Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

*** Примечание переводчика  苍茫云海间— это строка из известного стихотворения Ли Бо 关山月。 *** 关山月 Ли Бо (701–762) 明月出天山，苍茫云海间。   长风几万里，吹度玉门关。   汉下白登道，胡窥青海湾。   由来征战地，不见有人还。   戍客望边色，思归多苦颜。   高楼当此夜，叹息未应闲。   *** Лунный свет над горной заставой Яркая луна над Тянь-Шанем встаёт,   В безбрежных просторах туманных высот.  Ветер, пройдя десятки тысяч ли,   Дует сквозь врата Юймэнь вдали.   Ханьцы на Байдэн шли когда-то в поход,   Хунумы у Цинхай сверкают в воде.   Земля, где сражались испокон веков —   Разве вернулся кто-нибудь из бойцов?   Воин глядит на границы края,   В мыслях о доме — тоска немая.   Там, вдалеке, в этот поздний час,   Жёны вздыхают, думая о нас.   *** Чжао Гуанъи вдруг резко встал:  — Почему? Чжао Куанъинь поднял голову. На лице брата было странное выражение — не то гнев, не то боль.   — Я знаком с Юньцзе уже много лет. Разве это должно вызывать такое удивление? Чжао Гуанъи не успел подумать — как слова сорвались с губ:  — Но чувства старшего брата к ней… не те, что между мужчиной и женщиной.   Только произнеся это, он осознал, что переступил черту. Слишком многое сказал. Слишком откровенно. Он поспешно отвёл взгляд, уставившись на стол и стулья перед собой, будто в них была спрятана отговорка. Чжао Куанъинь не стал спорить. — Я уже принял решение. Я согласую это с госпожой Ван. Чжао Гуанъи замер. Он стоял неподвижно, будто окаменев, а потом внезапно развернулся и вышел. Уже у дверях он велел:   — Старший брат, отдохни пока.  — Пойди передай госпоже Ван, что я сам позже зайду в Осенний павильон. Чжао Гуанъи не ответил. Он на пороге остановился и спросил, не оборачиваясь:   — А картина… сожжена? Чжао Куанъинь молчал долго. Так долго, что тишина стала тяжёлой.   — Ты задаёшь слишком много вопросов. Пальцы Чжао Гуанъи сжали деревянную дверь до боли. — Люди не похожи на картины. Сегодня ты любишь — и забираешь к себе. Завтра надоел — и отпускаешь, будто ничего и не было. Старший брат… подумайте ещё раз. — Я сказал — значит, так и будет. Что с тобой сегодня, Гуанъи? — Чжао Куанъинь обернулся, посмотрел на него.   Чжао Гуанъи молча закрыл дверь и ушёл. Он шёл медленно, но не в Осенний павильон. Ноги сами понесли его обратно в задний сад, к буддийской святыне. Медный замок на двери был старым, покрытым зелёным налётом времени. Он запирал не просто покои — он запирал воспоминания, пыльные и давно похороненные. Тринадцать лет. С тех пор, как он впервые увидел того дурачка. С тех пор, как они вдвоём были заточены в храме Аньдун, сидели на одной скамье, деля хлеб и страх. Столько лет прошло — а в памяти осталось так мало. И всё же, когда он пытается вспомнить, сердце сжимается. Не хватает смелости перевернуть эти страницы. Чжао Гуанъи протянул руку, чтобы открыть замок.  Ключ повернулся наполовину — и вдруг он увидел: из щели в двери пробивался слабый свет. Тусклый, золотистый отблеск, словно от старой лампады. Он не принёс утешения. Наоборот — в груди поднялась тяжесть, как перед дождём. Что это за чувство? Если бы его не держали в том храме более десяти лет, может быть, он сумел бы честно сказать, что у него на сердце. Но после того, как он вышел оттуда, цвет неба стал другим. А женщина, сидевшая рядом с ним на этих ступенях… он просто не хотел видеть её слёз. Такое чувство возникало у него не впервые. Она — вторая, кто вызвала в нём это. Впервые он не хотел видеть слёз того мальчика — и с тех пор его не стало. Сейчас — второй раз.   И Чжао Гуанъи боится. Боится, что снова ошибётся. Он сел на каменные ступени. Сегодня погода стояла ясная, солнце светило мягко, совсем не так, как в тот день, когда небо было покрыто тучами. Вдалеке слышалось пение цикад. Чем дольше он слушал, тем сильнее раздражение поднималось в груди — сердце не могло обрести покоя. Он ненавидел пение цикад. Оно всегда сбивало его с толку, заставляло забыть, где он и кто он. Звук этот — однообразный, назойливый — будто время не движется вперёд, а кружит на месте. Он посмотрел на тень от солнца. Сегодня во всей резиденции знали: старший брат вернулся. Юньцзе больше не появится.   