Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Лес и лианы затеняют солнце — лето холодное, словно зима. Праздник прошёл. Последний штрих на бумаге, испещрённой отражённым светом, внезапно поразил своей остротой. Если бы Чжао Куанъинь не увидел это собственными глазами, он вряд ли мог бы представить, что почерк этого человека способен звучать так, будто каждая линия — удар меча. На солнечном свете было видно, как чернила пронзают бумагу насквозь, словно открывая суть его души — хрупкую, как бамбук под инеем. Его ответ был краток, всего два слова: «Платформа Фэнхуан».  Чжао Куанъинь поднёс лист к огню. Тот мгновенно превратился в пепел. Ли Цунцзя отказывался пересекать реку Цзян, отвечая лаконичным указанием на место встречи. На постоялом дворе Лучжоу всё ещё царила атмосфера южного сада: пруды, цветущие лотосы — всё было искусно устроено, но выглядело так, будто создано самой природой. На севере — железо и пыль. На юге — вода и цветы. И между ними — река, как граница между жизнью и смертью. По мере того как Чжао Куанъинь продвигался на юг, в его сердце неожиданно зарождалось странное, не поддающееся описанию ожидание. Он начал сомневаться в своём прежнем пренебрежении к словам поэтов: «При восходе солнца цветы на реке горят ярче огня, весной вода в реке зеленее синего индиго». Эти нежные образы, которые он раньше игнорировал, теперь то возникали, то исчезали в его памяти, как призраки. Кто-то в шёлковых одеждах шёл в ночи. Тень склонилась под деревом, и тонкая, изысканная кисть снова пробудила аромат сандала. Чем ближе он подходил, тем сильнее было ощущение, что не знает, как посмотреть в глаза. Но в его сердце не было страха — только боль, которую он не мог назвать. На самом деле, Чжао Куанъинь не хотел снова оказываться под тем же небом. Каждый шаг туда будто лишал его контроля. Это было странное, тонкое чувство — чем больше он старался избегать встречи, тем сильнее становилось желание. Он знал: если Ли Цунцзя придёт, это будет не уступка. Это будет вызов. Он ждал, пока тени между деревьями слегка зашевелятся, чтобы убедиться: Ли Цунцзя действительно придёт к нему через реку. Две стороны молчали, ни одна не решалась пересечь реку. Принц У Ли Цунцзя лично прибыл к южному берегу реки Цзян, чтобы встретить посланника империи Чжоу, Великого наставника Чжао Куанъиня. Между ними простиралась мутная вода, разделяя север и юг. Ли Цунцзя спокойно ждал, не проявляя ни тени страха или покорности. Многократные указы отца пересечь реку и явиться на встречу к посланнику он каждый раз вежливо отклонял, приводя успокаивающие доводы. Он просто ждал. На глазах у всех Ли Цунцзя остановился на постоялом дворе на южном берегу. Каждый день он спокойно играл на цине, сидел и смотрел на облака, будто государственные дела его совершенно не тревожили. На третий день, вечером, у берегов реки Цзян. Пяопэн стоял на коленях у внешней стороны павильона, где Ли Цунцзя играл на цине. Тот сидел внутри и играл долго, медленно. Сам павильон был всего лишь украшением постоялого двора, обычной галереей, но он приказал украсить его тончайшим шёлковым полотном, которое при дуновении ветра развевалось, словно снежные хлопья. Шёлк был белым, как траур, как будто он уже оплакивал то, что ещё не произошло. Он даже велел доставить шёлк из Восточного дворца, не скрывая своей роскоши. Пяопэн продолжал стоять на коленях. Его колени уже онемели, но он не мог сдвинуться с места — как будто сама земля