Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика.  Эти строки перекликаются с даосской концепцией «无为» «у-вэй»— невмешательства в естественный ход вещей. Автор предположительно использует образ «гостя из иного мира» как намёк на скоротечность жизни — распространённый мотив в китайской поэзии эпохи Тан.   *** «Ничего не спрашивай у неба, как оно устроено, Удача и беда, успех и неудача — всё творит сам человек. Докапывайся до корней и основ — лишь смерть раскроет тайну, А оглянешься — уже станешь чужим в этом мире». В конце лета того года император Чжоу Шицзун скончался. Старая болезнь внезапно обострилась, и он, так и не осуществив своих великих замыслов, ушёл из жизни в расцвете сил, оставив после себя лишь семилетнего сына.   Словно гром среди ясного неба, эта весть прокатилась по четырём сторонам света. Перед смертью Чай Жун успел издать указ о назначении Чай Цзунсюня наследником престола. Оттиск императорской печати ещё не успел высохнуть, как воля умершего стала незыблемым фактом.   Но едва лишь известие достигло Северной Хань, как император Лю Цзюнь тут же отправил послов к Ляо Муцзуну (Елюй Цзину), объявив себя его вассалом. В надежде на военную поддержку он принял унизительный титул «императора-сына» «эр-хуанди» и заключил союз с Ляо, намереваясь воспользоваться смутой и двинуться на юг. Когда весть пересекла реку Цзян, правитель Цзяннани уже поспешно покинул столицу, отбыв в Южную столицу, оставив наследного принца Ли Цунцзя в Цзиньлине — управлять империей в его отсутствие. Все взоры теперь были прикованы к Бяньцзину. Всего через два дня после смерти императора Чжоу Шицзуна, когда вся северная земля была окутана трауром, войска Северной Хань в союзе с Ляо двинулись на юг, угрожая трём ключевым пограничным пунктам. Одно за другим разлетались срочные донесения на восемьсот ли, все с призывом о помощи. Семилетний дитя-император был погружён в игры, как мог он понимать важность государственных дел? Дни шли — он не появлялся на приёмах, а придворные расходились во мнениях. *** Примечание: 八百里 (bā bǎi lǐ) «восемьсот ли» — устойчивое выражение, обозначает экстренную доставку (в имперском Китае курьеры преодолевали 800 ли в сутки). *** В золотом дворце министр Чжао Пу, видя, что среди чиновников нет единого решения, после недолгих размышлений лично явился ко двору:   — На границе чрезвычайная ситуация! Прошу Ваше Величество срочно направить императорскую армию на север и издать указ о сборе войск со всех уголков страны для поддержки императора.   Цзяй Цзунсюнь, услышав это, лишь рассеянно кивнул и вернулся к своим игрушкам. Чжао Пу, ничего не добившись, вышел из дворца — и вдруг увидел во дворе Чжао Куанъиня. Обстановка была крайне нестабильной. Человек с густыми бровями, словно лезвия меча, не смыкал глаз всю ночь, но при этом не выглядел уставшим. Он молча указал рукой на покои матушки-императрицы. Чжао Пу колебался. Убедившись, что вокруг никого нет, он тихо спросил:   — Новый император только что взошёл на престол. Матушке-императрице, вероятно, не так-то легко поверить чужим людям…   Чжао Куанъинь кивнул:   — Я уже обо всём позаботился. Позже вы, уважаемый министр, вместе с другими высокопоставленными чиновниками явитесь к матушке-императрице. Армия Ляо вторгается в страну, император пренебрегает делами государства, народ недоволен. В такой ситуации она не сможет отказать.   