И всё же… в его сердце теплилась надежда. Тот мальчик когда-то научил его силе надежды.   А Юньцзе — впервые заставила по-настоящему почувствовать, что такое ожидание. Он сидел так долго, что солнце склонилось к закату. Чжао Гуанъи не хотел никуда идти. Вдруг впереди раздался крик Линъэр — резкий, испуганный:   — Что ты делаешь здесь?! Голос тут же оборвался. Послышался шум голосов. Осенний павильон был далеко — разобрать слова было невозможно. Но он понял: старший брат пошёл туда. Не в силах сдержаться, Чжао Гуанъи встал и тихо двинулся следом. Спрятался за искусственным камнем перед павильоном Цюйге.  Он помнил, как впервые увидел Юньцзе — она сидела одна, опустив голову, скорбя. Такая хрупкая, но не просила утешения. Не жаловалась. Просто сидела, как будто весь мир — в её молчании. Она была хорошей женщиной. Тогда он так и подумал.   То, что старший брат не смотрит на неё — большая потеря. А теперь? Он вдруг захотел рассмеяться. Что он вообще делает? Что пытается узнать, притаившись, как шпион? В голове роились бессвязные мысли.   Но тут он увидел, как госпожа Ван провожает Чжао Куанъиня. На её лице была ясная улыбка.   Юньцзе не было видно. Лучше и не видеть. Дело решено. Обе стороны согласны.   А тем, кто против, остаётся только стоять поодаль — вечно быть посторонним. Наступила ночь. Чжао Гуанъи всё так же сидел на ступенях перед буддийской святыней.   Ветер касался лица, как прохладное дыхание прошлого. К нему кто-то приближался, но он не поднимал головы. Тот человек прошёл мимо, сел рядом — и тоже молчал. В ночном воздухе, пропитанном ароматом трав и деревьев, особенно отчётливо чувствовался сладковатый запах женских духов. Чжао Гуанъи слегка улыбнулся, не глядя на человека рядом:   — Юньцзе, как ты себя сегодня чувствуешь? Голос рядом дрогнул, будто натянутая струна:   — Вы и сами прекрасно знаете, что произошло. Зачем спрашивать, хорошо ли мне? Чжао Гуанъи наконец повернулся к ней — она явно плакала. Лицо было слегка припудрено, но розовые веки и едва заметные следы на щеках выдавали её попытки скрыть слёзы.   — Не нужно этого, — прошептал он, и его голос прозвучал мягче, чем он планировал. — Успокойся. Подумай хорошенько — может быть, это даже к лучшему. Юньцзе посмотрела на него с горьким разочарованием:   — Я думала, вы будете отличаться от других. — Отличаться? — Чжао Гуанъи удивлённо нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. — Почему я должен быть другим? В нынешние бурные времена каждый думает о себе. Госпожа Ван поступает так ради твоего же блага. Разве это не естественно? Юньцзе покачала головой, и тени от колеблющихся ветвей скользили по её лицу:   — Я не виню матушку. Я просто… — Ты удивляешься, почему старший брат согласился на эту свадьбу? — закончил он за неё. — Вы знаете причину? — её глаза внезапно вспыхнули надеждой. Чжао Гуанъи опустил голову, и молчание повисло между ними, густое, как ночной туман. Юньцзе горько улыбнулась:   — Вы не скажете. Но я и сама знаю.   Он нервно провёл рукой по лицу, отгоняя назойливую мошкару, кружившуюся в душном воздухе.   — Что мне до этого? Знать или не знать — всё равно я никого не спасу. Юньцзе медленно обернулась, взглянув на тёмный силуэт буддийской святыни:   — Не могли бы вы пойти со мной внутрь? — Я уже говорил: Будда не спасает людей. Когда люди страдают, в отчаянии приходят сюда, ищут спасения. Бывало, кто-то видел, как не гаснет вечный свет лампады, и всерьёз верил, что его мольбы будут услышаны. Но в конце концов… — его голос сорвался, — ему так и не суждено было обрести покой. Юньцзе внимательно слушала, повернув к нему бледное лицо. Чжао Гуанъи говорил наобум, не задумываясь, но она ловила каждое слово, как утопающий — соломинку.   — Вы ошибаетесь, — пробормотала она. — Ошибаюсь? — он резко поднял на неё глаза. Юньцзе медленно встала, и её фигура казалась хрупкой в полумраке:   — Вы считаете, что тот человек был глупцом — молился столько лет и всё равно не обрёл счастья. Но если бы он знал, что происходит сейчас, он бы не пожалел ни о чём. Лишь об одном… — её голос дрогнул, а в глазах застыла неподдельная грусть, — он искренне верил. Он никогда не обманывал своё сердце. Чжао Гуанъи запрокинул голову, закрыл глаза, чувствуя, как ночной ветер остужает его горячее лицо.   «А кто обманул его сердце?». — Пойдёмте. Проведите меня внутрь. Я хочу зажечь благовония. Тихое, монотонное чтение сутр заполнило пространство святыни. В такие моменты, когда молитва длится долго, сердце постепенно успокаивается, как море после бури. Он молча стоял в стороне, наблюдая, как она кланяется перед алтарём, и думал о том, что завтра, когда взойдёт солнце и откроются двери, этого мгновения уже не будет. Вдруг он спросил, и его голос прозвучал резко в тишине:   — Если старший брат обманул тебя… ты всё равно выйдешь за него? Юньцзе закрыла глаза, и две тонкие слезы скатились по её щекам:   — Когда он вновь вошёл в павильон Цюйге спустя столько дней, я не говорила с ним, но поняла — он уже не тот Чжао Куанъинь, что был раньше. В нём что-то сломалось. Раньше он рассказывал мне обо всём — о каждом сложном деле, о каждой мелочи, светлой или тёмной. Чжао Куанъинь никогда не скрывал от меня своих тайн. А теперь… — её губы задрожали, — у него есть то, о чём он не может сказать. Она вдруг зарыдала, прикрыв лицо руками:   — Чжао Куанъинь никогда не обманывал меня. Он обманывает… самого себя. Чжао Гуанъи почувствовал, как скорбь сжимает его горло. Он пожелал бы, чтобы она не была такой проницательной. Хотел бы, чтобы в её сердце жила простая, наивная надежда — что, если она сбудется, она просто обрадуется. Может, тогда ей было бы легче принять будущее.   Но судьба распорядилась иначе.   Она видела слишком много. Если бы она была проще — его сердце не дрогнуло бы из-за неё. Чжао Куанъинь не верит в судьбу.   А Чжао Гуанъи искренне верит в карму. Он медленно протянул руку, пальцы едва коснулись её длинных шёлковых волос. Голос его стал хриплым — он только что закончил читать сутру, но впервые за долгое время почувствовал, как пуста его душа. Люди говорят, Будда запрещает убивать — потому и кажется, что жизнь так ярка, так полна неожиданных поворотов. Но разве может быть Будда без любви и сострадания? На губах ещё оставался отголосок милосердия, но слова, которые он произнёс, были полны скрытой угрозы:   — Юньцзе… У меня тоже есть тот, кого я хочу беречь. И кто бы это ни был — я заставлю его пожалеть. Он резко сжал пальцы. Юньцзе в ужасе распахнула глаза, инстинктивно отпрянула — и несколько прядей её волос остались в его руке. В святыне горела лишь одна слабая свеча, отбрасывая колеблющиеся тени на стены. Мужчина, чьё лицо было скрыто полумраком, горько улыбнулся. Он поднёс тёмные пряди к лицу, глубоко вдохнул их аромат, затем бросил в пламя — и волосы исчезли в одно мгновение, оставив после себя лишь горьковатый запах гари. Решение было принято.   Как бы то ни было — он заставит Чжао Куанъиня почувствовать настоящую боль.   Чжао Гуанъи резко развернулся и вышел, не оглядываясь, оставив Юньцзе одну в полутьме святыни. Она стояла неподвижно, как изваяние, не в силах пошевелиться.   