Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Перед глазами мерцал свет свечи — такой тревожный, что сердце замирало от каждого колебания. Он встал, взял в руки императорские одежды и развернул их. Ярко-жёлтая ткань блеснула в полумраке, ослепляя. Чжао Гуанъи задумался — и задумался серьёзно — о ценности этих одежд. Всё зависело от того, на чьи плечи они лягут. Очевидно, он не настолько глуп, чтобы считать, будто сам сможет их надеть. Но если бы он тайно отправил вестника в столицу с сообщением о том, что Чжао Куанъинь хранит у себя личные императорские одежды — признак замысла о мятеже, — исход мог бы измениться. Старший брат не заподозрит его. Значит, он будет в безопасности. Рука, державшая одежды, слегка дрожала. Этот донос — или молчание о нём — мог стать единственным шансом изменить ход истории. Но если промедлить — уже ничто не спасёт положение. Внезапно у шатра раздался громкий голос стража, объявляющего о прибытии. Чжао Гуанъи поспешно спрятал одежды. Внутрь вошёл Чжао Пу — и тогда уже не было нужды притворяться. Он чуть расслабился:   — Ну что? Слова ещё не сорвались с губ, как он словно очнулся от глубокого сна. Неожиданное появление Чжао Пу резко вырвало его из опасных мыслей. «Какой же я глупец!» Сегодняшняя ночь — решающая, а он вместо подготовки к перевороту погружается в мечты о любви. