Глава 49. (50) Боль, проникающая в кости
30 июля 2025 г., 16:50
Лепестки абрикоса отцвели. Остались лишь редкие багряные пятна — как следы былой красоты.
Чжао Куанъинь, плотно прижав к себе Ли Цунцзя, пустил коня галопом и помчался сквозь ночную тьму. Лес был глубок и таинственен, тропы в нём терялись в темноте. Внизу Ли Цунцзя смутно различал одинокую чайную лавку — ту самую, что всегда оставалась открытой. Там горела тусклая бумажная лампа, но ветер качал её в темноте, и свет её был бессилен. Хозяин с прислугой, наверное, давно понял, что в такую пору постояльцев не будет, и ушёл в свою соломенную хижину. Вокруг стояла мёртвая тишина — ни звука, ни голоса.
Ли Цунцзя повернул голову:
— Можешь спустить меня.
Взгляд его был полон беспомощности и смирения. Руки Чжао Куанъиня крепко обнимали его талию, не давая пошевелиться. Его дыхание касалось уха, и от этого у обоих сердца начинали бешено колотиться.
Чжао Куанъинь нарочно не отпускал поводья. Конь рванул вверх по пологому склону. Ли Цунцзя едва успел повернуть голову — он вовсе не ожидал, что тот доедет до ступеней, так и не слезая с коня. Когда копыта ударили по камню, он потерял равновесие и инстинктивно схватился за руку Чжао Куанъиня.
Подъём становился всё круче. Верхом подниматься было уже невозможно. Ли Цунцзя снова посмотрел на него — ни слова не сказав, но смысл был ясен.
Чжао Куанъинь огляделся. В памяти всплыла та самая ночь, когда цветы персика падали, словно капли крови.
Чжао Куанъинь спрыгнул с коня, отпустил поводья, оставив Ли Цунцзя одного на спине лошади:
— Я сейчас поднимусь на платформу. Здесь ты волен выбрать сам. Если сейчас повернёшь коня и уедешь, ещё не поздно. Если же до рассвета завтра ты не явишься на платформу, чтобы встретиться со мной, тогда всё будет так, как ты сказал. Раз и навсегда — покончим с этим.
Он говорил твёрдо, без тени сомнения. Два простых слова — «покончим с этим». Это были слова самого Ли Цунцзя, но теперь, зазвучавшие из уст Чжао Куанъиня, они оставили после себя лишь осколки серебристого света, рассыпанные по земле.
Сказав это, Чжао Куанъинь развернулся и медленно пошёл по каменной тропе вверх, больше не оглядываясь.
Только сам Ли Цунцзя мог распоряжаться своим сердцем.
Ли Цунцзя протянул руку к поводьям. Всё, что нужно было сделать — это просто повернуть коня. На самом деле, это не было трудным решением. Хотя день был знойным, вдруг он почувствовал, что то, что держит в руках, холоднее ледяной стужи, пронзающей кости.
Фигура Чжао Куанъиня постепенно удалялась, выходила из леса и медленно поднималась вверх.
Он вспомнил ту фразу — «жить по велению сердца». Сжав браслет из красного дерева на запястье, Ли Цунцзя с трудом сдерживал нахлынувшую тоску. Сколько людей в мире говорили, что вся династия Ли — это род, живущий в разврате и наслаждениях, сколько глаз за его спиной ждало, чтобы посмеяться над ним. Рождённый во дворце, выросший на руках женщин — когда же он познал горечь жизни?
Тишина. Даже в этой тишине можно было расслышать, как река внизу неустанно шумит. В темноте этот чистый, изысканный человек вдруг почувствовал раздражение.
«Чжао Куанъинь… Зачем ты вернулся?»
«Ли Цунцзя давно смирился с судьбой, но каждый раз при тебе всё рушится, будто я — глупец, прикрывающий ложное спокойствие видимостью достоинства».
Человек в изумрудных одеждах спрыгнул с коня.
Увидев, как Чжао Куанъинь, полный решимости, уже ушёл далеко — их разделяло больше сотни ступеней, — он вдруг тихо произнёс:
— Чжао Куанъинь.
Голос его прозвучало измученно.
Точно так же, как однажды он спросил его:
«Ты пробовал когда-нибудь на вкус цветы персика?».
Под лунным светом длинная тень резко остановилась. Чжао Куанъинь обернулся.
— Ты помнишь, как мы впервые встретились? Что я сделал с тобой?
Ли Цунцзя медленно шёл к нему. Шаги были лёгкими, но невероятно упрямыми. Он взмахнул рукавом и посмотрел на него:
— Ты хотел убить меня.
Чжао Куанъинь ждал, пока он поднимется почти вплотную — всего на одну ступень ниже. Внезапно он резко схватил его за шею, как в тот самый день. Под лунным сиянием в глазах Цунцзя с двухцветными зрачками мелькнула тень улыбки. Он не испугался. Волосы Ли Цунцзя рассыпались по плечам; при тусклом свете его черты лица казались особенно бледными, хрупкими, будто вырезанными из хрусталя. Чжао Куанъинь чуть усилил хватку, наблюдая, как тот морщится в его руках.
— Сегодня я всё так же хочу… — прошептал он, наклоняясь и прижимаясь губами к его губам. Слова терялись между поцелуями: — Убить тебя.
— Если убью тебя — ты навсегда останешься со мной.
Ли Цунцзя вдруг резко схватил его за одежды, не отстраняясь, не сопротивляясь, будто говоря: «бери всё».
— Тогда зачем спасал меня в тот день?
— Я даю тебе жизнь, и ты не вправе умереть. Поверишь или нет? То, что я захочу удержать — я обязательно удержу.
Чжао Куанъинь почувствовал, как пальцы Ли Цунцзя слегка ослабли и скользнули по его волосам. Видя, как улыбка на лице Цунцзя становится глубже, он тоже улыбнулся:
— Я верю, — сказал Ли Цунцзя.
Чжао Куанъинь сжал его пальцы в ответ.
— Даже в летний зной ты всё равно холодный, — произнёс шёпотом Чжао Куанъинь, проводя пальцами по его ладони.
Он развернулся и потянул мужчину за собой, продолжая подниматься на платформу. Ли Цунцзя послушно последовал за ним.
— С детства был таким, — тихо ответил Ли Цунцзя. — Даже под одеялом не мог согреться.
Он вспомнил, как нянечка однажды тихо говорила другим:
«У шестого принца, видно, природа ледяная. Каждую ночь грею ему постель, а к утру всё равно холодный, будто мёртвый...».
Он давно знал: такой человек, как он, не нуждается в притворстве. Всё это — его суть, вплетённая в кости и кровь. Этот характер, выстраданный сквозь ночную непогоду, вызывал восхищение. Все говорили о его поразительном таланте и несравненной красоте. Но разве не талант приходит раньше, чем красота?
Чжао Куанъинь почувствовал, как тонкие, плотные нити этой привязанности медленно, но верно проникают в самое сердце.
Постепенно стали видны очертания вершины — небо опускалось всё ниже, их силуэты сливались в единое целое.
На платформе следы от меча остались прежними. Всё так же струился свет, словно вода, и вокруг плясали языки огня.
Ли Цунцзя медленно опустился на колени, откинул рукав и стал пальцем выводить на земле иероглиф за иероглифом.
— Чжао Куанъинь… и ты вдруг стал говорить такие слова, — с улыбкой произнёс он. Его длинные волосы коснулись земли, но он даже не пошевелился, чтобы убрать их.
Чжао Куанъинь чуть сбился с дыхания. Именно он сам вынудил его на решительность — и теперь тот смеётся. Не удержавшись, он тоже опустился рядом на низкий камень:
— Ты хоть понимаешь, сколько я провёл здесь времени в одиночестве той ночью?
Ли Цунцзя молчал. Он смотрел на платформу Фэнхуан, где по-прежнему плясали факелы, и в их зыбком свете даль струилась, расплываясь в горячем мареве. Ему казалось, будто в воздухе всё ещё витает запах той самой крови, той самой ночи.
Он не мог вспомнить, о чём думал в тот миг. Не смел.
— Я потом приходил сюда, — наконец сказал он. — Видел этот след от меча.
Чжао Куанъинь не ожидал, что он вообще вернётся. Эти слова, оставленные на камне, — не похожи на его обычную сдержанность. Но тогда он был на грани отчаяния. Теперь же, глядя на них, он чувствовал себя глупцом… Голос его стал натянутым:
— Ну и что с того… Что ты можешь увидеть в этом следе? — нарочито не глядя на того, кто сидел рядом.
Ли Цунцзя тут же понял, что за этой фразой скрывается ложь, и это только раззадорило его.
— Чжао Куанъинь, Чжао Куанъинь… — в глубине души вспыхнуло тёплое чувство. Чем больше тот отворачивался, тем сильнее он хотел заставить его обернуться. — А ты как думаешь? — спросил он, наклоняясь ближе.
