Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Цунцзя смотрел на Нюйин, не говоря ни слова. Та замерла на месте — она и не думала, что сестра может дойти до такого состояния, и не знала, что теперь сказать. Она отступила, почти коснувшись порога, как вдруг увидела, как Эхуан с трудом поднялась с постели и, протянув руку, рванула Ли Цунцзя к себе. Эхуан закричала его имя пронзительным голосом. Он всё ещё был в одеждах наследного принца — ярко-жёлтый шелк слепил глаза. Он крепко обнял её, пытаясь успокоить, но она не могла прийти в себя. В метании они оба упали на пол. Он тут же опустился рядом с ней, а Нюйин, оцепенев, смотрела, как он берёт сестру на руки и вновь укладывает на ложе. Краем глаза Ли Цунцзя заметил у двери фигуру в зелёном. Брови его слегка нахмурились:   — Вы не вовремя. Госпожа Нюйин, прошу, уйдите. Она услышала его слова, но вместо того чтобы уйти, вошла в покои и направилась к углу, где стояла курильница. Ли Цунцзя удивился:   — Нюйин! Она не ответила, не взглянула на него. Подойдя к курильнице, она сняла золотую крышку и пальцами потушила тлеющие угли сандала. Лёгкий, едва уловимый дымок исчез. Нюйин тихо произнесла:   — Сестре в болезни нельзя жечь сандал. Он разозлился. Как она может думать о таких пустяках в такой момент?   — Нюйин, выйди. В углу покоев дрожала тень. Впервые он назвал её по имени — и сделал это с раздражением. Ли Цунцзя больше не смотрел на неё. Он заметил, что Эхуан в его объятиях действительно постепенно успокаивается — теперь слышались лишь тихие всхлипы. Он ласково уговаривал её, прижимая к себе. Нюйин медленно вышла, тихо закрыв за собой дверь. Но руки её дрожали — она не могла их сдержать. «Я же забрала тот ароматный мешочек… Почему сестра всё равно заболела так сильно?» Нюйин не могла справиться со страхом. Она была ещё молода, недооценивала серьёзность болезни. Увидев, в каком состоянии сестра, она впервые по-настоящему испугалась. Никто из слуг не обратил на неё внимания — все были заняты принцессой. Нюйин решила уйти. Выходя из спальни, она столкнулась с Пяопэном, который вёл за собой нескольких слуг. В руках у них были шелка — роскошные, с яркими узорами, а в коробочках — благовония. Пяопэн не заметил её, оглядываясь и отдавая распоряжения:   — Шелка уберите. А эти редкие благовония от господина Ханя — отнесите принцу, чтобы он выбрал… Он не договорил. Группа прошла мимо Нюйин. Лёгкий ветерок донёс знакомый запах.   «Этот аромат…» В мгновение ока, едва миновав их, она резко остановилась.   — Это что за аромат? — обернулась она к Пяопэну. Тот опешил:   — Господин Хань хотел пригласить принца к себе, чтобы тот выбрал аромат, но раз принц не может выйти, прислали образцы в Восточный дворец. Нюйин, не слушая, схватила кусочек благовония из коробки и поднесла к носу. Пяопэн бросился останавливать её:   — Вторая госпожа, это не игрушка! Господин Хань прислал это лично — принц всегда относится к таким вещам с уважением. Не шалите! Она не слушала. Пяопэну ничего не оставалось, как уговаривать:   — Сначала принц выберет. А если вам понравится — пусть подарит вам. Хорошо? Нюйин замерла.   «Это… это же тот самый аромат из мешочка, который я дала сестре в прошлом месяце». В поместье Ханя часто гостили караванщики, привозя редкие сокровища. Однажды Нюйин случайно нашла этот экзотический аромат — его делали из корней агарового дерева уда, использовали на Западе в основном как лекарство. Сам по себе он не был вреден, носить его было безопасно.   