держала его. Ли Цунцзя слегка поднял глаза, увидел, как шёлк колышется, и силуэт Пяопэна за ним: — Сколько дней я отсутствую, как там госпожа? — Во дворце всё спокойно. У госпожи не было приступов. — Хорошо. — Больше ничего не сказал. Пяопэн сжимал зубы, терпел. Он ждал, когда Ли Цунцзя разрешит ему встать, чтобы он мог, как обычно, осторожно уговорить его. Ведь он не тот человек, который может спокойно смотреть, как кто-то страдает. С полудня до вечера. Музыка на цине звучала редкими, обрывочными нотами. Пяопэн всё стоял на коленях. Ли Цунцзя встал, расправил рукава, на лице появилась усталость. Он заметил человека у павильона, но не вышел: — Знаешь ли ты, почему я заставляю тебя так долго стоять? — Потому что вы не хотите слушать моих слов. — Раз ты это знаешь, зачем пришёл? Пяопэн, охваченный тревогой, повысил голос. Это заставило слуг в постоялого двора тихонько подойти к окнам и прислушаться: — Это дело слишком важно! Ваше Высочество, вы не можете поступать так, как вам вздумается! Император приказал вам пересечь реку и явиться к посланнику для переговоров. Если вы будете дальше откладывать, это может привести к беде! — Похоже, времени на коленях было недостаточно, чтобы ты забыл об этом. — Шёлк снова колыхнулся, сквозь сложные узоры Ли Цунцзя оставался спокойным, без признаков гнева или других эмоций. — Тогда продолжай стоять. Спокойно, с достоинством он взял цинь и ушёл. Когда он прошёл мимо, можно было лишь почувствовать аромат сандала, но он даже не взглянул на стоящего на коленях. Аромат сандала остался в воздухе, как последнее напоминание о человеке, который уже не был тем, кем был когда-то. Четвёртый день. За рекой один из чиновников был вне себя от гнева: — Династия Ли Цзиньлиня и впрямь не понимает милости Небес! Сам Великий наставник прибыл в Лучжоу, но Ли Цунцзя не только не пересёк реку, чтобы встретить его, но и на южном берегу предаётся стихам и музыке! Чжао Куанъинь стоял у окна и не отвечал. Те, кто уже узнал новости, были ещё злее: — Говорят, он даже счёл обстановку постоялого двора слишком простой и приказал доставить из Восточного дворца разные диковинки, чтобы заново обставить павильон. А ещё говорят, что если кто-то попытается пересечь реку, он прикажет ему стоять на коленях целый день! Но Чжао Куанъинь вдруг рассмеялся: — Конечно, он именно такой. Ясно, что, даже оказавшись в подчинённом положении, он не теряет своей гордости. Упорство Ли Цунцзя никогда не зависит от обстоятельств. Даже если половина Цзяннани уже перешла в чужие руки, он не позволит просто взять и забрать всё, что захочется. Чжао Куанъинь прекрасно знал, что тот нарочно хочет его разозлить, но в душе почувствовал тёплую радость, словно обрёл давно потерянное. — Подождём. Человек поэтической натуры. Посмотрим, на что он ещё способен. Он ясно дал понять, что не сердится. Его спокойное лицо заставило пришедшего с донесением замолчать, и тот в нерешительности отступил. На платформе Фэнхуан он ждал целую ночь. Тогда это время казалось гораздо дольше, чем сейчас. Седьмой день. Вновь увидеть его изящную фигуру и тонкий ум. Неожиданно пришло письмо — снова почерк Ли Цунцзя. Письмо личное, но тон в нём ничуть не смягчился: «На платформе Фэнхуан Фениксы играют,   Феникс ушёл — платформа пуста, река течёт сама.   Договорились встретиться через семь дней, но не дождались.   Моя супруга всё ещё больна, боюсь, долго без присмотра оставаться нельзя.   Завтра я возвращаюсь, чтобы повидаться с ней.   