Чжао Пу понял: он хочет получить жетон командования войсками. Императорский указ повелевает всей страной, жетон власти командует шестью армиями. Как могли сирота и вдова удержать столь важные символы власти? В тот самый момент, когда Чжао Куанъинь взял в руки жетон, по улицам и переулкам Бяньцзина уже расползались слухи. «Война на срединных равнинах всё ещё не утихает, А кто-то спокойно лежит, опираясь на золотое копьё. В мире уже появился истинный Сын Неба, Который очистит землю от демонов и воссияет, как солнце». Откуда пошли эти слова — никто не знал. Но даже дети, едва научившиеся говорить, теперь хихикая, повторяли: «Главнокомандующий получит Поднебесную». Люди вдруг вспомнили древние пророчества из таинственных книг. Молодой император был слишком мал, чтобы управлять государством. В сравнении с другими силами — и особенно с растущим влиянием Чжао Куанъиня — народ постепенно начал верить в эти мистические предсказания. Вся столица была одета в траур. Великий правитель, покоривший страну, не смог победить старую рану. Тени деревьев сгущались, за поломанным тутовым деревом раздавались пронзительные рыдания, достигающие небес. За пределами буддийского храма внезапно открыл глаза Чжао Гуанъи. Перед ним Будда по-прежнему был спокоен, с добрым и сострадательным выражением лица, охватывающим всех живых существ. Он принялся перелистывать священные тексты, тихо встал и зажёг свечу, затем, лист за листом, стал сжигать их в огне. Густой дым поднимался вверх. «Я не стану Буддой». Снаружи храма раздался поспешный стук в дверь. Чжао Гуанъи на мгновение остановился и спросил:   — Кто? Голос Юньцзе, мягкий и тёплый, проник сквозь пепел и холод в помещении. Она и сама не знала, зачем пришла сюда, но, заметив дым из храма, испугалась, что случилось что-то плохое, и поспешила постучаться. Чжао Гуанъи открыл дверь — и ощутил свежий аромат лотоса. Он снова вошёл внутрь, медленно продолжая сжигать священные тексты. Юньцзе растерялась, стоя у порога и глядя на него. Он сжигает буддийские сутры? Чжао Гуанъи слегка улыбнулся:   — Что-то случилось? Юньцзе вдруг вспомнила, о чём хотела спросить:   — Не могли бы вы сообщить мне, господин, что сейчас происходит за пределами? Он не переставал бросать страницы в огонь:   — Император ушёл. Вся столица в трауре. Юньцзе хотела задать ещё вопрос, но, увидев сегодняшнее странное поведение Чжао Гуанъи, не осмелилась говорить и растерялась, наблюдая, как он сжигает сутры.   — Почему вы сжигаете всё? — наконец прошептала она. — Вы сжигаете буддийские тексты… прямо перед лицом Будды… Чжао Гуанъи мягко, почти с улыбкой, произнёс:   — Впредь, боюсь, они мне больше не понадобятся.   Юньцзе медленно вошла в храм. Сквозь дым и мерцание пламени она услышала, как он продолжил:   — Хочешь спросить, как поживает старший брат, которого так давно не видно?   Юньцзе молчала.   Он снова спросил:   — Ты боишься, что с ним что-то случилось?   — С ним ничего не случится, — ответила она наконец. — Нынешняя обстановка крайне выгодна ему. Да и командование императорской гвардией у него в руках. Я — дочь Ван Жао. Даже в женских покоях понимаю, где выгода, а где — гибель.   Улыбка Чжао Гуанъи стала глубже:   — Тогда зачем ты пришла сюда? Если ты совсем не тревожишься за него?   Тихие слова Юньцзе будто заставили весь свет померкнуть:   — Я тревожусь за тебя.   — За меня? — Он замер. Огонь в этот миг лизнул его пальцы. Чжао Гуанъи, погружённый в мысли, даже не сразу почувствовал боль. Лишь когда пламя поднялось выше, он резко отдёрнул руку. — О чём ты тревожишься?   Женщина рядом отодвинула свечу в сторону:   — Я боюсь, что ты станешь таким же, как мой отец.   Чжао Гуанъи громко рассмеялся:   — Он — мой старший брат. А эти слухи за городом — не просто ветер. Я сам приложил к ним руку. Как я могу стать таким, как твой отец? Что мне даст его гибель? Какая выгода?   Юньцзе не смотрела на него, молча наблюдая, как огонь пожирает свитки. Только когда он, устав, развернулся и начал открывать окна, впуская прохладный воздух, она снова заговорила:   — Не знаю, почему так думаю… Однако… Ты не такой, каким он тебя описывал.   Чжао Гуанъи тут же перебил:   — Многие говорили мне это. Старший брат сам однажды сетовал на это. Но как вы можете понять мои десять лет? Если бы я остался прежним Чжао Гуанъи, я бы не дожил до этого дня. Вам больше нравится тот, кто всегда шёл за ним, молча повинуясь? Или вы до сих пор верите, что только он один, и никто иной, может стать настоящим Драконом-Сыном Неба?   *** Примечание: 龙天子 (lóng tiānzǐ) — Дракон-Сын Неба Традиционный эпитет китайского императора, подчёркивающий его божественную связь с Небом (где «龙» — символ императора, а «天子» — «Сын Неба»). *** — Сама такая мысль уже опасна.   — А разве Чжао Куанъинь безопасен? Он сейчас как раз на волосок от цели. А этот самый шаг — и есть самое опасное.   Чжао Гуанъи видел тревогу в её глазах. Ряд свечей перед буддийским алтарём заколебался от ветра, врывающегося в святилище. Юньцзе, увлечённая разговором, стояла спиной к огню и не замечала, как несколько прядей её волос, взметнувшихся на сквозняке, коснулись пламени.   Чжао Гуанъи в мгновение ока подскочил, резко хлопнув по волосам, чтобы потушить искры. Длинные чёрные пряди спадали ниже пояса.   — Отойди подальше, — мягко сказал он. — Жаль будет такую красивую косу обжечь.   И, улыбнувшись, интуитивно взял её за руку, посадил на стул рядом.   — Я раньше не замечал… У Юньцзе действительно прекрасные волосы.   Она подняла руку, оглядела косу:   — Всё в порядке.   Чжао Гуанъи бросил остатки сожжённых свитков в угол, аккуратно стряхнул с пальцев пепел:   — На границе беда. Лю Цзюнь и Елюй Цзинь из Ляо заключили союз, собираются идти на юг. Не пройдёт и нескольких дней, как он получит жетон командования и отправится на север, чтобы продолжить поход. Его замысел уже ясен. Мне больше не нужны эти тексты — так пусть всё сгорит.   Юньцзе почувствовала жалость, но поняла: он прав.   — Все эти годы, ожидая его… Ты никогда не думал отказаться? — вдруг спросила она. — Может, ты думал принять обет, уйти в монастырь, смириться с судьбой?   Чжао Гуанъи рассмеялся, будто услышал самую нелепую шутку.  — Я не ждал его. Я ждал своего часа. Я не принимаю обет не потому, что Чжао Куанъинь запрещает, а потому что у меня нет сердца Будды.   *** Примечание: «Нет сердца Будды» — не способен достичь просветления. *** Юньцзе молчала.   Чжао Гуанъи сказал это — и вдруг почувствовал тревогу. Он забыл о её положении, забыл, каким должен быть её взгляд, какими — её чувства. Но слова уже сказаны. Впервые он осознал: рядом с Юньцзе он начинает забывать о том, кем он должен быть — тем самым младшим братом, смиренно шагающим в тени. «Каждый раз, когда я вижу тебя, я начинаю бороться, чтобы остаться собой. Но к чему это приведёт?»  — Юньцзе, иди домой.   — Вы меня прогоняете?   Чжао Гуанъи отвернулся, взял щипцы и стал медленно, по одной, убирать пепел с алтаря.   — Долго ждать не придётся. Максимум — два месяца. Через два месяца всё решится. В июле пройдёт огонь по небу. А ты, возможно, уже будешь готовиться к свадьбе.   Юньцзе опустила глаза. На миг она забыла о своей судьбе — и вдруг он напомнил ей об этом. В груди поднялось тяжёлое, невыразимое чувство — тоска, сожаление, безысходность. Она молча встала и направилась к двери.   Воздух в святилище был густым от дыма и пепла. Вдруг он обернулся. Юньцзе как раз проходила мимо. Он замер, глядя на её силуэт, колеблющийся в дверном проёме.   Тихо, почти шёпотом, произнёс слова, которые она не могла понять:   — Я однажды видел такой же силуэт — на картине. Тогда я был на юге, у пустынного подножия платформы Фэнхуан. Свет ночью был плохой, но его осанка… Она осталась в моей памяти навсегда.   — Юньцзе… Ты не победишь. — …не победишь, — донёсся до неё тихий голос, обрывистый и невнятный. Юньцзе не поняла смысла, обернулась:   — Что?   Он покачал головой, и, подойдя к ней, протянул руку, аккуратно поправив выбившиеся из косы пряди:   — Я сказал — у тебя волосы растрепались.   Когда он убрал руку, случайно коснувшись кожи на шее, Чжао Гуанъи спокойно опустил её, не изменившись в лице. Но Юньцзе отшатнулась на три шага, глаза её метнулись в сторону — явная попытка избежать близости:   — Я… пойду. Вернусь в Осенний павильон.   Он лишь махнул рукой в знак прощания и закрыл деревянную дверь храма. Щель между дверями оставила узкую полоску света — как границу между двумя мирами. За дверью — цветы и птицы в полном расцвете, после недавнего ливня воздух чистый, свежий. Небо и земля просторны, ветер тих, день светел.   А внутри — мерцают свечи, повсюду пепел и дым. Всё, что было скрыто под пылью лет, всё, что тлело в глубинах души, теперь вырвалось наружу. Мгновенная духота. В носу — острый запах горения, невыносимый. Но Чжао Гуанъи не хотел выходить, не стремился к свежему воздуху. Он подвинул стул, сел в тёмный угол, куда почти не проникал свет из окна, — точно так же, как сидел в одиночестве ночами в крошечной медитационной келье. Последнее упрямое воспоминание о том ребёнке — и эти длинные волосы женщины — сплелись, как заклинание. Теперь он понял, почему его наставник не стал постригать его в монахи. Связи с миром ещё не порваны. Сердце Чжао Гуанъи не может жить в тени древнего Будды. Он не может стать спасением для кого-то.   Он понял, что имела в виду Юньцзе. Женщины проницательны. Она, быть может, неясно, но чувствовала — боялась, что он станет вторым Ван Жао, что поставит под угрозу старшего брата.   Чжао Гуанъи, сидя на низком стуле, горько усмехнулся.   «Даже если бы я чего-то хотел — что я могу сделать?». Он не станет действовать безрассудно. Разрыв в положении, власти, авторитете слишком велик. Ему всё ещё нужно плечо Чжао Куанъиня, чтобы подняться к небу. Сейчас — не время для иных мыслей.   