Но если… Она с силой сжала кусочек в пальцах и швырнула его на пол. Запах, который раньше ей нравился, теперь вызывал отвращение. «Зачем всё это?» Нюйин смотрела на пруд у дальнего крыльца.   «В прошлый раз — именно там, на скользких мраморных ступенях — сестра, потерянная и подавленная, всё равно шла ради него. И сейчас…» Она увидела его — сломленного, беспомощного.   Лицо, которое помнила с детства — такое чистое, изысканное.   Но она никогда не думала, что его боль может быть такой… пронзительной. Всю жизнь она хотела увидеть его другим.   Того Ли Цунцзя, что был не просто «легок, как облако», не просто «беззаботный поэт», воспетый всеми.   Она с детства мечтала увидеть настоящего его — такого, каким его не описывали в разговорах.   И потому, почти неосознанно, пыталась что-то разрушить.   «Может, если я сломаю что-то — он покажет своё истинное лицо?» «Если я раню сестру… как он отреагирует?» И вот — сегодня она увидела его боль.   Она увидела его отчаяние.   И впервые по-настоящему испугалась. Потому что, увидев, что она разрушила, она поняла:   «Он отдалится ещё сильнее». «Он уйдёт от этого мира». Пяопэн, увидев, что у второй госпожи лицо то бледнеет, то краснеет от гнева, а теперь она ещё и швырнула благовония Хань Сицзая на пол, окончательно раздосадовался:   — Вторая госпожа, прошу, вернитесь. Сегодня принцесса больна — гостям здесь не место. Нюйин крепко сжала пальцами подол своего платья, не в силах забыть то мучительное выражение на его лице. Внезапно, пока никто не видел, она схватила коробку с ароматами и, размахнувшись, бросила её прямо в пруд. Вода с глухим плеском всколыхнулась, благовония исчезли под поверхностью, и стая пёстрых карпов в ужасе разлетелась в разные стороны. Пяопэн растерялся:   — Что вы делаете! — воскликнул он, уже не сдерживаясь. В его голосе звучал не столько упрёк, сколько паника — как теперь объяснять это принцу? Он приказал слугам срочно доставать коробку, лицо его покрылось испариной. Вдруг сзади раздался усталый голос — но достаточно громкий, чтобы все его услышали:   — Уходите все. Голос принадлежал Ли Цунцзя.   Он стоял у камня на повороте дорожки, его одежды переливались на солнце, лицо — спокойное, будто не замечал смятения вокруг. В одно мгновение его появление рассеяло панику, как утренний свет рассеивает туман. Пяопэн поспешил к нему, дрожа от волнения:   — Господин Хань сказал, что принц недавно, когда был у них, упомянул эти редкие благовония… Он специально прислал их для принца… А вторая госпожа… Это моя вина, я не уследил… Ли Цунцзя слегка качнул рукой:   — Я всё видел. Это не твоя вина. Уходи. Пяопэн, облегчённо вздохнув, поспешно увёл слуг. Нюйин осталась стоять на месте. Она смотрела на него. Ли Цунцзя медленно приблизился, остановившись в нескольких шагах:   — Она — твоя сестра. На фоне яркого солнца его лицо казалось почти нереальным. Глаза — с двухцветными зрачками, глубокие, как бездонные колодцы, — смотрели спокойно, будто он говорил о чём-то пустяковом. Нюйин ненавидела его именно таким — невозмутимым, всезнающим, будто ничто не может его задеть, будто всё вокруг — лишь игра, а он стоит вне мира, безупречный, изящный, с голосом, в котором не дрогнет ни одна интонация. И вдруг она взорвалась:   — Что значит — моя сестра? Если она что-то получила — я тоже могу это получить! Если она что-то сделала — я тоже могу!   