Перед ним мелькнула тонкая чёрная прядь волос. Глаза с двухцветными зрачками, тёмные и переливающиеся, как чернильные пятна, по-прежнему завораживали. Он игриво, по-детски приблизил лицо, подпер подбородок пальцами и замер, будто любуясь.
— Великий наставник и вправду мастер. Меч вошёл в камень на три цуня.
В свете огня Ли Цунцзя был на редкость расслаблен, и так свободен. Будто ночная орхидея, тихо распустившаяся в темноте.
Деревянный браслет на запястье, покачиваясь при движении, соскользнул вниз — он был чуть великоват. Между костями запястья мелькнула хрупкая, но ослепительная красота. Он не собирался его дразнить — просто бросил шутку, не думая о последствиях. Сказано — и тут же забыто. Он поднял глаза к горизонту, вдыхая глубоко прохладный воздух с вершины, и вдруг почувствовал, как в его душе наступила ясность:
— Звёзды низко склонились над широкой равниной, луна плывёт по теченью большой реки…
— Красиво... Прекрасно... — Но в следующее мгновение он уже пожалел о своих словах, оказавшись в объятиях Чжао Куанъиня.
— Тогда я должен возместить тебе, — прошептал тот.
— Отпусти! — Вырвалось у него, но Чжао Куанъинь, помня о каменной платформе за спиной, сдерживал силу, чтобы не причинить вреда. Наконец Цунцзя вырвался и рухнул на камни. Ладонь скользнула по шероховатой поверхности — это был след от меча.
Едва он начал подниматься, поправляя одежды, как Чжао Куанъинь внезапно навис над ним, прижав к земле. В лунном свете его запястье было белым, словно снег. Увидев, как широко раскрылись глаза Цунцзя, как дрогнули черты лица, как сорвалась с лица прежняя лёгкость и безмятежность, Чжао Куанъинь почувствовал, как в груди наступает покой.
— Ты должен вернуть мне одну ночь.
«Я хотел лишь увидеть — почему ты всегда вне моего контроля?».
— Отпусти! — в глазах Ли Цунцзя вспыхнула ярость. Такое пренебрежение к нему было невыносимо.
Чжао Куанъинь почувствовал густой аромат сандала. Он знал — Ли Цунцзя сейчас взорвётся. Не дав ему и слова вымолвить, он резко прижался губами к его рту. Пальцы скользнули по щеке, вплелись в длинные волосы, затем опустились к талии и впились в неё. Многослойные изумрудные одежды не выдержали напора — застёжки поддались, шелковые слои поползли вниз.
Слой за слоем раскрывался аромат, воздух дрожал, пламя факелов плясало, и под этим светом мужчина, прошедший сквозь ночную бурю, тяжело вздохнул — и наконец ослабил попытки сопротивляться. Медленно закрыл глаза, чувствуя, как поцелуи скользят по ресницам, не спеша уходить. В этот миг он полностью отпустил всё — пусть завтра будет дождь и буря, сегодня он хочет лишь одного — забыться. Зачем оглядываться?
Да и с кем, как не с Чжао Куанъинем, всё пространство между небом и землёй превращается в кромку острого лезвия, на которой рождается опасное, захватывающее блаженство. В сердце вспыхнула безумная мысль — и вдруг он протянул руку, крепко схватил полы его одежды и притянул к себе:
— Падай со мной.
Человек с выразительными бровями — решительный, поглощающий всё собой. В его глазах вспыхнула безумная молния, рука скользнула под изумрудные одежды — и словно искра разожгла пламя, охватившее всё тело.
Чжао Куанъинь почувствовал, как за эти месяцы Цунцзя стал ещё тоньше. Языком он медленно прошёлся по линии его шеи, словно вырезая контуры его совершенных, неземных черт. Ли Цунцзя задрожал, дыхание стало прерывистым, в воздухе повис аромат — тонкий и тягучий, как дым.
На платформе Фэнхуан птица феникс больше не летала. Только след от меча — почти демонический. О спасении он никогда не читал. Всё, что имеет форму, — иллюзия.
Но пусть даже это иллюзия — одну ночь предаться страсти, и тогда в этой жизни не будет сожалений.
На холодных камнях одежды сползли, смешавшись с шумом реки, что не могла вырваться наружу. — Боюсь, что ночной холод обожжёт твою кожу, — Чжао Куанъинь накрыл их обоих своим плащом. Вдруг Цунцзя поднял глаза к небу — луна была неполной. Всё тело его дрогнуло, и он прижался к тёплой ткани, будто ища укрытия. «Где они? Даже если ночь глубока, а вдруг кто-то взойдёт на гору?..».
Он судорожно сжал губы, покачал головой. Чжао Куанъинь провёл пальцем по его губам, приговаривая:
— Никто не придёт…
Он раздвинул ему губы, заставляя расслабиться. Но в уголке рта показалась кровь.
— Ах… — вырвался стон.
Сзади по волосам скользнул поцелуй. Цунцзя немного повёл плечами. На спине между лопатками выступил тонкий слой пота — редкое проявление слабости. Чжао Куанъинь едва сдерживал себя, чувствуя, как напряжено всё его тело.
Его тонкие пальцы беспомощно запутались в слоях шёлка. Внезапно он обернулся к Чжао Куанъиню — без намерения, без игры, глаза — полные растерянности. Длинные чёрные волосы рассыпались по спине, как чернила. В этот миг он показался Чжао Куанъиню почти демоническим существом — настолько прекрасным, что захотелось поклониться. Чжао Куанъинь нежно, почти благоговейно, сдул прядь с его спины.
Холодное дыхание коснулось кожи — и тонкая, бледная тень задрожала, не удержав стона.
Да, Ли Цунцзя боится. Боится многого. Боится, что те, кто ему дорог, больше не увидят его прежнего — лёгкого, беззаботного, как ветер. Но поскольку никто не может спасти его от страхов, он вынужден нести их сам. Назовут его слабым, робким — но посмотрите на эти три тысячи ли земли: нет ни одного, кто мог бы дать ему приют.
А что, если однажды и он сам захочет стать правителем всего мира, а на троне окажется лишь заточённое божество человеческих сердец?
Кому принадлежит его сердце? Никто об этом даже не задумывался.
— Зачем? — прошептал Чжао Куанъинь, укладывая Цунцзя и подстилая под него одежды. Только тогда тот немного успокоился. Жар тела уже невозможно было скрыть. Ли Цунцзя судорожно вцепился в его руку, резкая боль вырвала у него стон. В этот миг оба потеряли последние остатки самообладания.
Только он. Только он один.
Больше не было сил сопротивляться. Ли Цунцзя оказался в ловушке собственных чувств. Слёзы покатились по вискам, и вдруг он отчаянно притянул Чжао Куанъиня к себе, цепко удерживая.
— Все тебе, все до последнего. Даже если это безумие — пусть будет так.
Что там северные и южные товары, что там дни и месяцы Цзяннани — ничто не сравнится с тем, как он одним движением руки меняет небо и землю. Оказывается, все те древние строки, вся эта страсть — всё это было от пробуждённого сердца.
Птица феникс улетела, пустынна платформа, лишь река течёт сама по себе.
Цветы абрикоса отцвели — больше не увидеть того пожара в сердце, что поглотил небо и землю, заставив реку замолчать в изумлении.
Чжао Куанъинь поцеловал его тело, и вдруг его пальцы наткнулись на что-то — шрам, пересекающий живот, поднимающийся и опускающийся в такт дыханию. Сердце его сжалось от боли.
— Цунцзя… не двигайся… дай мне посмотреть на эту рану…
— Кто тебя ранил?
Ли Цунцзя молча плакал, избегал ответа, чувствуя стыд, отворачивал лицо.
— Ответь! — Кто тебя ранил?!
Он был слаб, мог лишь покачать головой, не желая говорить. И говорить было бессмысленно. Предательство уже свершилось, какими бы ни были его истинные намерения, спорить больше не было смысла.
Чжао Куанъинь вытирал его слёзы:
— Больше… не позволяй… никому… видеть твои слёзы…
Его язык задержался на шраме, чувствуя, как всё тело Ли Цунцзя дрожит, и он стал ещё настойчивее.
Невозможно было объяснить, почему. Казалось, что бы ни лежало на сердце, какие бы тяжкие беды ни навалились, Ли Цунцзя всё равно умел улыбаться, ломать ветви цветов и произносить слова, поражающие всех. Сам он и не знал, что любая боль, которую он получал от него, способна разрушить всё.
— Скажи! — он, облачённый в маску великой эпохи, редко проявлял такую слабость. Чжао Куанъинь крепко сжал его, не отпуская.