Не сумев лично встретить Великого наставника, прошу простить мою вину». Чжао Куанъинь прочитал, глубоко вздохнул. Его правая рука сжалась — письмо превратилось в пыль. Произнести имя «Ли Цунцзя» было так трудно, и всё же он разозлился. Взглянув на портрет на стене, на человека, будто лишённого глаз, он в ярости сорвал его: — Повидать больную Эхуан? Да как ты посмел! «Нет, нет, нет… семь дней. Пусть семь дней. Этого хватит, чтобы вернуть ту одну ночь». — Пересекаем реку. Длинные волны клубятся, как будто стекают с гор; горы будто расколоты, как топором расщеплённые. Когда Чжао Куанъинь вновь ступил на землю Цзяннани, Ли Цунцзя уже ждал, одетый со всей торжественностью. С гордой осанкой он стоял во главе чиновников, что пришли встретить гостя. Ветер с реки был резким, небо сливалось с водой. Он улыбнулся — будто стирая прошлое — и склонился в поклоне. Чжао Куанъинь шагнул вперёд, остановил его и, взяв за руку, помог подняться. В этот миг, коснувшись его тонкой, изысканной кисти, он тяжело вздохнул: — Ли Цунцзя, я ведь уже говорил тебе — ты сумасшедший. В мгновение ока, словно во сне, его встретили те самые глубокие, как чернила, двухцветные зрачки. И вдруг — вся цветущая Цзяннань, тысячи расцветших цветов — ничто по сравнению с изяществом одной его руки. Мгновение — и всё. Но ощущение было такое, будто встреча с ним — это дар, ниспосланный свыше. Ветер развевал рукава, вечер смыкался вокруг. Перед ним — человек, промокший под ночным дождём, — стал единственным светом в мире. Но в его сердце было только одно лицо — лицо человека, который был ему запретом и судьбой. В его глазах он видел, как плывут облака, и сердце его наполнилось тоской. Окружающие при таком зрелище не осмеливались и слова сказать. Все давно слышали, что в Северной династии Чжао Куанъинь — герой, чьи заслуги затмевают самого императора. Сегодня же, увидев его величие, чиновники опустили головы, боясь проявить хоть малейшую дерзость. Рука Чжао Куанъиня всё ещё лежала на его запястье. Видя, как все вокруг робко стоят, он не стал убирать её. Напротив, его пальцы скользнули ниже, и он почувствовал, как ветер врывается в рукав, а пальцы Ли Цунцзя — холодные. Всегда был таким — хладнокровным, бледным, ещё более призрачным, чем тот самый портрет. Почему же он так и не может вытравить его из сердца и глаз? Он спасал его, чтобы убить. Но теперь понимал: он спасал его, чтобы не потерять. Ли Цунцзя почувствовал неловкость, понизил голос, прося: — Чжао Куанъинь… «В сезон опавших цветов снова встретил тебя». Тот с бровями, как клинки, разжал пальцы. Взглянул на запястье — браслет из сандала был на месте. Он помнил, как в тот день он надел его на руку, словно клятву: «Пока он на тебе — ты должен жить». На душе стало легче. Он первым решительно зашагал вперёд. Ли Цунцзя шёл рядом с Чжао Куанъинем, вновь входя в Цзяннань. Его походка была лёгкой, но в ней чувствовалась тяжесть лет, проведённых в ожидании. Водопады с девяти небес сверкали слабым светом. Как прекрасна Цзяннань! Тысячи дверей, огни, ароматы на девяти улицах, дымка Циньхуай — всё это околдовало северян, сделав их сердца и кости мягкими, как воск. На севере — железо и пыль. На юге — вода и цветы. И между ними — он. В ту ночь на постоялом дворе был устроен роскошный банкет с бесконечными танцами и песнями. Но хозяин и главный гость — обоих нигде не было видно. Они были там, где их никто не мог найти — в мире, что принадлежал