Но, в конце концов, сам Чжао Гуанъи уже не знал, кем он хочет быть. На следующий день Чжао Куанъинь возглавил центральный отряд, открыл главный лагерь, и начал распределение войск. Слева — советники: Ван Шэньци, Чжао Гуанъи, Чжао Пу и другие. Справа — полководцы: Ши Шоусинь, Гао Хуайдэ, Чжан Юнде и прочие. Все офицеры собрались, пешие и конные воины выстроились в строй. Чжао Куанъинь приказал дать три выстрела сигнальными пушками — и армия двинулась на север. *** Как только прозвучали три выстрела, за тысячи ли оттуда, в Цзяннани, Эхуан вдруг рухнула без сознания в павильоне Жуйинь. Когда весть достигла дворца, император уже объявил Наньчан новой южной столицей. Большинство старших чиновников и мудрецов уже отбыли туда. Ли Цунцзя остался в Цзиньлине. Он только что вошёл в императорские покои, когда к нему в панике прибежал слуга из Восточного дворца:   — Ваше Высочество! Наследная принцесса после завтрака пошла в павильон Жуйинь играть на пипе, и вдруг потеряла сознание! Ли Цунцзя не стал ничего дослушивать. Он вспомнил, что её сердечная болезнь, казалось, только-только пошла на поправку. Если она вновь обострилась — последствия могут быть любыми. Он тут же бросил все дела и помчался обратно. Это было единственное, что он мог для неё сделать. Единственное, что осталось в его жизни, что он ещё хотел сохранить. Что бы ни происходило с переносом столицы, с северными землями — на его столе всё это были лишь чужие трагедии. Он вбежал в Восточный дворец и увидел, как Лючжу стоит у дверей покоев, вне себя от тревоги.   — Что с наследной принцессой? — спросил он, даже не успев сменить официальные одежды.   Лючжу, увидев его, выдохнула с облегчением:   — Утром с ней всё было хорошо, настроение было отличное, как обычно. После завтрака она переоделась и пошла в павильон отдохнуть и поиграть. Я стояла в коридоре, слушала. Через полчаса музыка вдруг оборвалась. Мне показалось это странным, и я пошла туда. Она как раз встала, словно хотела выпить чаю. Я уже бежала, чтобы подать ей чай, но… прямо на моих глазах её тело обмякло, и она…   — Как она сейчас? — Он прислушался к тишине в покои — ни звука. Сердце его сжалось.   — Только что её осмотрел лекарь. Та же болезнь, что и раньше, — но на этот раз, по моему мнению, всё серьёзнее. Раньше она просто уставала, а сегодня — потеряла сознание.   — Она приходила в себя?   — До сих пор не приходила, — и тут голос Лючжу дрогнул, слёзы покатились по щекам.   Ли Цунцзя, увидев её слёзы, почувствовал, как страх сжал его сердце. Он толкнул дверь и вошёл. Эхуан лежала в полубессознательном состоянии. Лицо было её бледным, почти серым. Лючжу успела переодеть её в более мягкое шелковое платье, но в спешке не сняла украшения — на голове всё ещё были шпильки и венец. Ли Цунцзя тихо подошёл, осторожно распустил её волосы — чтобы не давили, не мешали дышать. В голове у Эхуан царил хаос. Перед глазами мелькали обрывки образов, чередующиеся свет и тьма, искажённая мелодия, бессвязные ноты. Она чувствовала, будто её сознание разорвано, перевернуто, растоптано — не может собраться, не может проснуться.   И вдруг — запах. Знакомый, глубоко врезавшийся в память аромат сандала. Острый, чистый, он мгновенно прояснил разум. Кто-то шептал у самого уха:   — Эхуан?.. Эхуан?..   Она изо всех сил пыталась открыть глаза. Но в ушах звучала обрывистая, резкая мелодия — будто струна порвалась, и старый цинь, издавая хриплый, разбитый звук, рвёт сердце.   Кто-то держал её за руку своей рукой, холодной, напряжённой. Она хотела сказать: «Всё в порядке», хотела утешить, но не могла пошевелиться.   