Ли Цунцзя поднял палец, легко коснулся старой раны на руке Чжао Куанъиня — той, что он сам когда-то нанёс. В этот миг что-то задрожало в его душе. Чжао Куанъинь — воин, шрамы на груди всё ещё видны. Он, в своём уголке Цзяннани, слышал вести о победах северной династии — всё это было куплено такой ценой.
Пальцы скользнули с руки к груди, к тому жуткому следу от меча:
— А кто… ранил тебя?
Чжао Куанъинь замер.
В этот момент Ли Цунцзя по-прежнему не был счастлив. Он слишком легко приходил в себя.
В его глазах с двухцветными зрачками отражалась такая печаль, что в ней можно было утонуть. Он улыбнулся — грустно, одиноко, но невероятно прекрасно:
— Чжао Куанъинь… Мы с тобой с самого начала несли каждый свою ношу. Кто же может по-настоящему спасти другого?
Чжао Куанъинь ненавидел это чувство беспомощности. Чтобы доказать, что эта изумрудная душа в его руках действительно существует, он чуть не сошёл с ума. Он напирал на него, пока слёзы Цунцзя не потекли ещё обильнее — каждая капля сжигала три тысячи роскошных лодок на Циньхуай, проникая в пыль, впитываясь в шрамы от мечей.
Если бы он захотел, Чжао Куанъинь был готов разрушить весь этот бескрайний поток.
Но Ли Цунцзя тихо, едва дыша, прошептал ему на ухо:
— Убей меня…
Чжао Куанъинь взглянул на него. Увидел его улыбку — и действительно положил руку на его шею. Красота была словно грех, в полумраке его контуры казались хрупкими, не выдерживающими даже малейшего усилия.
Он снова и снова шептал ему на ухо:
— Убей меня…
Чжао Куанъинь сжимал шею, но Цунцзя не сопротивлялся — будто желал сломаться в его руках. Даже улыбался, когда повторял:
— Убей меня.
— Почему?
Говорить уже не было сил.
— …боюсь…
Грудь тяжело вздымалась. Взгляд Чжао Куанъиня резко стал жёстким. Он резко отпустил его, перевернул и прижал к каменной стене с такой силой, что Ли Цунцзя закашлял. Камень был холодным, он хотел отстраниться, но не мог. Чжао Куанъинь заставил его поднять глаза, посмотреть на свет неба. Вдали едва различимо мерцали огни Цзиньлина в вечерних сумерках. В его двухцветных зрачках отражался огонь, в чёрной глубине возникали тысячи иллюзий, словно переливающееся стекло. Луна зашла, дым сгущался, холодный свет рассыпался.
Ли Цунцзя не был пьян.
— Ты боишься? — видя, как он стыдливо и с испугом отводит взгляд от бескрайних пагод и дворцов Цзиньлина, Чжао Куанъинь схватил его за волосы, заставляя смотреть:
— Ты боишься всего, кроме смерти. Поэтому, Ли Цунцзя, однажды твоё собственное сердце загонит тебя в тупик, и в конце у тебя даже не останется права умереть.
Размытый лунный свет, облака плывут туда-сюда. Кто вздыхает о хрупкости цветущих облаков? Он по-прежнему с улыбкой смотрит на него, его профиль полон сострадания, но непонятно, кого он жалеет — кого-то другого или лишь отдалённый звук хрустального колокольчика.
Поворот судьбы, метание, как пух одуванчика — сон возвращается.
Ищешь прошлое — грустишь о тех, кого уже нет.
Небо заставляет желания расходиться с судьбой.
Жизнь — это пустая мечта.
Когда он снова открыл глаза, небо уже посветлело.
Он завернулся во внешние одежды и закашлял. Чжао Куанъинь протянул руку и поправил шёлковый пояс у него на талии. В момент прикосновения почувствовал, что пальцы Ли Цунцзя стали ещё холоднее. Тот тут же резко отстранил руку:
— Ничего страшного. Просто поздняя пора, тяжёлый холод — немного простыл.
— Так легко простужаешься… — вздохнул он.
Ещё с ночи жар в теле Ли Цунцзя не утих, но он впал в беспамятную дрёму. Теперь, когда приближался рассвет, время было ещё раннее, а по горам поднимался влажный туман — холодный, сырой воздух. В груди ещё оставалось тепло, но, проснувшись, он резко вдохнул холод — и теперь кашлял без остановки, прикрывая рот рукой, оглядываясь вокруг:
— Уже почти рассвет.
Ли Цунцзя никогда раньше не спал под открытым небом. А уж на горе, где утренний ветер не утихал ни на миг, было особенно прохладно. Съёжившись в своих изумрудных одеждах, он не мог сдержать дрожь. Он с детства был чувствителен к холоду — гораздо больше, чем обычные люди.
Чжао Куанъинь накинул на него свой тёмный придворный плащ. Ли Цунцзя не стал отказываться. Он встал, прислонился к низкому камню, теребя ткань руками. За спиной — река, уходящая вдаль, к горизонту. В утреннем тумане небо и вода слились в одно, серебристо-туманное полотно. И вдруг он тихо сказал:
— Не соглашайся на это дело.
Чжао Куанъинь на миг не понял:
— Какое дело?
— Дело о торговле.
Он вздохнул:
— Почему ты всегда отличаешься ото всех? Для тебя это дело — великая заслуга.
— Я просто не хочу быть наследным принцем, — тихо произнёс он, прищурившись.
Он протянул руку, провёл пальцами по влажному следу на камне. В этот миг в его движениях появилась ленивая, вольная небрежность. Легко шевельнул губами — и слова повисли в воздухе, словно дым, не находя пути.
Чжао Куанъинь молчал.
— Хочешь ли ты увидеть просторы севера?
Он покачал головой. Ему было всё ещё холодно, пальцы дрожали, мокрые и непослушные.
Утренняя роса. На платформе Фэнхуан — тишина, далёкая от шума мира. Всё здесь будто бы вытягивало душу вдаль, к размытым горизонтам.
— Пойдём со мной, — сказал он, подойдя к Ли Цунцзя, сидевшему на камне, с профилем, спокойным, как затаённая боль.
Вдруг Ли Цунцзя резко обернулся к Чжао Куанъиню. Его глаза с двухцветным зрачками — словно воплощение равнодушия — заставили Чжао Куанъиня содрогнуться. Перед ним поднялась рука, и палец, влажный от росы, неожиданно коснулся его лба.
Этот жест, как удар грома — пронзил сердце.
— Даже если я откажусь от Цзяннани, сможешь ли ты отказаться от всего мира?
Одно предложение — и все истории разом оборвались на самом конце.
Такой демон, что разъедает кости, уничтожил хрупкое, натянутое спокойствие этой ночи.
Он хлопнул в ладоши, встал, поправил плащ на плечах и пошёл вперёд, опережая Чжао Куанъиня. Через мгновение обернулся — тот не двигался. Он остановился. На губах — всё та же едва уловимая улыбка, изысканная и невозмутимая:
— Пойдём обратно.
Слова звучали как уговор, но больше походило на то, что он его утешает.
Сто битв в песках, железные доспехи разбиты. В этот миг Чжао Куанъинь вдруг захотел быть безрассудным. Если бы тогда он смог решиться по-настоящему, если бы бросил всё, невзирая ни на что, — и они бы жили где-нибудь у гор, между Цзяннанью и Цзянбэем, построили бы хижину, смотрели бы на бескрайние реки и горы, на осенние цветы османтуса, скакали бы верхом под ветром, удили рыбу у озера, слушали бы его поразительные стихи, смотрели бы, как он играет на цине.
Где любовь — там и обычные законы становятся прахом. Так было бы лучше, чем жить в клетке, сложенной из белых костей.
Но тогда Ли Цунцзя ясно видел его сердце — и потому сделал первый шаг вперёд.
Как только он сошёл с платформы Фэнхуан, то сразу перестал понимать, какой сегодня день.
Даже бабочка, бросающаяся в огонь, действует по необходимости.
Ли Цунцзя должен был вернуться в Восточный дворец.
Чжао Куанъинь смотрел ему вслед. Небо светлело, уже раздавались птичьи трели, смешиваясь с журчанием ручья — новый день только начинался.
— Ли Хунцзи оставил тебе одну вещь.
Перед ним человек резко остановился:
— Он у тебя?
— Да, — ответил Чжао Куанъинь, не замедляя шага. Он спускался по каменным ступеням, когда добавил:
— Встретимся сегодня вечером в башне Шэндинлоу. Ли Цунцзя, я верну тебе эту вещь.
Он прошёл мимо, не глядя. Между ними оставался всего один перекрёстный шаг. Всё тот же неизменный аромат сандала. Позади раздался лёгкий смех:
— Хорошо.
Понёсшись вскачь, они въехали на улицу Хусянцзе и свернули в переулок за рынком. Шум и суета обрушились на них — и на мгновение Ли Цунцзя подумал, что всё это не более чем сон. Все тревоги, все заботы — но в конце пути каждый остаётся один.
