельствах. Юньцзе вдруг вспомнила книгу пророчеств. Пусть всё произошло случайно, пусть это было самообманом, но опасения отца сбылись. Возможно, такова и была воля Небес. Въехав в резиденцию Великого наставника, Юньцзе, её мать и несколько верных служанок были поселены в павильоне Цюйге. С того момента, как она вошла в дом, Юньцзе не выходила наружу и не принимала никого, ссылаясь на болезнь матери, и целыми днями сидела, запершись в павильоне. Она сидела у окна, глядя на листья, что падали с дерева, как будто каждый из них — кусочек её прошлой жизни. *** Примечание переводчика: Цюйге (秋阁 qiūgé) — осенний павильон. *** Однажды Чжао Гуанъи случайно увидел это и удивился: — Брат, а ты не пойдёшь проведать её? — Нет, — ответил Чжао Куанъинь, выйдя после переодевания. — Я знаю, что на сердце у неё сейчас тяжело. И если бы не вынужденные обстоятельства, она никогда не стала бы жить под чужой крышей. Если я пойду, это только усугубит их стыд. Зачем? — Но император уже знает о вашей связи, к тому же ты привёл её в свой дом. А если потом он действительно прикажет вам вступить в брак… — Ничего страшного. Завтра казнят Ван Жао. Она… — он замялся, — будет в трауре. Пока она в трауре, император не может принуждать её. Он достаточно мудр, чтобы это понимать. Чжао Гуанъи горько усмехнулся. «Кого же, в конце концов, заставляют? Ты ведь и сам не хочешь этого». В день казни Ван Жао Чжао Куанъинь находился на дворцовом совете. Дела государства не ждут, и несмотря на личные переживания, приходилось заниматься множеством вопросов. Император взял в руки доклад, присланный из южного государства: — Император Юга просит направить посланника. В качестве представителя он назначил принца У Ли Цунцзя. Великий наставник, кого бы ты посоветовал отправить? — Ли Цунцзя? — Чжао Куанъинь слегка удивился этому имени. — Для южного Тан это действительно важнейшее дело. — Что? — император нахмурился. — Я, прочитав доклад в полевом лагере, сразу подумал, что именно он. Потому и спрашиваю твоего мнения. — Он дотронулся до раны, и боль пронзила тело. Он несколько раз стукнул себя по боку. — Эта старая рана снова досаждает мне… кх-кх. Чжао Куанъинь поспешно предложил ему сесть на мягкую скамью в стороне. Дворец императора был далёк от роскоши южных покоев. Хотя арки и балкончики были искусно вырезаны, внутри царила строгая простота. Сам император всегда поощрял скромность, даже на этой скамье был расстелен лишь жёлтый шёлк. Здесь не было аромата сандала, не звучала пипа. Только ветер, шелестящий в каменных арках, как напоминание о войне. Император отмахнулся, показывая, что с ним всё в порядке. — Это действительно первостепенное дело. Поэтому Император Юга и возложил такую ответственность на принца У. Чжао Куанъинь понял: — Если это дело будет выполнено успешно, положение Ли Цунцзя как наследника будет укреплено. — Именно так. Я несколько дней размышлял, кого бы послать. Я хотел бы поощрить торговлю между севером и югом. Но мы только что захватили земли к северу от реки Цзян. Сейчас важно разведать истинные намерения южан. Если Ли Цунцзя займёт трон, останется ли он верен? Нужно послать умного и смелого человека, чтобы он всё разведал. Чжао Куанъинь задумался. Он вспомнил свой путь из южного государства обратно на север. Как только земли к северу от Цзяна оказались под новой властью, это неминуемо вызвало недовольство среди народа. В такой момент вопрос о торговле требовал предельной осторожности. Ему нужно было понять, насколько далеко может зайти император. Он решил