Сознание было — но будто за стеклом. Эхуан смутно, но ясно чувствовала: его рука становится всё холоднее. Когда Ли Цунцзя нервничает, он всегда такой. По лицу не поймёшь, глаза не выдают. Но она знает — он боится. И ей так хочется успокоить его… «Ничего, всё в порядке» — и действительно будет в порядке. Император может уйти, может покинуть столицу, но оставил его в Цзиньлине одного. В такой момент — кто сможет дать ему хоть мгновение покоя? Ли Цунцзя боролся с тревогой, звал её снова и снова, но Эхуан не приходила в себя. На лбу у неё выступил мелкий пот, брови сжались — было ясно, что ей мучительно больно. Он смочил платок и осторожно вытер её лицо. Видя, как она страдает во сне, боялся даже слово сказать — вдруг заставит её ещё сильнее метаться, ещё глубже погрузиться в боль:   — Эхуан… Всё хорошо. Медленно… Попробуй открыть глаза. Эхуан… Я вернулся.   Тихий, спокойный тон — как каждый день, когда он возвращался из дворца и с улыбкой говорил: «Я дома». Постепенно дыхание стало ровнее. Эхуан почувствовала тепло вокруг. Летом в покоях боялись сквозняков — вдруг после обморока простудится — поэтому окна были плотно закрыты, и в покоях становилось душно. Он приложил ладонь ко лбу, проверяя температуру. Убедившись, что жара нет, облегчённо вздохнул. Болезнь — та же, но в этот раз приступ был особенно сильным, дошёл до глубокого обморока. Он чувствовал — что-то не так. Но не мог понять, что именно. Эхуан, хоть и хрупкая, раньше никогда не теряла сознание так надолго. Почему в последнее время болезнь возвращается снова и снова? Он вспомнил, как она случайно увидела его в боковом дворе — ту сцену, которую он так старался скрыть. Думал, что она расстроилась, что сердце её было ранено. Но теперь ясно: этого было недостаточно, чтобы вызвать такую тяжёлую реакцию. Как раз в этот момент за дверью раздался голос Пяопэна: — Вчера вечером с визитом от господина Ханя спрашивали, сможет ли принц У сегодня заглянуть в их дом. Говорят, привезли новые благовония. Вчера вы вернулись слишком поздно — слуги не осмелились беспокоить. Сегодня снова пришли узнать. Ли Цунцзя тихо вышел за дверь, жестом велев говорить тише:   — Обстановка сейчас крайне нестабильна. Да и принцесса сегодня внезапно заболела. Передайте в дом господина Ханя: принцесса нездорова, пока не сможем прийти. Отложим визит на несколько дней. Пяопэн кивнул и ушёл. Через мгновение принесли лекарство. Ли Цунцзя сам взял чашу и вошёл обратно — и вдруг увидел, что Эхуан шевельнулась. Губы её дрогнули. Он снова стал звать её, и наконец, спустя долгое время, она медленно приоткрыла глаза:   — Цунцзя…   Головная боль пронзила её, как нож. Ли Цунцзя поспешно поставил чашу и подхватил её, помогая сесть:   — Как ты себя чувствуешь? Что болит? — Всё… так путается… — прошептала она.   Эхуан словно проснулась после долгого, тяжёлого сна. Всё вокруг казалось нереальным. Она протянула руку, коснулась его лица — и лишь тогда поверила:   — Ты… вернулся… — Что случилось? Утром чувствовала себя плохо? Почему вдруг потеряла сознание? — Встала — и не ощущала ничего плохого. Пошла, как обычно, в павильон Жуйинь, стала просматривать ноты. Чем дальше играла, тем хуже становилось. Хотела встать, налить чаю… и вдруг почувствовала, будто силы покинули меня.   