Ли Цунцзя покачал головой:   — Но ты можешь сделать то, чего она не сможет. Нюйин… Ты ещё так молода, а уже пугаешь. Фигура в зелёных одеждах вдрогнула. И вдруг она рассмеялась — коротко, горько:   — Пугаю?.. Ха-ха-ха… зять, ты боишься меня? Боишься, что я наврежу сестре? Он не ответил, лишь бросил взгляд на пруд:   — На самом деле, в тот раз ты действительно хотела столкнуть её в воду, верно? Но увидела, что я возвращаюсь — и остановилась. Нюйин молчала. Он продолжил:   — Проблема была в ароматическом мешочке, который ты ей подарила. Она прямо посмотрела ему в глаза:   — Зять… Почему ты всё ещё можешь быть таким спокойным? Да, я дала ей тот мешочек. В нём — благовоние из корней агарового дерева, которое я нашла дома. Само по себе оно не вредно. Просто… — Просто ароматы имеют свойства, — перебил он. — Агаровое дерево и сандал по своей природе противостоят друг другу. Вместе они вызывают помутнение сознания, разрушают разум. В его глазах наконец проступила боль, которую он больше не мог скрывать.   — Я подозревал… Но не хотел думать об этом. В тот день я просто случайно упомянул эти благовония у господина Ханя. Он и прислал их сегодня в Восточный дворец. А ты… как раз в это время оказалась здесь. Вот почему лекари не могли понять причину болезни. Теперь Ли Цунцзя вспомнил — те кошмары, что мучили Эхуан, её тревоги, накопленная тоска… и его собственная вина — всё вместе дало толчок болезни. Иначе как мог бы простой ароматический мешочек, носимый всего несколько дней, вызвать такой тяжёлый приступ? — Почему ты не спросил меня тогда, когда я потушила сандал? — вдруг спросила Нюйин, делая шаг вперёд. — Ты ведь догадался. Знал, что я что-то задумала. Но всё равно велел мне уйти. — Я не хотел верить, — тихо ответил он. — Но после того, как сандал погас, Эхуан действительно успокоилась и заснула. Значит, я был вынужден выйти, чтобы понять правду. А увидев это… Мне пришлось поверить. Он тяжело вздохнул, смотря на неё с глубоким разочарованием. Он вдруг вспомнил, как сам завязывал этот мешочек на поясе Эхуан. Тогда он опустился на колени, пальцы его переплетались, он старательно вязал узел… и вдруг мешочек выпал.   На нём был вышит гордый цветок пиона. Нюйин не выдержала. Слёзы хлынули из глаз, но она всё ещё смотрела на него, упрямо, не желая признать поражения:   — Ваше Высочество… Могу ли я считаться убийцей принцессы? Если да — прикажите меня наказать. Как вам угодно. Ли Цунцзя не шелохнулся. Он стоял перед ней, элегантный, как всегда, в одеждах наследного принца, но в нём чувствовалась лёгкая дымка грусти — как дождевой туман, окутывающий одинокое дерево. Его спокойствие было невыносимым. Нюйин ждала хоть вспышки гнева, хоть дрожи в голосе — но ничего. Он заговорил — ровно, чётко, как будто рассказывал сказку:   — Мне было семнадцать, когда я впервые увидел твою сестру в зале поместья Ханя. Она играла на пипе — мелодия была настолько прекрасной, что пронзила мою душу. Она улыбнулась, и лёгкая вуаль соскользнула с её лица… Я помню этот момент до сих пор. Каждую деталь. Каждое движение. Слёзы Нюйин упали, как жемчужины:   — Разве я не так же красива, как она? — Это не имеет отношения к красоте, — тихо ответил он. — Возможно, однажды ты поймёшь: бывает человек, словно свет, врывается в глаза — и после него уже ничего больше не видно. Поэтому, Нюйин, я очень хочу, чтобы ты поняла: Эхуан — последнее, что я должен уберечь. Какой бы она ни стала. Даже если её болезнь больше не пройдёт. Даже если она будет ненавидеть меня, злиться, сходить с ума… Она всё равно останется той, кого я увидел в семнадцать лет — улыбающейся