Он остановил коня, сбросил плащ который Чжао Куанъинь накинул на него утром и молча двинулся прочь. Тот хотел предложить проводить его, но, увидев, как Ли Цунцзя качает головой, лишь вздохнул — долгим, тяжёлым вздохом.
— Тебе всё ещё холодно? — спросил он, сжимая его плечи.
Ли Цунцзя не ответил. Какая разница? Тепло и холод этого мира каждый переживает в одиночку.
Многое невозможно выразить словами. Многое — даже сказать нельзя. А если и скажешь — всё равно будет бесполезно. Каким бы огромным ни казался мир, оказывается, дел, которые ему не под силу, куда больше, чем он когда-либо предполагал.
Один— на восток. Другой — на запад.
Один возвращается к Эхуан. Другой — на постоялый двор, слушать жалобы чиновников.
Чжао Куанъинь натянул поводья, развернул коня. Копыта едва коснулись земли, как вдруг он снова окликнул его. Слабый свет солнца, на улице ни души — только они вдвоём. Ли Цунцзя сделал несколько шагов, услышал голос — и резко обернулся.
В памяти — это был самый счастливый его силуэт.
Чжао Куанъинь улыбнулся. Глядя на Ли Цунцзя, он произнёс слова, полные, казалось бы, ненависти:
— Если ты ещё раз нарушишь обещание — я сожгу Цзиньлин дотла.
Но в этих словах сквозила тревога. Он боялся, что тот исчезнет снова.
Ли Цунцзя едва сдержал улыбку:
— Хорошо. — Он оглядел улицу, нарочито спросил: — Интересно, как же ты сожжёшь Цзиньлин?
Чжао Куанъинь, как и прежде, почувствовал яростное желание схватить Ли Цунцзя и умчаться с ним прочь. Стиснув зубы, он подавил порыв и намеренно понизил голос, натягивая поводья. Конь развернулся к силуэту в изумрудных одеждах:
— Ли Цунцзя... Может, сказать тебе сейчас?
Такой тон предвещал повторение вчерашнего ночного побега. Заметив опасный блеск в его глазах, Ли Цунцзя поспешно махнул рукой:
— Ладно, ладно! Не надо.
Всадник услышал его обещание — и успокоился.
Недалеко возвышалась башня Шэндинлоу. Ли Цунцзя случайно взглянул туда — и вдруг почувствовал, как что-то дрогнуло в сердце. В последний раз он спросил:
— Если бы мы вернулись в тот день… Чжао Куанъинь, ты всё равно бы спрыгнул и спас меня?
Чжао Куанъинь смотрел в его двухцветные зрачки. Голос его был твёрд:
— Нет.
Ли Цунцзя одобрительно посмотрел на него. Лицо осталось безмятежным, без тени печали или радости. Как всегда, он слегка улыбнулся и повернулся. Позади него стих стук копыт — и перед глазами осталась лишь пустота.
Когда взошло солнце, он вошёл в Восточный дворец. На земле лежала всего одна тень — тонкая, едва заметная.
***
相见欢 · 四十八章
秋风又起金陵，月如钩。
寂寞梧桐深院锁清愁。
剪不断，理还乱，是离忧。
别是一番滋味在心头。
马蹄声碎人去，影成单。
回首笙鼎楼台，梦已残。
若问旧时明月，照谁归？
空余江水东流，夜漫漫。
***
Встреча и печаль
Снова ветер осени в Цзиньлине, луна — как крючок.
Одинокие деревья в глубоком дворе, тьма заперта в тоске.
Не разрезать, не упорядочить — это тревога разлуки.
Иное чувство — в сердце, не под силу слову.
Стук копыт затих, человек ушёл, тень — одна.
Оглядываюсь на башню Шэндин — сон уже разрушен.
Если спросить ту луну, что светила тогда — кому она светит теперь?
Остаётся лишь река, бегущая на восток, и ночь без конца.
***
Луна стоит над рекой, как прежде,
Но сердце — не вернётся к тем дням.
Ты сказал: «Убью» — и в этом слове
Я впервые почувствовал: «Ты — мой».
Narinamc
***
Глава 50. Боль, проникающая в кости
Комментарий переводчика:
Друзья, я решил немного видоизменить близость между нашими мальчиками, потому что мне не хватило той страсти, которую я ожидал от этой главы. Я ждал чего-то потрясающего и, если честно, немного разочарован.
Наш автор почему-то поскупился и не раскрыл этот момент более открыто и чувственно — особенно после долгой разлуки! И я взял на себя смелость добавить огня в их близость. Это то, как вижу я, то, каким, мне кажется, этот момент должен был быть.
Вы можете не читать, но я всё же выложу это для тех, кому, как и мне, не хватило тепла.
Я решил растопить нашего ледышку Цунцзя, капля за каплей растворяя его в Куанъине. Заставить его задыхаться, дрожать, забыть о холодной рассудочности. Это то, чего я ждал от этой главы.
Я хотел, чтобы между ними вспыхнуло не просто желание, а что-то неистовое, чтобы пальцы цеплялись за кожу как последнее спасение, чтобы шёпот смешивался с прерывистым дыханием, а каждый поцелуй оставлял ожог…
Цунцзя всегда был рассудителен и холоден, но сейчас… Сейчас он таял, как первый снег под утренним солнцем, и всё, что оставалось, это Куанъинь, его тепло, его нетерпеливые руки, которые, казалось, знали путь к каждому спрятанному желанию.
Тем, кто решил прочесть мою версию этой сцены — желаю приятного чтения! Надеюсь, вам понравится моя интерпретация страсти между нашими мальчиками.
Погнали!
💖💖💖
Лепестки абрикоса отцвели. Остались лишь редкие багряные пятна — как следы былой красоты.
Чжао Куанъинь, плотно прижав к себе Ли Цунцзя, пустил коня галопом и помчался сквозь ночную тьму. Лес был глубок и таинственен, тропы в нём терялись в темноте. Внизу Ли Цунцзя смутно различал одинокую чайную лавку — ту самую, что всегда оставалась открытой. Там горела тусклая бумажная лампа, но ветер качал её в темноте, и свет её был бессилен. Хозяин с прислугой, наверное, давно понял, что в такую пору постояльцев не будет, и ушёл в свою соломенную хижину. Вокруг стояла мёртвая тишина — ни звука, ни голоса.
Ли Цунцзя повернул голову:
— Можешь спустить меня.
Взгляд его был полон беспомощности и смирения. Руки Чжао Куанъиня крепко обнимали его талию, не давая пошевелиться. Его дыхание касалось уха, и от этого у обоих сердца начинали бешено колотиться.
Чжао Куанъинь нарочно не отпускал поводья. Конь рванул вверх по пологому склону. Ли Цунцзя едва успел повернуть голову — он вовсе не ожидал, что тот доедет до ступеней, так и не слезая с коня. Когда копыта ударили по камню, он потерял равновесие и инстинктивно схватился за руку Чжао Куанъиня.
Подъём становился всё круче. Верхом подниматься было уже невозможно. Ли Цунцзя снова посмотрел на него — ни слова не сказав, но смысл был ясен.
Чжао Куанъинь огляделся. В памяти всплыла та самая ночь, когда цветы персика падали, словно капли крови.
Чжао Куанъинь спрыгнул с коня, отпустил поводья, оставив Ли Цунцзя одного на спине лошади:
— Я сейчас поднимусь на платформу. Здесь ты волен выбрать сам. Если сейчас повернёшь коня и уедешь, ещё не поздно. Если же до рассвета завтра ты не явишься на платформу, чтобы встретиться со мной, тогда всё будет так, как ты сказал. Раз и навсегда — покончим с этим.
Он говорил твёрдо, без тени сомнения. Два простых слова — «покончим с этим». Это были слова самого Ли Цунцзя, но теперь, зазвучавшие из уст Чжао Куанъиня, они оставили после себя лишь осколки серебристого света, рассыпанные по земле.
Сказав это, Чжао Куанъинь развернулся и медленно пошёл по каменной тропе вверх, больше не оглядываясь.
Только сам Ли Цунцзя мог распоряжаться своим сердцем.
Ли Цунцзя протянул руку к поводьям. Всё, что нужно было сделать — это просто повернуть коня. На самом деле, это не было трудным решением. Хотя день был знойным, вдруг он почувствовал, что то, что держит в руках, холоднее ледяной стужи, пронзающей кости.
Фигура Чжао Куанъиня постепенно удалялась, выходила из леса и медленно поднималась вверх.
Он вспомнил ту фразу — «жить по велению сердца». Сжав браслет из красного дерева на запястье, Ли Цунцзя с трудом сдерживал нахлынувшую тоску. Сколько людей в мире говорили, что вся династия Ли — это род, живущий в разврате и наслаждениях, сколько глаз за его спиной ждало, чтобы посмеяться над ним. Рождённый во дворце, выросший на руках женщин — когда же он познал горечь жизни?