И тогда её тихие рыдания разорвали ночную тишину. *** Той же глубокой ночью, на юге всё оставалось по-прежнему. Тоже святилище, но здесь — шелковые занавеси, струящиеся, как вода. В полумраке — силуэт в бледно-изумрудном, склонившийся перед буддийским алтарём. Тихий шёпот произносит слова, бессмысленные для любого слушателя. Ли Цунцзя не может спокойно заснуть — уже много дней подряд. Когда наступает ночь, за хрустальными занавесями он ложится на стеклянную подушку, накрывшись тёплым покрывалом с узором уток-мандаринок, под которым так легко погрузиться в сон. Но сегодня он постоянно ворочается с боку на бок, не в силах уснуть. Рядом — Эхуан, её тело излучает тепло, оно согревает кожу, но не успокаивает душу. Он слышит её ровное дыхание — она уже спит. Тогда он тихо встаёт, накидывает халат и выходит. *** Примечание: 玻璃枕 (Подушка из стекла) — это метафора из танской поэзии. Подобные образы часто использовались для изображения "застывшей красоты" — например, в стихах Ли Шанъиня (李商隐) о неразделённой любви или быстротечности времени. Стеклянная подушка могла метафорически означать бессонницу (холод, дискомфорт) или сны наяву (прозрачность как граница между реальностью и иллюзией). Стекло усиливает мотив хрупкости. В отличие от нефрита или фарфора, стекло в классической китайской эстетике могло восприниматься как искусственное, лишённое «теплоты» природных материалов. В Древнем Китае подушки обычно делали из нефрита, фарфора, бамбука, дерева или вышитой ткани — материалов, тактильно приятных. Заменив их в тексте на стекло, автор подчёркивает нарушение гармонии, диссонанс между формой и содержанием. 玻璃 bōli, bōlí - стекло 枕 zhěn - подушка; изголовье. Занавеси из горного хрусталя-это обычный атрибут богатого дома, но и они также имеют символику границы сна и яви. *** Целые ночи напролёт он не чувствует ни малейшего утомления. Он думает — может быть, тот отвар, что она принесла ему, действительно вычерпал из него всё, что оставалось от покоя в этой жизни. Раньше он думал: в снах — единственное спасение. А теперь даже самой возможности уснуть у него больше нет. Но об этом нельзя говорить. У него нет права на печаль. И тогда Ли Цунцзя сбегает. Не будя никого, он приходит к Будде. Иногда просто молча листает сутры. Иногда встаёт на колени и тихо говорит — сам не зная, о чём и кому. Забыв, что хотел сказать, не зная, что ещё можно сказать. Просто очень хочется, чтобы кто-то понял: он ни о чём не жалеет. Он очень хочет кому-то сказать: «Ли Цунцзя не любит сожалеть». Ночь уже глубока. Он не знает, что за окном кто-то плачет — слёзы падают на бумажную перегородку, и свет изнутри делает их похожими на отблеск моря в ночи. Без масок, без изысканности — оказывается, он ещё хрупче этого тонкого листа бумаги. На следующий день всё снова идёт по привычному кругу. Ли Цунцзя в спешке переодевается и уходит на утренние сборы. Эхуан остаётся одна в павильоне Жуйинь в Восточном дворце, берёт в руки пипу. Она бережно хранит те обрывочные ноты, что он принёс, — день за днём пытается восстановить, собрать воедино. Если она уже не может быть его утешением, то хотя бы его прошлые чувства она должна сохранить. Иногда к ней прибегает Нюйин. Та тоже искусна в музыке. Молода, но мастерством не уступает старшей сестре — а уж амбициями и подавно. Каждый день усердно тренируется, не позволяя себе расслабляться. Услышав, что Ли Цунцзя принёс обрывок партитуры «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» она не могла пройти мимо и настояла, чтобы показали. Эхуан согласилась. Пусть будет рядом — всё равно в Восточном дворце днём никто не понимает её, никто не может быть рядом по-настоящему. А уж помощь в музыке — только приветствуется. Нюйин, впервые увидев ноты, нахмурилась:   — Я, конечно, играю на пипе не так хорошо, как сестра, но нот видела немало. Эти весьма необычны. Эхуан кивнула:   — Я тоже сразу почувствовала. А когда начала играть — обнаружила в них удивительно глубину. Эта партитура не похожа на другие. В ней есть свой смысл. Нюйин больше не стала спорить. Взяла пипу и вместе с сестрой принялась разбирать мелодию. Погода стояла влажная, жаркая, но павильон был построен на повороте галереи — сквозняк свободно проходил сквозь него, и Нюйин не чувствовала дискомфорта. Как раз собиралась похвалить удачное расположение, как вдруг заметила — после нескольких проигрываний на лбу Эхуан выступил пот.   — Сестра, тебе жарко? — удивлённо спросила она. Эхуан покачала головой:   — Странно. Уже несколько дней так. Наверное, старая болезнь возвращается, сердце тревожится. Нюйин растерялась, поспешно перевела разговор. Через некоторое время Эхуан почувствовала недомогание, отложила инструмент и взяла чашу с чаем.  — И вправду странно, — сказала она. — Павильон защищён шёлковыми занавесями, здесь всегда прохладно. Раньше я могла сидеть здесь полдня, читая, и не чувствовала жары. А теперь, как только начинаю играть — становится тяжело, душно. Нюйин задумалась. Потом вдруг рассмеялась:   — Сестра, наверное, после замужества ты стала меньше практиковаться. Вот и не выдерживаешь. Слова были сказаны шутливо, но Эхуан слегка смутилась, легонько хлопнула сестру по плечу:   — Маленькая, а уже такие вещи говоришь. Отец услышит — высечет. Нюйин надулась, отвернулась. И вдруг вспомнила:   — А отец и так меня не хвалит. Всё говорит: «Если бы у Нюйин было хоть немного от Эхуан — мне было бы гораздо спокойнее». Эхуан подошла, взяла её за руку:   — Это ты сейчас обижаешься? Нюйин молчала. Взгляд её скользнул по обрывку партитуры.   — У зятя действительно доброе сердце. Наконец-то сбылась мечта сестры. Голос её был ровным, но явно — с горечью. Эти слова особенно остро ранили Эхуан.   «Раньше они были вместе, в шелках и цветах, в расцвете молодости. А теперь — кто знает, что скрывается за опущенным взглядом в ночи?». Теперь вся та зависть, что раньше была украшением их жизни, превратилась в скрытый яд — и ждёт лишь времени, чтобы разрушить душу. Лёгкий ветерок колыхал её золотистое платье, как водная рябь. Эхуан слегка вдохнула аромат цветущего граната, медленно выдохнула:   — Нюйин… порой сестра слишком высоко себя ставила.   Нюйин не сразу поняла — решила, что Эхуан сожалела о её словах про отца.   — Я просто сказала, — пробормотала она. — Зачем сестра принимает это близко к сердцу?   Тонкие пальцы легко коснулись лба Нюйин. В глазах Эхуан читалась грусть. А губы всё равно улыбались.   — Ты всё ещё остаёшься маленькой девочкой.   — Наверное, когда вырасту, пойму: мы все себя слишком высоко ставим. А на самом деле… для некоторых людей просто видеть их издали — уже благо.   Нюйин посмотрела на сестру:   — Значит, и у тебя бывают вещи, которые ты не можешь сделать. Она прижала лицо к нефритовой бирке на головке пипы — холод проник внутрь, как лёд, и вдруг попал в самое сердце.  — Сестра… а ты когда-нибудь сожалела о чём-нибудь? Эхуан мягко, но серьёзно посмотрела на неё:   — Откуда вдруг такие вопросы? — Просто любопытно. Ты такая совершенная… Разве у тебя бывали сожаления? Эхуан тихо рассмеялась:   — Нет. По крайней мере, сейчас я не чувствую сожаления. Нюйин незаметно сняла с одежды упавший лепесток. Под ногтями остался след — красный, как кровь. Внезапно поднялся ветер. Лёгкие шелковые занавеси павильона Жуйинь взметнулись, закружились, принеся с собой аромат трав и цветов. Эхуан поспешно встала, аккуратно убрала обрывок партитуры «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов».  — Пойдём. Пора возвращаться. Ветер усиливается. Тем временем Ли Цунцзя стоял у балкона в пустынной части дворца. Перед ним — порывы северного ветра. Прошло несколько дней, рана на запястье почти зажила, но остался бледный шрам. Шрам тянулся косо по руке. Он не портил его царственной красоты, но стал слишком заметен. Если бы удар был сильнее, если бы сила Чжао Куанъиня не ослабла от деревянного браслета и нефрита, если бы осколок вошёл чуть глубже — запястье было бы раздроблено. И тогда Ли Цунцзя не пришлось бы бродить одному по этим глубоким покоям дворца. Как и тогда, когда он знал, что не хочет быть наследным принцем — и всё же согласился, чтобы всё шло «как положено». Как и теперь — он не может легко умереть, но и жить полноценно не может. Всю жизнь, даже если вернётся к привычному порядку, он будет носить этот шрам, оставленный им. Ли Цунцзя никогда не считал это запястье чем-то особенным — оно привлекало взгляды, но сейчас, когда появился изъян, он не может не чувствовать боли. На горизонте — нагромождение облаков. Вдали, в мгновение ока, небо изменилось — поднялся ветер. На вершине высокой башни Ли Цунцзя, повернувшись к ветру, крепче закутался в одежды.   — Первый месяц года выходит из гор Тяньшань, среди бескрайних облаков и морей… Позади прошли несколько старых чиновников. Увидев его, поклонились и тяжело вздохнули. Ли Цунцзя слегка кивнул — и они замолчали. Сегодня произошло важное событие: император настаивал на переносе столицы в Наньчан. Они убеждали, просили — напрасно. Теперь хотели узнать, каково мнение наследного принца. Но Ли Цунцзя, слегка потирая запястье, лишь тихо улыбнулся:   — Наньчан не сравнится с Цзиньлином. Отец болен. Прошу вас, ради его здоровья, охраняйте его волю. Не противьтесь. Старцы переглянулись, не зная, что ответить. В этот момент подошёл Хань Сицзай. После короткого разговора все ушли. Ли Цунцзя улыбнулся ему:   — Уважаемый Хань, вы сегодня в отличной форме. Хань Сицзай громко рассмеялся, указал на небо:   — Небесные знаки меняются — беда может прийти в любой миг. Почему бы не наслаждаться жизнью? Когда освободитесь от дел, заходите ко мне домой. Позади, дрожа, пробежали несколько служанок. Весть о переносе столицы повергала всех в смятение. А эти двое стояли на ветру и беседовали, будто ничего не происходило. Вокруг — тишина. Ли Цунцзя, собираясь уйти, раскрыл веер и в этот момент шрам на его запястье стал особенно заметен. Хань Сицзай нахмурился:   — Простите мою прямоту, но одно ваше запястье может покорить Поднебесную. Как же оно получило такую опасную рану? Ли Цунцзя не обернулся. Шрам скрылся под рукавом. В жёлтом одеянии с драконьим узором он медленно спускался по белым мраморным ступеням:   — Днём видел странный сон. Обжёгся огоньком. Хань Сицзай тихо улыбнулся. «Огонь? Да это колотая рана». Ли Цунцзя… Он тяжело вздохнул, вспомнив того юношу Ли Хунцзи, что когда-то стоял у окна, сосредоточенно выводя кистью иероглиф «государство» «邦».  Кто из них более достоин — сказать трудно. Потому что Хань Сицзай и сам не знает: что важнее — продолжение династии или покой народа? Он поднял глаза — Ли Цунцзя уже удалялся. По пути к нему подходили люди, кланялись. Он лишь слегка кивал — и всё. За алыми колоннами несколько служанок смотрели на него, затаив дыхание, прикрывая рты, чтобы не рассмеяться. Он — легенда для всего мира.   Но что толку в бессмертной славе, если не можешь спокойно уснуть сегодня? *** Шрам на запястье Ветер в павильоне поднял шелка,   Лепесток упал — как слеза.   Сестра спросила: «Ты сожалеешь?»   А сердце ответило: «Нет… пока». Но шрам на руке не сотрётся —   Он не от огня, он от стали.   Как тот, кто сказал: «Я не стану»,   Но стал — и теперь улыбается. Пипа молчит. Нота не спета.   Две тени — одна за другой.   Та, что сильнее, — не счастливее.   Та, что светлее, — не той. Он стоит на башне, как прежде,   В жёлтом шёлке, с веером в руке.   Облака плывут, как пророчества,   А внизу — уже нет судьбы. Один шрам. Один вздох.   Один город, что скоро сгорит.   Он — император, он — поэт, он — пленник,   Но сном своим не владеет. Шрам на запястье — не рана.   Это — путь, что нельзя пройти назад.   Это — слово, сказанное в тишине.   Это — любовь, что не стала любовью.   Это — жизнь, что не стала жизнью. Narinamc *** 手腕上的伤疤   亭中的风掀起丝绸，   一片花瓣落下——如泪滴。   妹妹问：“你后悔吗？”   而心回答：“不……还未。”   但手上的伤疤不会消褪——   它非火焰所留，而是刀刃。   如那人曾说：“我绝不，”   却终究妥协——如今含笑。   琵琶沉默。音符未终。   两道影子——一前一后。   更强悍的那个——并不更快乐。   更明亮的那个——已非故我。   他仍站在高楼上，如往昔，   身着黄绸，执扇在手。   云流过，如谶言，   而下方——命运早已湮灭。   一道疤。一声叹。   一座即将焚毁的城。   他是帝王，是诗人，是囚徒，   却连梦境都无法主宰。   手腕上的伤疤——不是伤口。   是无法回头的路。   是寂静中说出的词。   是未能成为爱情的爱。   是未曾活过的人生。