сквозь лёгкую вуаль, как мгновение весенней красы, поразившее сердце. Он медленно повернулся, бросил на неё последний взгляд — полный сожаления — и уже собрался уйти:   — И запомни… Я — твой зять. Нюйин почувствовала, будто его разочарование ударило её с такой силой, что она отлетела назад — к самому началу своих глупых мечтаний. Всё, что она строила, рушилось как карточный домик. Она не знала всей правды между Ли Цунцзя и Ли Хунцзи. Не знала о трещинах в его отношениях с Эхуан. Она вообще ничего не понимала. Просто думала: «Если сестра может удержать его — значит, и я смогу». Но он уходил — без гнева, без наказания, без малейшего признака осуждения. Такое спокойствие было мучительнее любого приговора. Он не обвинял её — и этим давал понять: «ты даже не стоишь моего гнева, не стоишь ни одного вздоха моего сердца». В отчаянии Нюйин бросилась вперёд, схватила его за рукав:   — Если ты так её любишь… почему не накажешь меня? Я причинила ей такое… — Голос её сорвался, она не смогла договорить. Он стоял спиной, не оборачиваясь. Его голос донёсся тихо, чуть приглушённый, будто издалека:   — На самом деле… ты победила. Я ненавижу братоубийство, и всё же из-за тебя рассердился. Меня действительно мучило желание обвинить тебя. Но если бы я наказал тебя — когда сестра проснётся, она бы страдала. А я больше не хочу причинять ей боль. Он мягко стряхнул её руку с рукава — будто сдувая пылинку. В этот жест был вложен весь его отказ, вся его невозмутимость. Он не оглянулся ни разу, медленно направился обратно в покои. Слёзы Нюйин упали на землю. Издалека донёсся его голос — одинокое, почти нежное слово:   — Если вдруг захочешь искупить вину… напиши тысячу раз «зять». Пусть это навсегда врежется в твоё сердце. Как же глупо. Нюйин шла домой одна, то плача, то беззвучно смеясь. После той сцены у пруда она ясно увидела его стойкость. Тогда-то и поняла, что всё напрасно, и потому забрала ароматический мешочек обратно. Казалось, сестра уже выздоравливает… Но почему сегодня снова заболела? Теперь ей уже не хотелось ничего оправдывать. Она сама посеяла это семя. Думала — какой бы плод ни вырос, он ранит троих. А оказалось, что пострадала только она одна. Один взмах его рукава — и она задыхается. А сестра, лежащая больная на постели, выигрывает всё. Зачем вообще? В конце концов, это и не твоя история. Каким он был в семнадцать лет? Чем отличался от нынешнего, бледного отражения себя? Он сказал ей: «Бывает человек, словно свет, врывается в глаза — и после него уже ничего больше не видно». Говорил он это с такой учтивой, тёплой интонацией, будто утешал. Но он не знал — и до сих пор не знает, — что он и есть её свет. Свет, что освещал её путь сквозь тёмные воды. А это слово — «зять» — окончательно погасило последнюю искру надежды. С этого дня вход в Восточный дворец был запрещён для второй дочери семьи Чжоу. Вечером Эхуан слегка пришла в себя, но голова болела нестерпимо. Приняв лекарство, она снова погрузилась в сон. Ли Цунцзя не мог обрести покоя. Узнав причину болезни, он приказал убрать все сандаловые благовония. Потом велел Лючжу тщательно проверить все одежды Эхуан — вдруг найдётся тот самый мешочек с пионом. Но его нигде не было. Только спустя долгое время Ли Цунцзя вспомнил: в тот день, когда Нюйин упала в воду, она ворвалась в покои, сорвала мешочек с пояса Эхуан и ушла. Он опустился на стул, глядя на беспокойный сон Эхуан, на её сдвинутые брови. Этого нельзя ей говорить. Никогда. Он вспомнил, как Нюйин швырнула благовония в пруд. В глубине души она не зла. В последний момент не сделала окончательного шага. А если Эхуан узнает — что она почувствует? Что подумает? Он слишком хорошо знал: она такая же, как он. Молчание — единственный путь. «Одно дерево цветущей сливы говорит за двоих.   