Тишина. Даже в этой тишине можно было расслышать, как река внизу неустанно шумит. В темноте этот чистый, изысканный человек вдруг почувствовал раздражение.
«Чжао Куанъинь… Зачем ты вернулся?».
«Ли Цунцзя давно смирился с судьбой, но каждый раз при тебе всё рушится, будто я — глупец, прикрывающий ложное спокойствие видимостью достоинства».
Человек в изумрудных одеждах спрыгнул с коня.
Увидев, как Чжао Куанъинь, полный решимости, уже ушёл далеко — их разделяло больше сотни ступеней, — он вдруг тихо произнёс:
— Чжао Куанъинь.
Голос его прозвучало измученно.
Точно так же, как однажды он спросил его:
«Ты пробовал когда-нибудь на вкус цветы персика?».
Под лунным светом длинная тень резко остановилась. Чжао Куанъинь обернулся.
— Ты помнишь, как мы впервые встретились? Что я сделал с тобой?
Ли Цунцзя медленно шёл к нему. Шаги были лёгкими, но невероятно упрямыми. Он взмахнул рукавом и посмотрел на него:
— Ты хотел убить меня.
Чжао Куанъинь ждал, пока он поднимется почти вплотную — всего на одну ступень ниже. Внезапно он резко схватил его за шею, как в тот самый день. Под лунным сиянием в глазах Цунцзя с двухцветными зрачками мелькнула тень улыбки. Он не испугался. Волосы Ли Цунцзя рассыпались по плечам; при тусклом свете его черты лица казались особенно бледными, хрупкими, будто вырезанными из хрусталя. Чжао Куанъинь чуть усилил хватку, наблюдая, как тот морщится в его руках.
— Сегодня я всё так же хочу… — прошептал он, наклоняясь и прижимаясь губами к его губам. Слова терялись между поцелуями: — Убить тебя.
— Если убью тебя — ты навсегда останешься со мной.
Ли Цунцзя вдруг резко схватил его за одежды, не отстраняясь, не сопротивляясь, будто говоря: «бери всё».
— Тогда зачем спасал меня в тот день?
— Я даю тебе жизнь, и ты не вправе умереть. Поверишь или нет? То, что я захочу удержать — я обязательно удержу.
Чжао Куанъинь почувствовал, как пальцы Ли Цунцзя слегка ослабли и скользнули по его волосам. Видя, как улыбка на лице Цунцзя становится глубже, он тоже улыбнулся:
— Я верю, — сказал Ли Цунцзя.
Чжао Куанъинь сжал его пальцы в ответ.
— Даже в летний зной ты всё равно холодный, — произнёс шёпотом Чжао Куанъинь, проводя пальцами по его ладони.
Он развернулся и потянул мужчину за собой, продолжая подниматься на платформу. Ли Цунцзя послушно последовал за ним.
— С детства был таким, — тихо ответил Ли Цунцзя. — Даже под одеялом не мог согреться.
Он вспомнил, как нянечка однажды тихо говорила другим:
«У шестого принца, видно, природа ледяная. Каждую ночь грею ему постель, а к утру всё равно холодный, будто мёртвый...».
Он давно знал: такой человек, как он, не нуждается в притворстве. Всё это — его суть, вплетённая в кости и кровь. Этот характер, выстраданный сквозь ночную непогоду, вызывал восхищение. Все говорили о его поразительном таланте и несравненной красоте. Но разве не талант приходит раньше, чем красота?
Чжао Куанъинь почувствовал, как тонкие, плотные нити этой привязанности медленно, но верно проникают в самое сердце.
Постепенно стали видны очертания вершины — небо опускалось всё ниже, их силуэты сливались в единое целое.
На платформе следы от меча остались прежними. Всё так же струился свет, словно вода, и вокруг плясали языки огня.
Ли Цунцзя медленно опустился на колени, откинул рукав и стал пальцем выводить на земле иероглиф за иероглифом.
«Пока небеса не погаснут, ты будешь принадлежать мне».
— Чжао Куанъинь… и ты вдруг стал говорить такие слова, — с улыбкой произнёс он. Его длинные волосы коснулись земли, но он даже не пошевелился, чтобы убрать их.
Чжао Куанъинь чуть сбился с дыхания. Именно он сам вынудил его на решительность — и теперь тот смеётся. Не удержавшись, он тоже опустился рядом на низкий камень:
— Ты хоть понимаешь, сколько я провёл здесь времени в одиночестве той ночью?
Ли Цунцзя молчал. Он смотрел на платформу Фэнхуан, где по-прежнему плясали факелы, и в их зыбком свете даль струилась, расплываясь в горячем мареве. Ему казалось, будто в воздухе всё ещё витает запах той самой крови, той самой ночи.
Он не мог вспомнить, о чём думал в тот миг. Не смел.
— Я потом приходил сюда, — наконец сказал он. — Видел этот след от меча.
Чжао Куанъинь не ожидал, что он вообще вернётся. Эти слова, оставленные на камне, — не похожи на его обычную сдержанность. Но тогда он был на грани отчаяния. Теперь же, глядя на них, он чувствовал себя глупцом… Голос его стал натянутым:
— Ну и что с того… Что ты можешь увидеть в этом следе? — нарочито не глядя на того, кто сидел рядом.
Ли Цунцзя тут же понял, что за этой фразой скрывается ложь, и это только раззадорило его.
— Чжао Куанъинь, Чжао Куанъинь… — в глубине души вспыхнуло тёплое чувство. Чем больше тот отворачивался, тем сильнее он хотел заставить его обернуться. — А ты как думаешь? — спросил он, наклоняясь ближе.
Перед ним мелькнула тонкая чёрная прядь волос. Глаза с двухцветными зрачками, тёмные и переливающиеся, как чернильные пятна, по-прежнему завораживали. Он игриво, по-детски приблизил лицо, подпер подбородок пальцами и замер, будто любуясь.
— Великий наставник и вправду мастер. Меч вошёл в камень на три цуня.
В свете огня Ли Цунцзя был на редкость расслаблен, и так свободен. Будто ночная орхидея, тихо распустившаяся в темноте.
Деревянный браслет на запястье, покачиваясь при движении, соскользнул вниз — он был чуть великоват. Между костями запястья мелькнула хрупкая, но ослепительная красота. Он не собирался его дразнить — просто бросил шутку, не думая о последствиях. Сказано — и тут же забыто. Он поднял глаза к горизонту, вдыхая глубоко прохладный воздух с вершины, и вдруг почувствовал, как в его душе наступила ясность:
— Звёзды низко склонились над широкой равниной, луна плывёт по теченью большой реки…
— Красиво... Прекрасно... — Но в следующее мгновение он уже пожалел о своих словах, оказавшись в объятиях Чжао Куанъиня.
— Тогда я должен возместить тебе, — прошептал тот.
— Отпусти! — Вырвалось у него, но Чжао Куанъинь, помня о каменной платформе за спиной, сдерживал силу, чтобы не причинить вреда. Наконец Цунцзя вырвался и рухнул на камни. Ладонь скользнула по шероховатой поверхности — это был след от меча.
Едва он начал подниматься, поправляя одежды, как Чжао Куанъинь внезапно навис над ним, прижав к земле. В лунном свете его запястье было белым, словно снег. Увидев, как широко раскрылись глаза Цунцзя, как дрогнули черты лица, как сорвалась с лица прежняя лёгкость и безмятежность, Чжао Куанъинь почувствовал, как в груди наступает покой.
— Ты должен вернуть мне одну ночь.
«Я хотел лишь увидеть — почему ты всегда вне моего контроля?».
— Отпусти! — в глазах Ли Цунцзя вспыхнула ярость. Такое пренебрежение к нему было невыносимо.
🤎🩵
Но он не собирался отпускать. Чжао Куанъинь почувствовал густой аромат сандала, смешавшийся с дрожью тела под пальцами. Он знал — Ли Цунцзя вот-вот взорвётся, но уже не мог остановиться. Губы грубо прижались к его рту, перекрывая любые попытки протеста. Пальцы, скользящие по щеке, впились в волосы, затем резко опустились к талии, сжимая так, что дыхание Ли Цунцзя прервалось.
Многослойные изумрудные одежды рассыпались, как осенние листья. Шелк шелестел, застёжки лопались под напором — и вот уже горячая ладонь скользнула под ткань, обнажая кожу, обожжённую ночным холодом.
— Ты дрожишь... — прошептал Чжао Куанъинь в промежутке между поцелуями, и его голос звучал как лезвие, проведённое по влажной коже.
Ли Цунцзя зажмурился, чувствуя, как его дыхание становится прерывистым. Поцелуи опускались по шее, оставляя жгучие следы, пальцы разрывали последние преграды. Он больше не мог думать — только чувствовать: жар, боль, ярость желания, которое рвалось наружу.
— Падай со мной... — его голос был хриплым, губы обожгли ухо Чжао Куанъиня. Если небо рухнет — пусть. Если земля разверзнется — мне всё равно.
Их тела слились в порыве, где не было места сомнениям. Каждый вздох, каждый стон — всё превращалось в острое лезвие наслаждения. Чжао Куанъинь чувствовал, как под пальцами пульсирует его жизнь — и в этот миг они оба были за гранью любых правил.
— Ты мой... — рычал он, впиваясь зубами в плечо. — Даже если весь мир восстанет против этого.
Ли Цунцзя не ответил. Он лишь вцепился в его спину, оставляя кровавые полосы от ногтей — немой договор, что пути назад нет.
Человек с выразительными бровями — решительный, поглощающий всё собой. В его глазах вспыхнула безумная молния, рука скользнула ниже по животу — и словно искра разожгла пламя, охватившее всё тело.
Чжао Куанъинь почувствовал, как за эти месяцы Цунцзя стал ещё тоньше — почти хрупкий, будто порыв ветра способен сломать. Языком он медленно прошёлся по линии его шеи, чувствуя дрожь под кожей, словно вырезая контуры его совершенных, неземных черт. Каждое прикосновение будто прожигало насквозь, оставляя после себя пульсирующее тепло.
Ли Цунцзя задрожал, дыхание стало прерывистым, сбивчивым, как будто он пытался сдержать нахлынувшие чувства. В воздухе повис аромат — тонкий и тягучий, как дым, обволакивающий и манящий. Между ними вспыхнула искра, разгорающаяся в бушующее пламя, от которого перехватывало дыхание и затмевало рассудок. Страсть, вспыхнувшая внезапно, пульсировала в каждой клеточке, требуя большего, не терпящая отказа.
На платформе Фэнхуан птица феникс больше не летала. Только след от меча — почти демонический. О спасении он никогда не читал. Всё, что имеет форму, — иллюзия.
Но пусть даже это иллюзия — одну ночь предаться страсти, и тогда в этой жизни не будет сожалений.
На холодных камнях их одежды сползли, смешавшись с шумом реки, что не могла вырваться наружу. — Боюсь, что ночной холод обожжёт твою кожу, — Чжао Куанъинь накрыл их обоих своим плащом, плотно прижимая Ли Цунцзя к себе. Вдруг Цунцзя поднял глаза к небу — луна была неполной, словно затаившая дыхание. Всё тело его дрогнуло, и он прижался к тёплой ткани, будто ища укрытия, но в действительности жаждая большего. «Где они? Даже если ночь глубока, а вдруг кто-то взойдёт на гору?..».
Он судорожно сжал губы, покачал головой. Чжао Куанъинь провёл пальцем по его губам, приговаривая:
— Никто не придёт…
Его голос звучал как поцелуй, согревающий до глубины души. Палец скользнул ниже, к подбородку, шее, оставляя после себя огонь, который разливался по жилам. Ли Цунцзя всхлипнул, когда Чжао Kuанъинь приподнял его подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза — полные страсти, обещающие бурю, которую невозможно остановить. В этом взгляде было всё — желание, власть и безумие, которое затягивало обоих в водоворот чувств, где не было места страху или сомнению.
Чжао Куанъинь не выдержал — его пальцы вцепились в бёдра Цунцзя, резко развернув его на живот. Грубоватое движение, но в нём читалась жадность, нетерпение. Он прижался губами к влажной коже между лопаток, ощущая, как под ней дрожит каждый мускул.
— Расслабься… — его голос был низким, хриплым от желания, но ладонь скользнула вниз по позвоночнику с неожиданной нежностью, будто пытаясь успокоить.
Ли Цунцзя глубже вжался лицом в шёлковые одежды, подавляя прерывистые вздохи, пока пальцы Чжао Куанъиня скользили вдоль его рёбер — то лаская, то сжимая, то замедляясь, то вновь ускоряясь, обхватывая его пульсирующий изящный член. Кровь на губах уже не имела значения — только жар, только это нарастающее напряжение, готовое разорвать его изнутри.
— Куанъинь... — голос его сорвался, превратившись в стон, — хватит... так мучить меня... — а-ах…
Но даже в этом протесте сквозила мольба. Только жар, только это нарастающее напряжение, которое грозило разорвать его изнутри.
Чжао Куанъинь лишь сильнее впился пальцами, заставив Цунцзя выгнуться.
— Я не... — губы его дрожали, — не выдержу... если ты продолжишь... — ааа…
Его пальцы вцепились в ткань под собой, судорожно сжимая её. Всё тело будто вибрировало от каждого прикосновения, от каждого шёпота, что Куанъинь оставлял на его горячей коже.
— Ах… Чжао... — голос Цунцзя прервался, в сдавленном стоне, — почему именно ты... заставляешь меня… так терять себя?.. ааа…
И в этом вопросе не было ответа — а были только жгучие прикосновения.
Чжао Куанъинь наклонился, касаясь зубами шеи, чувствуя, как учащённо бьётся под кожей пульс.
— Ты… — Куанъинь… — а-ах… — он застонал, когда ладонь обхватила его член уже полностью, движением то властным, то почти неуверенным, будто проверяя границы.
Но Чжао Куанъинь не давал времени думать — его тело прижалось к спине Цунцзя, горячее, неуступчивое, а губы нашли его ухо, шепча срывающееся слова, между поцелуями.
— Чувствуешь? Это всё только тебе... только тебе...
Его зубы слегка задели мочку уха, прежде чем голос дрогнул, превратившись в стон:
Ладонь скользнула вниз по животу Цунцзя, подчёркивая каждую мышцу горячим прикосновением:
— Каждый твой вздох... каждый твой стон... я запомню. Даже если завтра всё исчезнет...
И, прежде чем губы вновь замолчали в поцелуе, он тихо произнёс.
— Ты разрушаешь меня, Цунцзя. И я... позволяю тебе это…
Шёпот тонул в совместном дыхании, становясь частью того безумия, где больше не было их — только эта жгучая, невыносимая близость, в которой даже боль становилась обещанием.
Он входил медленно — слишком медленно, с почти невыносимой осторожностью.
Каждый цунь давался мучительно — не от сопротивления, а от напряжения, от того, как тело Ли Цунцзя сжималось вокруг него, горячее, плотное, непривыкшее. Чжао Куанъинь чувствовал, как под его пальцами дрожат бедра Цунцзя, как его спина выгибается в немом напряжении.
— Дыши… — его голос был хриплым, больше похожим на стон, чем на приказ.
Губы скользнули по влажной коже плеча, лаская, успокаивая, даже когда само его тело требовало грубости, стремительности. Но он сдерживался. Потому что это был Цунцзя.
И когда он наконец вошел полностью, оба замерли на мгновение — слишком много, слишком интенсивно. Ли Цунцзя сжал пальцами одежды, глухо стиснув зубы, но не от боли — от переполненности, от того, как Чжао Куанъинь заполнял его, не оставляя места даже для мысли.
А потом — движение.
Сначала осторожное, почти неуверенное, но с каждым толчком ритм нарастал, становился жаднее, неумолимее. Чжао Куанъинь одной рукой притянул его ближе, так что спина Цунцзя прижалась к его груди, а другой — обхватил его возбуждённый член, синхронизируя движения, заставляя его чувствовать вдвойне.
Ли Цунцзя закинул голову назад, губы полуоткрыты в беззвучном крике. Мир сузился до точки соприкосновения, до тепла, до голоса Чжао Куанъиня, который шептал ему что-то — то ли имя, то ли проклятие, то ли мольбу.
Страсть висела в воздухе густая, как пар, смешивая слабость с желанием, боль с наслаждением. И Цунцзя уже не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое.
Его тонкие пальцы беспомощно запутались в слоях шёлка. Внезапно он обернулся к Чжао Куанъиню — без намерения, без игры, глаза — полные растерянности. Длинные чёрные волосы рассыпались по спине, как чернила. В этот миг он показался Чжао Куанъиню почти демоническим существом — настолько прекрасным, что захотелось поклониться. Чжао Куанъинь нежно, почти благоговейно, сдул прядь с его спины.
Да, Ли Цунцзя боится. Боится многого. Боится, что те, кто ему дорог, больше не увидят его прежнего — лёгкого, беззаботного, как ветер. Но поскольку никто не может спасти его от страхов, он вынужден нести их сам. Назовут его слабым, робким — но посмотрите на эти три тысячи ли земли: нет ни одного, кто мог бы дать ему приют.
А что, если однажды и он сам захочет стать правителем всего мира, а на троне окажется лишь заточённое божество человеческих сердец?