проверить: — Простите мою дерзость, но, судя по Вашему высказыванию, Вы полагаете, что соглашаться на это нельзя? Император рассмеялся: — Дело выгодно для обеих сторон. Главное — не допустить колебаний в народе. Чжао Куанъинь осознал, что император колеблется. Обычно в таких случаях торговлю отложили бы на время, пока ситуация не стабилизируется. Такой быстрый шаг был необдуманным. По всей видимости, правитель южного государства, ослабленный после войны, торопился получить налоги и не желал ждать. Чжао Куанъинь внимательно изучил доклад и, опустившись на колени, сказал: — Я глубоко благодарен за Вашу милость, Император. Кроме того, я бывал на юге и хорошо знаю эти земли. Прошу Вас поручить мне это дело. Император кивнул: — Я как раз думал об этом. Но не знал, будет ли это уместно. Раз и ты готов, тогда, так тому и быть. Чжао Куанъинь вышел с поклоном. Тем временем у дверей зала давно уже стояли придворные лекари, но так и не смогли войти — в зале шли важные переговоры, и их многократные просьбы о приёме были проигнорированы. Лекари были в глубокой тревоге, и в конце концов, забыв о приличиях, громко закричали: — Состояние Его Величества крайне опасно! Он не должен больше перегружать себя! Чжао Куанъинь, выйдя, резко оборвал их: — Кто дал вам право орать здесь?! Разве вы можете разглашать состояние здоровья императора на каждом углу?! Однако он сам понимал: в жару старые раны особенно склонны к нагноению. А император не отдыхал уже несколько дней — сначала дело Ван Жао, теперь — дела южного государства. Положение было… тревожным. Он покидал дворец с мрачным лицом. Придворные и так были встревожены, а увидев, что Великий наставник обеспокоен, начали шептаться, и тревожные слухи быстро разошлись по дворцу. На главной улице столицы, когда он уже собирался вернуться домой, он услышал весть о казни Ван Жао. Чжао Куанъинь поднял глаза к небу. В полдень солнце палило нещадно. Он не знал, к кому обращается — к Ван Жао или к собственному отцу. В этом мире предательство и верность часто менялись местами. — Отец, — прошептал он, — если ты видишь это сейчас, вспомнишь ли ты свои былые мечты? Солнце палило, но в его сердце было холодно. Ясное небо простиралось прямо перед ним. Облака стремительно менялись, и на мгновение будущее стало неясным. Ему нужно было немного подождать, но, к счастью, это не продлится слишком долго... Чжао Куанъинь пришпорил коня — пыль поднималась позади, перед ним простиралась бескрайняя земля. «Если ты веришь в эти таинственные пророчества, я сам исполню это прорицание». Вернувшись, он услышал из павильона Цюйге приглушённые рыдания. Повсюду развевался белый шелк — знак траура, но самой Юньцзе нигде не было видно. Чжао Куанъинь вызвал служанку: — Что происходит в павильоне Цюйге? — Госпожа Юньцзе приказала устроить поминальный алтарь. Больше ничего необычного не было. — Вовремя призывайте лекаря к госпоже Ван. Никаких осложнений быть не должно. Вы все должны помнить, что дом Ван однажды оказал мне услугу. Потомками Ван Жао нельзя пренебрегать или унижать их. Ясно? — Да. Едва он закончил говорить и собрался уйти, как вдруг позади раздался знакомый голос: — Великий наставник, не найдётся ли у вас времени выслушать несколько слов от Юньцзе? Перед ним стояла Юньцзе в траурных одеждах, бледная и заплаканная. Впервые за несколько дней она появилась перед Чжао Куанъинем. Он сразу заметил, как она похудела. — Зачем такие формальности? — вздохнул он и пригласил её следовать за собой. В рабочих покоях не было никого постороннего. Юньцзе