только им. Ли Цунцзя стоял в одиночестве с краю оживлённой ночной улицы, одетый в привычные изумрудные одежды. Это был тот самый переулок, где когда-то произошла заварушка. Свернув за угол, можно было увидеть сияние огней. Он подошёл ближе и слегка постучал костяной частью веера по стволу дерева. Вдруг вдалеке раздался топот копыт, приближающийся всё быстрее. Ли Цунцзя слегка улыбнулся и, обернувшись, увидел, как Чжао Куанъинь ведёт коня к нему. — Южная страна, не зная этикета, приготовила лишь одного коня, или он просто не соответствует вкусу Великого наставника? — спросил он. Они условились встретиться на платформе Фэнхуан, но тот пришёл, ведя лишь одного коня. Чжао Куанъинь молча посмотрел на него, шлёпнул коня по крупу и протянул руку. Но Ли Цунцзя отступил на три шага... — Я нарушил нашу договорённость о встрече на платформе Фэнхуан. Но есть один вопрос, который я должен задать. Чжао Куанъинь задумался: — Ты хочешь спросить, соглашусь ли я на восстановление торговли между нашими землями? Ли Цунцзя скрыл улыбку, в его глазах мелькнуло сожаление: — Не об этом. Чжао Куанъинь был удивлён. Он не мог представить, что между ними может быть что-то ещё. — Спрашивай. — Ты убил наследного принца? Чжао Куанъинь резко сжал поводья: — Да. Вот это ты хотел узнать? В ночи глаза Ли Цунцзя были неясны, невозможно было разглядеть бездонную пропасть в его взгляде. До сих пор он не хотел сдаваться. Чжао Куанъинь вдруг понял, как глупо было думать, что тот спросит о делах империи. Для такого человека, как Ли Цунцзя, чувства значили больше, чем небо и земля. Именно поэтому он тогда был готов умереть, и именно поэтому он таков и сейчас. Рано или поздно он будет сломлен под тяжестью этого сердца. — Ты не думал, что я спрошу тебя об этом? Что ж, для тебя это всего лишь мимолётное событие. Для тебя, Чжао Куанъиня, убить человека — пустяк, ты, вероятно, даже не приложил особых усилий. Его голос дрожал от эмоций, он резко отвернулся, чтобы тот не увидел его лица. — Ты спас мне жизнь, и я сдерживаю своё обещание — ношу этот браслет. Таким образом, наш долг погашен. Он шагнул вперёд — веер в его руке уже приоткрылся, как крыло. Но ветер тут же захлопнул его — будто сама судьба не хотела, чтобы он ушёл. Позади него раздался звук, с которым Чжао Куанъинь вскочил на коня. Ли Цунцзя не обернулся и продолжал идти вперёд. — Ли Цунцзя! Изумрудная фигура не оглянулась. — Вернись! Он продолжал идти к выходу из переулка. Перед ним была чёткая граница между светом и тьмой. Ещё один шаг — и он окажется на оживлённой улице. Ночной город окутывал его ароматом гардении, смешанным с запахом пудры. Но в его сердце не было весны — только холод и пепел. Он видел эту границу прямо перед собой. Чжао Куанъинь не стал подгонять коня. Он снова позвал его: — Я скажу ещё раз: вернись! Сделаешь ещё один шаг — и вопрос о торговле между югом и севером будет отложен на три-пять лет. Подавай тогда прошение и жди! Тень Ли Цунцзя замерла. Один шаг отделял его от мира. На дальней башне тонкая ткань развевалась на ветру, внизу была маленькая лавка, где продавали сладости. На севере — железо и пыль. На юге — ветер и сладости. И между ними — он. Чжао Куанъинь вдруг почувствовал тревогу. Он видел, как тот стоит, и боялся, что следующий шаг будет окончательным. — Ты всё ещё хочешь «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»? Этот вопрос оказал прямо противоположный эффект. Ли Цунцзя по-настоящему разозлился. Его