Кому принадлежит его сердце? Никто об этом даже не задумывался.
— Цунцзя — прошептал Чжао Куанъинь. резкая боль вырвала у него стон. В этот миг оба потеряли последние остатки самообладания.
Ли Цунцзя больше не мог притворяться.
Слёзы жгли кожу, но он не отпускал. Всё его тело, каждый нерв, каждая капля крови — всё кричало его имя. Чжао Куанъинь.
«Все тебе, все до последнего».
Как будто в этом объятии рушились все границы — между, долгом и желанием, между разумом и безумием. Северные товары, южные сделки, спокойные дни в Цзяннани — всё это превращалось в прах перед простой, дикой правдой: он не мог без него.
Сердце билось так, будто рвалось наружу, будто хотело, чтобы Чжао Куанъинь почувствовал его в своей ладони — горячее, живое, беззащитное.
А когда пальцы, и губы Чжао Куанъиня скользили по его коже, Ли Цунцзя понял: все эти древние стихи о страсти, все эти строки, которые он когда-то писал, и читал с холодным умом, — они были правдой.
Не метафорой. Не преувеличением.
Абсолютной, огненной правдой.
Потому что ни один поэт не смог бы описать это — как один человек может стать всей вселенной. Как одно прикосновение может перевернуть небо и землю. Как можно одновременно бояться и жаждать того, что неизбежно сожжёт тебя дотла.
И в этот момент Ли Цунцзя сдался.
Не потому, что был слаб.
А потому, что даже если это падение — оно стоило того, чтобы разбиться.
Они достигли края.
Чжао Куанъинь впился пальцами в его бёдра, сжимая так, что наутро останутся синяки — отметины, которые Ли Цунцзя будет скрывать под одеждой и тайком касаться, вспоминая. Но сейчас не было места мысли, только ощущения, острые, как клинок, обжигающие, как огонь.
— Пока небеса не погаснут, ты будешь принадлежать мне. — Голос Чжао Куанъиня прозвучал хрипло, почти зверино, но в нём была и какая-то невыносимая нежность, словно даже он не мог поверить, в собственное счастье. Его пальцы, грубые от мечей и ветров, дрожали, вплетаясь в волосы Цунцзя с нежностью, которой он сам в себе не узнавал.
Тело Ли Цунцзя выгнулось, губы прикушены до крови, но он не пытался сдержать стон, сорвавшийся с губ. Всё внутри сжалось, потом распалось — мир на мгновение стал белым, беззвучным, пустым.
И только он.
Только его руки, удерживающие Ли Цунцзя, когда тот терял опору; его дыхание, горячее на шее; его голос, который звучал как молитва и проклятие одновременно.
И когда волна накрыла его, Ли Цунцзя понял, что уже не может сказать, где заканчивается его тело и начинается тело Чжао Куанъиня.
Чжао Куанъинь тоже сорвался — его тело напряглось, пальцы впились в кожу Ли Цунцзя, будто боясь, что тот исчезнет, если отпустить хоть на миг.
А потом тишина.
Только прерывистое дыхание, только дрожь, которая медленно отступала.
Ли Цунцзя не отпускал его.
Даже сейчас.
Они разбились вместе.
И это было совершенно.
Даже когда всё было кончено, он цеплялся за Чжао Куанъиня, как если бы тот был единственным, что удерживало его от падения в бездну.
И, возможно, так оно и было.
***
Пламя и нефрит
Твои пальцы — холод резца,
Высекают огонь из моих ребер.
Я — чаша с отравленным вином,
Ты — меч, что нашел свой ножны.
Разорви меня на тростинки,
Но оставь знаки там, где не видно...
Я носил изумруд — теперь ношу шрамы,
Каждый — твое «помни» на теле...
Мы — два иероглифа,
Что слились в запретном чернильном пятне.
Ты — приказ, я — клякса неповиновения,
На пергаменте, что пахнет сандалом и кровью.
Возьми всё — трон, нефрит, даже имя...
Но эту ночь — я не отдам даже Будде.
Пусть утро принесет плаху и ветер,
Пока твои зубы на моём плече — моя единственная правда...
🤎🩵
Птица феникс улетела, пустынна платформа, лишь река течёт сама по себе.
Цветы абрикоса отцвели — больше не увидеть того пожара в сердце, что поглотил небо и землю, заставив реку замолчать в изумлении.
Чжао Куанъинь поцеловал его тело, и вдруг его пальцы наткнулись на что-то — шрам, пересекающий живот, поднимающийся и опускающийся в такт дыханию. Сердце его сжалось от боли.
— Цунцзя… не двигайся… дай мне посмотреть на эту рану…
— Кто тебя ранил?
Ли Цунцзя молча плакал, избегал ответа, чувствуя стыд, отворачивал лицо.
— Ответь! — Кто тебя ранил!?
Он был слаб, мог лишь покачать головой, не желая говорить. И говорить было бессмысленно. Предательство уже свершилось, какими бы ни были его истинные намерения, спорить больше не было смысла.
Чжао Куанъинь вытирал его слёзы:
— Больше… не позволяй… никому… видеть твои слёзы…
Его язык задержался на шраме, чувствуя, как всё тело Ли Цунцзя дрожит, и он стал ещё настойчивее.
Невозможно было объяснить почему. Казалось, что бы ни лежало на сердце, какие бы тяжкие беды ни навалились, Ли Цунцзя всё равно умел улыбаться, ломать ветви цветов и произносить слова, поражающие всех. Сам он и не знал, что любая боль, которую он получал от него, способна разрушить всё.
— Скажи! — он, облачённый в маску великой эпохи, редко проявлял такую слабость. Чжао Куанъинь крепко сжал его, не отпуская.
Ли Цунцзя поднял палец, легко коснулся старой раны на руке Чжао Куанъиня — той, что он сам когда-то нанёс. В этот миг что-то задрожало в его душе. Чжао Куанъинь — воин, шрамы на груди всё ещё видны. Он, в своём уголке Цзяннани, слышал вести о победах северной династии — всё это было куплено такой ценой.
Пальцы скользнули с руки к груди, к тому жуткому следу от меча:
— А кто… ранил тебя?
Чжао Куанъинь замер.
В этот момент Ли Цунцзя по-прежнему не был счастлив. Он слишком легко приходил в себя.
В его глазах с двухцветными зрачками отражалась такая печаль, что в ней можно было утонуть. Он улыбнулся — грустно, одиноко, но невероятно прекрасно:
— Чжао Куанъинь… Мы с тобой с самого начала несли каждый свою ношу. Кто же может по-настоящему спасти другого?
Чжао Куанъинь ненавидел это чувство беспомощности. Чтобы доказать, что эта изумрудная душа в его руках действительно существует, он чуть не сошёл с ума. Он напирал на него, пока слёзы Цунцзя не потекли ещё обильнее — каждая капля сжигала три тысячи роскошных лодок на Циньхуай, проникая в пыль, впитываясь в шрамы от мечей.
Если бы он захотел, Чжао Куанъинь был готов разрушить весь этот бескрайний поток.
Но Ли Цунцзя тихо, едва дыша, прошептал ему на ухо:
— Убей меня…
Чжао Куанъинь взглянул на него. Увидел его улыбку — и действительно положил руку на его шею. Красота была словно грех, в полумраке его контуры казались хрупкими, не выдерживающими даже малейшего усилия.
Он снова и снова шептал ему на ухо:
— Убей меня…
Чжао Куанъинь сжимал шею, но Цунцзя не сопротивлялся — будто желал сломаться в его руках. Даже улыбался, когда повторял:
— Убей меня.
— Почему?
Говорить уже не было сил.
— …боюсь…
Грудь тяжело вздымалась. Взгляд Чжао Куанъиня резко стал жёстким. Он резко отпустил его, перевернул и прижал к каменной стене с такой силой, что Ли Цунцзя закашлял. Камень был холодным, он хотел отстраниться, но не мог. Чжао Куанъинь заставил его поднять глаза, посмотреть на свет неба. Вдали едва различимо мерцали огни Цзиньлиня в вечерних сумерках. В его двухцветных зрачках отражался огонь, в чёрной глубине возникали тысячи иллюзий, словно переливающееся стекло. Луна зашла, дым сгущался, холодный свет рассыпался.
Ли Цунцзя не был пьян.
— Ты боишься? — видя, как он стыдливо и с испугом отводит взгляд от бескрайних пагод и дворцов Цзиньлиня, Чжао Куанъинь схватил его за волосы, заставляя смотреть:
— Ты боишься всего, кроме смерти. Поэтому, Ли Цунцзя, однажды твоё собственное сердце загонит тебя в тупик, и в конце у тебя даже не останется права умереть.
Размытый лунный свет, облака плывут туда-сюда. Кто вздыхает о хрупкости цветущих облаков? Он по-прежнему с улыбкой смотрит на него, его профиль полон сострадания, но непонятно, кого он жалеет — кого-то другого или лишь отдалённый звук хрустального колокольчика.