склонилась в поклоне, но Чжао Куанъинь почувствовал беспомощность: — Юньцзе, ты намеренно держишься от меня на расстоянии. Считаешь ли ты меня негодяем, пользующимся чужим несчастьем? — Вы же знаете, что я так не думаю, — покачала головой Юньцзе. — Я пришла поблагодарить Великого наставника. Её черты были невероятно нежными. Когда-то она была жемчужиной поместья военного министра, а теперь за одну ночь превратилась в изгоя, лишившись семьи и дома. Хотя в этом не было вины других, душевная боль была неизбежна, и за несколько дней она совсем исхудала. В глазах уже не было прежнего света — только тень прошлого. Чжао Куанъинь жестом предложил ей сесть, но она снова отказалась. Стоя посреди покоев, она медленно заговорила: — Великий наставник, знаете ли вы, что я чувствую? — Я знаю, что ты не хочешь принимать чужую милость. К тому же, моя роль в смерти твоего отца напрямую связана с этим. — Нет, планы моего отца не появились за один день. Когда я впервые узнала о них, я уже тогда поняла, к чему это приведёт. Да, я — всего лишь дочь, но я понимаю, насколько важны государственные дела и судьба миллионов людей. Если бы... — слёзы снова блеснули в её глазах, — если бы мой отец действительно добился успеха, неизбежно вспыхнула бы новая война. Этого я не хочу видеть. Чжао Куанъинь налил ей чашу чая и протянул. Чай был горячим, но она не почувствовала тепла, только тяжесть в руке. Она колебалась, но всё же взяла. И в тот миг, как опустила голову, слёзы покатились по её лицу, оставляя следы на одежде. — Я подсмотрела за планами отца. В конце концов, его смерть во многом была спровоцирована мной. Чжао Куанъинь не ожидал такого поворота: — Юньцзе, при чём тут ты? Белокожая женщина в простых одеждах допила чай и вдруг протянула чашу Чжао Куанъиню. Он потянулся, чтобы взять её, не ожидая ничего плохого. В этот миг она резко выхватила клинок из рукава и сказала: — Отец дал мне жизнь, и я не имею права жить с позором... Ваша милость слишком велика, и я не могу её отплатить. — Она замахнулась, собираясь покончить с собой у его ног, чтобы в последний раз выразить благодарность. Чжао Куанъинь в ужасе бросился вперёд. Его пальцы уже касались края фарфоровой чаши. В порыве он резко выбросил руку, чаша с силой ударила по лезвию клинка и разлетелась вдребезги. Юньцзе не успела среагировать и упала на пол. Как хрупкая женщина, она не могла сравниться с его скоростью. — Ты сошла с ума?! — закричал он. Лезвие не поранило её, но осколки чаши рассекли шею. Кровь выступила на белой ткани, придавая её образу ещё большую трагичность. — Зачем вы спасаете меня? Вы можете спасти меня на миг, но не на всю жизнь. Её решимость была твёрдой. Чжао Куанъинь пришёл в ярость: — Почему вы все так стремитесь к смерти?! Он был таким, теперь ты такая... Неужели Чжао Куанъинь не может никого удержать?! Юньцзе растерялась. Она не видела его таким прежде и не понимала, о ком он говорит. Она пыталась подняться, но, видимо, повредила руку при падении и не могла встать. Чжао Куанъинь больше не стал говорить. Он решительно подхватил её на руки и понёс обратно в павильон Цюйге: — Слушай меня, Юньцзе! У тебя осталась больная мать! Даже если ты сама не хочешь жить, ты обязана ради неё держаться! При мысли о матери она снова разрыдалась. И в этих слезах была не слабость, а последняя нить, удерживающая её в этом мире. — Я смог спасти его — и смогу не дать тебе умереть. То, что я решил сохранить — я обязательно сохраню! — впервые она увидела, как его брови сходятся дугой, как его