глаза, обычно спокойные, как глубокие воды, вспыхнули, словно молнии в тучах. Не раздумывая, он решительно шагнул вперёд: — Кем ты меня считаешь? Я стану торговать ради одних только нот?! Его фигура уже вышла из тени, почти достигнув выхода из переулка, но он не успел закончить фразу. Тот, что был позади, не хотел больше слышать его ответа. Внезапно он хлестнул коня, и тот стремительно рванул вперёд. Промчавшись мимо изумрудной фигуры, Чжао Куанъинь наклонился, обхватил Ли Цунцзя за талию и одним движением втащил его на коня. Ли Цунцзя даже не успел испугаться — он уже оказался в объятиях человека на коне. Его головной убор слетел от резкого движения, длинные волосы рассыпались по плечам. Чжао Куанъинь крепко обхватил его за талию, не давая пошевелиться. На лице Ли Цунцзя больше не было прежнего спокойствия. Он повернул голову, изумлённый: — Ты! Чжао Куанъинь был в отличном настроении. Он склонился к его уху и тихо прошептал: — Тс-с. Теперь понимаешь, почему я привёл только одного коня? В его голосе звучало самодовольство победителя. Так они ехали вдвоём на одном коне, Ли Цунцзя, не в силах вырваться, оказался наполовину прижатым к груди Чжао Куанъиня. Увидев, что тот направляется прямо к платформе Фэнхуан, он забеспокоился ещё больше. Им предстояло проехать через самый оживлённый цветочный рынок Цзиньлиня. В таком положении их наверняка увидят прохожие. — Чжао Куанъинь! Ты сошёл с ума?! Отпусти меня! Тот, что сидел сзади, только сильнее сжал его. Ли Цунцзя испугался и перестал двигаться. — Не говори. А то прикусишь язык. Почувствовав, как человек в его объятиях замер, Чжао Куанъинь тихо рассмеялся и хлестнул коня. Он знал: тот больше не уйдёт. Не потому что не может. А потому что не хочет. В последних воспоминаниях о Цзиньлине — кто знает, видел ли кто-нибудь на цветочном рынке их силуэты, мчащиеся сквозь пыль? Мужчина с бровями, как клинки, мчит на коне, будто гордясь всем миром, и одним объятием связывает ту самую тонкую душу. Если бы вся жизнь была подобна этой ночи, вечному воспоминанию, если бы с этого мига они могли дожить до седых волос, пусть южные горы и реки останутся прежними, пусть на лодке они будут сидеть у перил — зачем тогда писать стихи о разбитом сердце? Однажды он был красотой, покорившей империю, а теперь, оглянувшись, — словно прожил сто лет. *** Бяньцзин. В резиденции Великого наставника царила тишина. Дом и так был не многолюден, а когда его хозяина не было, гости не приходили. По ночам становилось ещё тише. На юге — шум рынков, ароматы цветов. На севере — камень, тишина и тень прошлого. Чжао Гуанъи, не имея дел, прогуливался по двору с буддийским свитком в руках. Вдруг он заметил тень у камня у входа в павильон Цюйге. Подойдя ближе, он узнал Юньцзе. Редко удавалось увидеть её вне павильона. Чжао Гуанъи на мгновение замешкался — «не напугаю ли я её, не уйдёт ли она обратно в павильон, как в кокон». Но как только он собрался уйти, Юньцзе заметила лунную тень на земле и обернулась. — Я помешал, барышня Юньцзе. Я уйду. — Не нужно, господин. Я не имела в виду ничего такого, — сказала она, вновь сев на ступеньку у камня. На ней всё ещё были траурные одежды. — Главное, что его сейчас нет в доме. — Зачем же ты так избегаешь моего брата? — спросил Чжао Гуанъи. Он понимал, что она столько дней провела в одиночестве, и решил, что разговор с ней пойдёт ей на пользу. Он сел на другой край ступеньки. Юньцзе вздохнула: — Не хочу ставить его