Поворот судьбы, метание, как пух одуванчика — сон возвращается.
Ищешь прошлое — грустишь о тех, кого уже нет.
Небо заставляет желания расходиться с судьбой.
Жизнь — это пустая мечта.
Когда он снова открыл глаза, небо уже посветлело.
Он завернулся во внешние одежды и закашлял. Чжао Куанъинь протянул руку и поправил шёлковый пояс у него на талии. В момент прикосновения почувствовал, что пальцы Ли Цунцзя стали ещё холоднее. Тот тут же резко отстранил руку:
— Ничего страшного. Просто поздняя пора, тяжёлый холод — немного простыл.
— Так легко простужаешься… — вздохнул он.
Ещё с ночи жар в теле Ли Цунцзя не утих, но он впал в беспамятную дрёму. Теперь, когда приближался рассвет, время было ещё раннее, а по горам поднимался влажный туман — холодный, сырой воздух. В груди ещё оставалось тепло, но, проснувшись, он резко вдохнул холод — и теперь кашлял без остановки, прикрывая рот рукой, оглядываясь вокруг:
— Уже почти рассвет.
Ли Цунцзя никогда раньше не спал под открытым небом. А уж на горе, где утренний ветер не утихал ни на миг, было особенно прохладно. Съёжившись в своих изумрудных одеждах, он не мог сдержать дрожь. Он всегда с детства был чувствителен к холоду — гораздо больше, чем обычные люди.
Чжао Куанъинь накинул на него свой тёмный придворный плащ. Ли Цунцзя не стал отказываться. Он встал, прислонился к низкому камню, теребя ткань руками. За спиной — река, уходящая вдаль, к горизонту. В утреннем тумане небо и вода слились в одно, серебристо-туманное полотно. И вдруг он тихо сказал:
— Не соглашайся на это дело.
Чжао Куанъинь на миг не понял:
— Какое дело?
— Дело о торговле.
Он вздохнул:
— Почему ты всегда отличаешься от всех? Для тебя это дело — великая заслуга.
— Я просто не хочу быть наследным принцем, — тихо произнёс он, прищурившись.
Он протянул руку, провёл пальцами по влажному следу на камне. В этот миг в его движениях появилась ленивая, вольная небрежность. Легко шевельнул губами — и слова повисли в воздухе, словно дым, не находя пути.
Чжао Куанъинь молчал.
— Хочешь ли ты увидеть просторы севера?
Он покачал головой. Ему было всё ещё холодно, пальцы дрожали, мокрые и непослушные.
Утренняя роса. На платформе Фэнхуан — тишина, далёкая от шума мира. Всё здесь будто бы вытягивало душу вдаль, к размытым горизонтам.
— Пойдём со мной, — сказал он, подойдя к Ли Цунцзя, сидевшему на камне, с профилем, спокойным, как затаённая боль.
Вдруг Ли Цунцзя резко обернулся к Чжао Куанъиню. Его глаза с двухцветным зрачками — словно воплощение равнодушия — заставили Чжао Куанъиня содрогнуться. Перед ним поднялась рука, и палец, влажный от росы, неожиданно коснулся его лба.
Этот жест, как удар грома — пронзил сердце.
— Даже если я откажусь от Цзяннани, сможешь ли ты отказаться от всего мира?
Одно предложение — и все истории разом оборвались на самом конце.
Такой демон, что разъедает кости, уничтожил хрупкое, натянутое спокойствие этой ночи.
Он хлопнул в ладоши, встал, поправил плащ на плечах и пошёл вперёд, опережая Чжао Куанъиня. Через мгновение обернулся — тот не двигался. Он остановился. На губах — всё та же едва уловимая улыбка, изысканная и невозмутимая:
— Пойдём обратно.
Слова звучали как уговор, но больше походило на то, что он его утешает.
Сто битв в песках, железные доспехи разбиты. В этот миг Чжао Куанъинь вдруг захотел быть безрассудным. Если бы тогда он смог решиться по-настоящему, если бы бросил всё, невзирая ни на что, — и они бы жили где-нибудь у гор, между Цзяннанью и Цзянбэем, построили бы хижину, смотрели бы на бескрайние реки и горы, на осенние цветы османтуса, скакали бы верхом под ветром, удили рыбу у озера, слушали бы его поразительные стихи, смотрели бы, как он играет на цине.
Где любовь — там и обычные законы становятся прахом. Так было бы лучше, чем жить в клетке, сложенной из белых костей.
Но тогда Ли Цунцзя ясно видел его сердце — и потому сделал первый шаг вперёд.
Как только он сошёл с платформы Фэнхуан, то сразу перестал понимать, какой сегодня день.
Даже бабочка, бросающаяся в огонь, действует по необходимости.
Ли Цунцзя должен был вернуться в Восточный дворец.
Чжао Куанъинь смотрел ему вслед. Небо светлело, уже раздавались птичьи трели, смешиваясь с журчанием ручья — новый день только начинался.
— Ли Хунцзи оставил тебе одну вещь.
Перед ним человек резко остановился:
— Он у тебя?
— Да, — ответил Чжао Куанъинь, не замедляя шага. Он спускался по каменным ступеням, когда добавил:
— Встретимся сегодня вечером в башне Шэндинлоу. Ли Цунцзя, я верну тебе эту вещь.
Он прошёл мимо, не глядя. Между ними оставался всего один перекрёстный шаг. Всё тот же неизменный аромат сандала. Позади раздался лёгкий смех:
— Хорошо.
Понёсшись вскачь, они въехали на улицу Хусянцзе и свернули в переулок за рынком. Шум и суета обрушились на них — и на мгновение Ли Цунцзя подумал, что всё это не более чем сон. Все тревоги, все заботы — но в конце пути каждый остаётся один.
Он остановил коня, сбросил плащ который Чжао Куанъинь накинул на него утром и молча двинулся прочь. Тот хотел предложить проводить его, но, увидев, как Ли Цунцзя качает головой, лишь вздохнул — долгим, тяжёлым вздохом.
— Тебе всё ещё холодно? — спросил он, сжимая его плечи.
Ли Цунцзя не ответил. Какая разница? Тепло и холод этого мира каждый переживает в одиночку.
Многое невозможно выразить словами. Многое — даже сказать нельзя. А если и скажешь — всё равно будет бесполезно. Каким бы огромным ни казался мир, оказывается, дел, которые ему не под силу, куда больше, чем он когда-либо предполагал.
Один— на восток. Другой — на запад.
Один возвращается к Эхуан. Другой — в постоялый двор, слушать жалобы чиновников.
Чжао Куанъинь натянул поводья, развернул коня. Копыта едва коснулись земли, как он вдруг снова окликнул его. Слабый свет солнца, на улице ни души — только они вдвоём. Ли Цунцзя сделал несколько шагов, услышал голос — и резко обернулся.
В памяти — это был самый счастливый его силуэт.
Чжао Куанъинь улыбнулся. Глядя на Ли Цунцзя, он произнёс слова, полные, казалось бы, ненависти:
— Если ты ещё раз нарушишь обещание — я сожгу Цзиньлин дотла.
Но в этих словах сквозила тревога. Он боялся, что тот исчезнет снова.
Ли Цунцзя едва сдержал улыбку:
— Хорошо. — Он оглядел улицу, нарочито спросил: — Интересно, как же ты сожжёшь Цзиньлин?
Чжао Куанъинь, как и прежде, почувствовал яростное желание схватить Ли Цунцзя и умчаться с ним прочь. Стиснув зубы, он подавил порыв и намеренно понизил голос, натягивая поводья. Конь развернулся к силуэту в изумрудных одеждах:
— Ли Цунцзя... Может, сказать тебе сейчас?
Такой тон предвещал повторение вчерашнего ночного побега. Заметив опасный блеск в его глазах, Ли Цунцзя поспешно махнул рукой:
— Ладно, ладно! Не надо.
Всадник услышал его обещание — и успокоился.
Недалеко возвышалась башня Шэндинлоу. Ли Цунцзя случайно взглянул туда — и вдруг почувствовал, как что-то дрогнуло в сердце. В последний раз он спросил:
— Если бы мы вернулись в тот день… Чжао Куанъинь, ты всё равно бы спрыгнул и спас меня?
Чжао Куанъинь смотрел в его двухцветные зрачки. Голос его был твёрд:
— Нет.
Ли Цунцзя одобрительно посмотрел на него. Лицо осталось безмятежным, без тени печали или радости. Как всегда, он слегка улыбнулся и повернулся. Позади него стих стук копыт — и перед глазами осталась лишь пустота.
Когда взошло солнце, он вошёл в Восточный дворец. На земле лежала всего одна тень — тонкая, едва заметная.