Лепестки падают — и весь город погружается в аромат.   Глядя, как цветы раскрываются и вянут,   вся душевная тоска окутывается тихим благоуханием». *** Через два дня в столице Бяньцзин, в доме Великого наставника, Чжао Гуанъи закончил сборы. Он должен был отправиться вместе с братом на север — отразить совместное вторжение армий Хань и Ляо. Уже стоя у выхода, он вдруг обернулся — взглянул на закрытые ворота Осеннего павильона. Всё было так же, как в день его прибытия.   Чжао Куанъинь уже несколько дней не возвращался домой. В столице в любой момент могли начаться перемены — ему было не до семьи. Чжао Гуанъи колебался. Всё же подошёл к Осеннему павильону. Перед алой лакированной дверью он замер: «Сказать ли ей на прощание хоть слово?» Поездка полна неопределённости. Вернётся ли он победителем или изгнанником — никто не знал. Но при чём тут она? Зачем впутывать её в свою судьбу? Подумав, он решил, что это бессмысленно, и уже повернулся, чтобы уйти. За его спиной открылась дверь. Он обернулся — перед ним стояла Юньцзе в белом траурном одеянии. Она слегка поклонилась — это было всё, что она позволила себе в знак прощания. Чжао Гуанъи чуть кивнул:   — Вы выглядите гораздо лучше. Юньцзе улыбнулась:   — Матушке стало легче, и я могу немного успокоиться. Он огляделся — ничего необычного. Нечего больше откладывать. Он уже собирался уходить, но вдруг, будто напоминая себе, нарочито произнёс:   — Если поход завершится успешно, свадьба госпожи Юньцзе состоится в ближайшее время. Тогда мы станем одной семьёй. Юньцзе опустила голову, глубоко вдохнула и снова посмотрела ему в глаза:   — В день вашего отъезда на войну я не стану задерживать вас. Чжао Гуанъи развернулся и пошёл прочь. Сев на коня, он поскакал, пока не соединился с отрядом старшего брата. Ночью ветер усилился. Армия, направлявшаяся на север, величественно двинулась к почтовой станции Чэньцяо, в сорока ли к северо-востоку от Фошоу. Увидев, что день клонится к вечеру, Чжао Куанъинь приказал разбить лагерь на месте. Воины принялись возводить укрепления, установили сторожевые костры, расставили часовых. Весь лагерь озарялся светом, но в армии царила полная дисциплина — ни малейшего беспокойства, будто не предстояло ничего необычного. Чжао Гуанъи вошёл в свой шатёр. Убедившись, что внутри никого нет, он достал из тайного укрытия жёлтый императорский плащ и спрятал его. Как только наступит нужный момент — тот, кто облечётся в это одеяние, станет настоящим Сыном Неба. С его помощью шесть армий будут подчинены, столица будет принуждена к передаче власти. Семилетний мальчик не понимает, насколько опасна политика. Матушка-императрица, будучи всего лишь женщиной, так легко отдала жетон командования, не задав ни одного вопроса. Когда-то Ли Сыюань в Вэйчжоу был провозглашён императором своими же воинами — «небесная воля» легла на него. Сегодня Чжао Гуанъи и Чжао Пу вновь разыграют ту же сцену — подговорят войска, чтобы «нарядили брата в жёлтые императорские одежды». История повторится. Так они завоюют сердца людей. Чжао Гуанъи взглянул на уголок ярко-жёлтой ткани. Он ждал, пока Чжао Пу завершит все приготовления и войдёт в шатёр, чтобы доложить о готовности. Один в палатке, он