в неловкое положение. Он солгал императору о нашей помолвке. И теперь неизвестно, чем это закончится. Чжао Гуанъи посмотрел на неё. Его взгляд был мягким, но в нём читалась усталость человека, который слишком многое повидал. — Если ты с самого начала испытывала к нему чувства, разве это не к лучшему? Юньцзе странно обернулась, хотела спросить, но вовремя остановилась. В конце концов, она сама поняла, что нет смысла. Всё и так было очевидно для любого, кто смотрит ясно. Только один Чжао Куанъинь этого не замечал. Чжао Гуанъи слегка постучал по свитку, глядя на прекрасный лунный свет: — На самом деле, я видел вышивку на твоём платке. Ты ведь знаешь характер моего брата, он никогда не обращает внимания на такие вещи. Человек его склада вряд ли станет разглядывать узоры на платке. Поэтому его слова перед походом были направлены против пророчества «Туэйбэйту», а не против тебя. Юньцзе опустила голову. Некоторое время она молчала. Наконец, вздохнув, покачала головой: — Столько дней в тишине… я всё время думала. Теперь мне уже неважно, направлены ли его слова против меня. Если нет чувств, какие бы слова ни говорились — всё бесполезно. Да и я всё ещё в трауре. Она бросила взгляд на его свиток и спросила: — Что это за книга, господин? — Днём я читал сутры в саду и забыл о времени. Потом, когда стемнело, стал ходить с ней по двору. — Сутры? Вы верите в Будду? Чжао Гуанъи улыбнулся: — Можно сказать, я — наполовину ученик Будды. Только не принял обет. — В его глазах не было покоя — только тень прошлого, что он пытался оставить за стенами храма. Он видел, как грусть не покидает её лица, и как её нежные черты на фоне лунного света кажутся особенно печальными. В его сердце вдруг поднялось сострадание: — Зачем, о верующая, мучиться из-за любви? Амида Будда… Он сложил ладони, и вид у него был чрезвычайно серьёзный. Юньцзе не удержалась и улыбнулась: — Я забыла… именно я когда-то сопровождала его в храм Чжаоху, чтобы найти вас. Сказав это, она ещё сильнее погрузилась в грусть, вспомнив те дни, когда была с ним рядом. Чжао Гуанъи закрыл глаза и тихо, как будто для себя, начал читать. Его голос был тихим, но каждое слово врезалось в тишину, как камень в воду: «Когда нет пустых мыслей, одно сердце — это буддийская страна.   Когда есть пустые мысли, одно сердце — это преисподняя.  Обычные люди порождают пустые мечты, создают сердце за сердцем, потому и живут в аду.   Бодхисаттвы наблюдают за пустыми мечтами, не создают сердце за сердцем, потому и живут в буддийской стране.   Если не порождать сердце из сердца, то каждое сердце войдёт в пустоту, каждый миг вернётся в покой — и ты пройдёшь от одной буддийской страны к другой.   Если порождать сердце из сердца, то сердца не будут спокойны, мысли будут стремиться к движению, и ты пройдёшь от одного ада к другому.   Если возникнет одна мысль — появятся добро и зло, раем и адом.   Если мысль не возникнет — не будет ни добра, ни зла, ни рая, ни ада.   Суть не есть ни существование, ни небытие.   У обычного человека она есть, у святого её нет.   Мудрец не имеет сердца, потому его грудь пуста, как небо». — Все люди — всего лишь пустые мечты. Из пустых мечтаний рождаются страдания.  