обычное сдержанное величие вдруг превращается в подавляющую силу. Солнечный свет удлинял тени, словно насмехаясь над человеческими радостями и горестями. Кто кого может спасти? Напрасно держаться за что-то. Он сказал, что хочет кого-то удержать... А может ли он удержать самого себя? Он спасал других, но сам давно потерял путь. Солнце палило, но в его сердце был холод. Юньцзе подняла руку и лишь тогда увидела, что кончики её пальцев тоже поранены, кровь стекала по руке, но она не чувствовала боли. — Ты ведь не хотел этого, так зачем же обманываешь меня? Чжао Куанъинь решительно понёс её в сторону павильона Цюйге: — О чём ты? — Ничего, — она не хотела больше говорить. Тот самый платок — он ведь сказал, что видел его перед походом, но не проявил ни малейшего волнения. Зачем теперь говорить больше? Мать, увидев, как Чжао Куанъинь принёс её окровавленную дочь, сразу поняла — опять случилось что-то плохое, и хотела было начать ругать Юньцзе, но Чжао Куанъинь остановил её: — Госпожа, не надо винить Юньцзе. Я знаю, что в доме Ван многие смотрят на меня с недоверием. Но я дал слово, и обязательно его сдержу. С этими словами он ушёл. Ночь. Над землёй поднимались башни из тумана, лягушачий хор звучал, как древняя музыка — в Цзяннани уже прошли дни после обряда Ухуа. На следующий день Чжао Куанъинь должен был немедленно отправиться в путь. Он позвал Чжао Гуанъи и поручил: — Брат, не знаю, когда вернусь. Юньцзе всё ещё в глубокой скорби. Оставляю дом на тебя. Смотри, чтобы она больше не совершала безрассудных поступков. Но Чжао Гуанъи волновало другое: — Зачем тебе самому ехать в Южную Тан? Разве не лучше было бы вызвать послов Цзяннани в столицу, чтобы показать величие империи? Чжао Куанъинь нахмурился: — Решение принято. Не надо больше говорить. — А картина — ты по-прежнему носишь её с собой? — Эта картина никогда по-настоящему не принадлежала мне. Возможно, пришло время её вернуть. Он взял кисть, написал письмо без печати и тайно отправил его через доверенного человека. Чжао Гуанъи смотрел на это и вспомнил платок Юньцзе. Когда письмо попадёт в нужные руки, пройдут уже несколько дней. Ли Цунцзя держал в руках лёгкий, словно перышко, лист бумаги. Он развернул его, и письмо унесло ветром ввысь. В его сердце оно ощущалось, как камень. Всего несколько слов: «Встретимся в Лучжоу». Он узнал этот почерк с первого взгляда. Тот самый, что остался в его памяти, как шрам на сердце. Он и не думал, что Чжао Куанъинь, занимая теперь такое высокое положение, согласится вновь отправиться на юг. Он знал: это не приказ. Это — личный выбор. Он взял кисть и написал ответ. Его рука дрожала — не от страха, а от волнения, которое он не мог сдержать. Вновь увидев этот бесценный почерк, Чжао Куанъинь уже был в Лучжоу. Он не знал, что встречает не только человека. Он встречал прошлое, которое отказывалось умирать. *** Пепел весны  Весенний свет погас, как пламя в тишине,   Луна скользит сквозь тучи в пустоте.   Когда вернётся тот, чьё имя — в сердце мне,   Чья тень дрожит в воде? Шёлковый пояс хранит запах палисандра,   Но шёлк истлел, и нет следа.   Я пью вино у окна до утра —   А утро — не весна. Пион упал, не дождавшись росы,   В саду — лишь прах и тень.   Тысяча строк любви — в пыльной кипе,   Но строка «ты» — не в ней. Что остаётся после власти и снов?   Пустой дворец, тоска.   Я смотрю вдаль — и ветер с севера   Приносит звон стекла... *** 春烬 春寂如焰熄， 月破云痕寂。 心铭归客名？ 水颤影可觅？ 罗带檀香存， 丝朽烬无痕。 独饮至天晓— 晨至非春朝。 牡丹未露凋， 满园尘影寥。 千行情诗积， 不见"君"字消。 权梦逝何物？ 空殿离殇目。 极北风卷玉— 琉璃声断肠。 Narinamc