сидел на циновке — и вдруг вспомнил: если он выйдет из Чэньцяо, и власть сменится… если вся империя в итоге достанется Чжао Куанъиню…   Тогда… что будет с Юньцзе? Вокруг слышались голоса солдат, звон оружия, шум лагеря. Только что разбитый лагерь — всё ещё нестабилен. Но в этот самый момент, в центре военной бури, Чжао Гуанъи вдруг начал думать о той женщине. Он мысленно подсчитал время. Раньше, когда он бродил по дому по вечерам, он всегда находил её одну — сидящей у буддийского храма. Он подходил, не говоря ни слова. Они молчали. Но в этом молчании, в сложности их прошлого, они находили друг в друге тихое утешение.   Мир жесток. Сердца людей непредсказуемы. А сейчас, сидя на этой циновке, он вдруг поймал себя на мысли: «а что, если не допустить, чтобы она вышла замуж за старшего брата?». Пальцы его постукивали по дереву. Снаружи Чжао Пу хитростью собирал сердца солдат. А внутри шатра Чжао Гуанъи спокойно смотрел на жёлтые одежды — и терялся в раздумьях. Эта ночь сулила бесчисленные возможности. Так есть ли шанс остановить её свадьбу? Он немного помолчал. Возможны лишь два исхода. Либо с госпожой Ван что-то случится.   Либо с самим Чжао Куанъинем. Чжао Гуанъи слегка улыбнулся. Если с госпожой Ван что-то случится — Юньцзе станет слишком жалкой. Он не считал, что женщина заслуживает смерти. Да и осуществить это потребовало бы времени и усилий. Просто он чувствовал: Юньцзе не хочет, чтобы с её матерью что-то произошло. А значит — и он не хочет. Будто лишь одного его нежелания хватило бы, чтобы спасти её жизнь. Если бы он взял сейчас бумагу и кисть, госпожа Ван была бы для него всего лишь случайным пятном чернил — не имеющим значения, выброшенным в сторону, больше не заслуживающим взгляда. Он заботился только об одном: стоит ли её поступок, её искренность того, чтобы Чжао Куанъинь ценил её?   Старший брат явно действует из обиды. Никто не знает, что произошло между ним и тем, кто был на картине, во время его поездки на юг. Но Чжао Гуанъи видел, как он возвращался — вне себя от ярости, не в силах сдержаться. И тут же, в гневе, согласился на этот брак, чтобы всё завершить. Юньцзе не заслуживает этого. Если госпожу Ван трогать нельзя, остаётся только один путь.   Чжао Гуанъи провёл пальцем по жёлтым одеяниям. *** Разбитое благовоние Сандал горит —   Но в доме больной   Огонь — не тепло,   А яд в тишине. Она врывается —   Зелёная молния,   Гасит угли,   Как будто может   Погасить и память. — Сестре нельзя этот запах, —   Говорит тихо,   Но в глазах —   Огонь, что не потушить   Ни водой, ни молитвой. Он смотрит на неё —   Не с гневом,   А с жалостью,   Как на ребёнка,   Что играет с огнём у порога. Но она не хочет жалости.   Она хочет —   Чтобы он посмотрел на неё   Так же, как на ту,   Что лежит в бреду. Она хватает благовоние —   И швыряет в пруд.   Вода всколыхнулась,   Карпы в панике,   Как сердца, что бьются в груди. Он не кричит.   Он только говорит:   — Ты победила. — Но победа — это не то,   Что ты думала.  А потом —   Он поворачивается   И уходит,   Оставляя её   С дрожащими руками   И именем,   Которое он больше не произносит. Narinamc *** 破碎的香 檀香燃着——   但病榻之侧，   火不暖人，   静默中沁毒。   她闯进来——   一道绿闪电，   掐灭余烬，   仿佛连记忆   也能一并掐灭。   “姐姐闻不得这味道，”   轻声说着，   眼里却烧着火——   任水与祷告   都浇不熄的火。   他望着她——   不带怒意，   只带怜悯，   像看一个   在门边玩火的孩子。   可她不要怜悯。   她要——   他看向自己的目光   如看向   高烧谵妄之人的目光。   她抓起香炉——   砸向池塘。   水波骤裂，   锦鲤惊惶，   如胸腔里狂跳的心。   他不喊。   只说：   “你赢了。”   “可胜利——   非你所想。”   而后——   转身离去，   留她   十指颤抖，   与一个   他再不肯唤的名字。