Юньцзе закрыла глаза. В этих словах она услышала не утешение, а отражение своей собственной души. В летнюю ночь пение цикад стало особенно отчётливым. Сам Чжао Гуанъи хотел утешить другого, но вспомнил свою собственную историю. После того как он покинул храм Аньдун, у него появилось место, где можно было жить. Сегодня он сидел на каменной ступеньке, но не чувствовал никакой радости. Раньше он так мечтал выбраться из того места, где каждый день витал аромат благовоний. Теперь, когда мечта сбылась, он почувствовал пустоту внутри. «Если бы сегодня ты был здесь — что бы ты пожелал?» — думал он. И вдруг испугался. Он живёт под этим именем, должен следовать своему собственному сердцу. Но он уже привык к ожиданиям того простодушного мальчика. Он жил чужой жизнью, и теперь уже не знал, где заканчивается он, и начинается тень. Он раскинул руки, пытаясь поймать что-то. Но в ладонях осталась только пустота — как и в сердце. Остался лишь лунный свет, растекающийся по земле, больше ничего. Луна была холодной, как приговор, и такой же недостижимой. Двое людей на каменной ступеньке — каждый погружён в свои переживания. Юньцзе, услышав, что он замолчал, открыла глаза. — Каково было в храме каждый день? — спросила она. Сон не идёт, поэтому просто завела разговор. К счастью, Чжао Гуанъи тоже не с кем было вспомнить прошлое, и он подхватил тему. Он неспешно рассказывал о событиях давних лет, о смене людей, о прошлом. Умерший в той истории — только Цзян Чжэн. Имя не имело значения. Главное — он начал завидовать себе. Юньцзе слушала, сидя рядом. Это был совершенно иной мир, связанный с воспоминаниями, пробуждающими бесконечные мысли. Только когда она почувствовала усталость, она поняла, что уже рассветает — они просидели всю ночь. Чжао Гуанъи встал, предложил ей вернуться и отдохнуть, собираясь уходить сам. Юньцзе спокойно поблагодарила его за то, что провёл с ней ночь, выслушав и утешив. Она понимала, что он боялся, как бы она снова не впала в отчаяние и не совершила чего-то безрассудного. Чжао Гуанъи отмахнулся, сделал несколько шагов, но вдруг обернулся. Увидев, что её лицо, мягкое и спокойное, стало намного светлее, чем прошлой ночью, он почувствовал облегчение. — На самом деле, и у меня есть много старых историй, которые некому рассказать. Если в будущем у барышни Юньцзе снова появятся душевные терзания, вы можете найти меня и поговорить ещё раз. Он хотел сказать, что и он одинок. Но слова застряли в горле. Она улыбнулась, кивнула и, повернувшись, вернулась в павильон Цюйге. Той ночью было написано слишком много историй. Он и он— вдвоём на одном коне, направляются к платформе Фэнхуан. На просторах за городом видно, как на ночном небе сияют бесчисленные звёзды. Будто чья-то таинственная рука отодвинула тёмные ставни, и сквозь переплетённые ветви пробился свет. Будто… дрожь в объятиях.   Будто… сердце, которое не может перестать биться, даже зная, что это преступление. *** Весна течёт — друг не возвращается Весна течёт — как слёзы с лепестка,   Луна в окне — как тень былого.   Когда вернётся тот, чья кисть писала мне во сне   Цветущий сад за окном? Шелковый свиток свёрнут навсегда,   Аромат сандала — в пыли.   Я жду у двери, но шагов не слышу —   Только ветер в листве. Сожжён указ, разбит хрустальный сосуд,   Не будет свадьбы весной.   Нарцисс расцвёл у края пруда —   Но никто не сорвёт его —   Он смотрит в воду, как я — в прошлое. Что мне теперь — власть, дворцы, титулы?   Я — тень при луне.   Если б ты знал, как сердце болит —   Я бы молчал.   Но молчание — тоже крик. *** 春逝·故人不归 春逝如泪坠花间， 窗前明月似旧颜。 何时归客重提笔， 再写窗外艳阳天？ 绸卷永封尘， 檀香化土痕。 倚门听步杳， 唯闻叶声纷。 诏焚琉璃碎， 春婚终不成。 水畔水仙绽， 无人折其茎—— 对影如我忆前生。 权势爵禄何所用？ 我今是月魂。 若知此心苦， 默然亦吞声。 然则沉默——亦为呻。 Narinamc