Она медленно приходила в себя, но головная боль не отпускала. Увидев чашу с лекарством, покачала головой:   — Не поможет… Я пила его всё это время. Думала, прошло… А сегодня стало только хуже. Ли Цунцзя знал, что она не хочет, чтобы он видел её в таком состоянии. Он мягко уговаривал:   — На улице жара. Лекарь сказал — летом болезнь обостряется. Возможно, просто перегрелась. Давай, выпей лекарство. Эхуан, видя его настойчивость, всё же открыла рот. Он медленно напоил её. Лекарство было невыносимо горьким — она поморщилась. Он, заметив, что она всё так же боится горечи, велел Лючжу принести лихуа-гао — густой медовый бальзам с лепестками груши. Он хотел спросить, с чего началось первое ухудшение, что стало причиной приступа. Слова уже были на языке — и тут он вспомнил ту сцену в боковом дворе: её испуг, растрёпанные одежды, её взгляд. Пальцы его дрогнули. Чаша в руке слегка качнулась — несколько капель пролилось. Эхуан вскрикнула. Он тут же схватил платок:   — Прости, это я неосторожно… Обожгло? Она покачала головой, но спросила:   — О чём ты только что вспомнил? Ли Цунцзя глубоко вдохнул:   — Ничего. В голове Эхуан вдруг что-то щёлкнуло. Что-то в его глазах — мелькнувшее смятение, попытка скрыть — вспыхнуло в её памяти, как молния. Она резко сбросила чашу на пол. Та разбилась. Тёмно-коричневое лекарство разлетелось во все стороны, забрызгав даже светлые шелковые занавеси у ложа. Она закричала, голос её дрогнул от отчаяния:   — Что ты хотел сказать?!   Её лицо было искажено до неузнаваемости, будто она одержима. Ли Цунцзя вскочил:   — Что с тобой? Эхуан?! В этот миг в покои ворвалась барышня Нюйин, смеясь и радостно зовя:   — Сестра! Снова говорят, что ты больна, но стоит увидеть меня — и сразу выздоровеешь! Сейчас расскажу тебе вчерашний смешной случай!   Её голос был слышен ещё за дверью. Лючжу бежала следом, пытаясь остановить, но не успела. Внезапный всплеск веселья разорвал напряжённую атмосферу. Ли Цунцзя резко обернулся — у закрытой деревянной двери мелькнули зелёные одежды. Всего лишь дверь — и между ними — пропасть. Он уже собирался крикнуть: «Не входи!» — но Нюйин, не раздумывая, толкнула дверь и вошла. Лючжу закричала: «Принц уже здесь!» — но было поздно. Нюйин увидела сестру — с перекошенным от ярости лицом, указывающую на Ли Цунцзя, разбитую чашу, лекарство, растёкшееся по полу, пятна на постельных шелках. Впервые в жизни она увидела Ли Цунцзя таким — растерянным, с профилем, полным глубокой, немой печали. *** «Плач ворона в ночи — Пепел» Весенний дождь стучит по жалюзи, Ночь длинна — и сердце не спит. Я вспоминаю пир, смех, вино, А теперь — только тень в пустом покое. Шелковый занавес всё ещё висит, Но руки, что его задирали, — исчезли. На столе — чаша с охладевшим чаем, Как слово, сказанное слишком поздно. Я спрашиваю луну: «Где он?» Луна молчит. Я спрашиваю ветер: «Почему?» Ветер только шепчет: «Было. Больше нет». Когда я смотрю на зеркало — Вижу чужого. Когда слушаю музыку — Слышу лишь тишину. Когда думаю о любви — Горит последний лист в сердце. О, если бы время текло назад, Я бы не выходил из той башни. Я бы не смотрел в те глаза. Я бы не произнёс того имени. Но река течёт вперёд. Утро приходит. Я надеваю жёлтый плащ — Не как поэт, А как пленённый государь. И только в полночь, когда все спят, Я снимаю одеяние дракона, Смотрю в тьму И шепчу: — Я всё ещё Ли Цунцзя. Narinamc *** 夜鸦啼哭·烬 春雨敲百叶，   夜长人无寐。   忆宴笑琼浆，   今余空殿影。   罗帷犹自垂，   素手已湮灭。   案前茶盏凉，   似迟语凝噎。   问月"君何在"，   玉盘默无言。   问风"为何故"，   低语"曾相见，   今不见"。   对镜见殊颜，   听乐唯寂然。   思及情爱时，   心焚末片叶。   若使光阴逆，   永驻重楼阙。   不凝秋水眸，   不唤卿名切。   然河向东流，   晨光不可违。   身披黄绢衣——   非是谪仙人，   乃为楚囚归。   唯至夜阑时，   潜卸衮龙裳。   独对无边暗，   低语诉沧桑：   "我仍是李从嘉。"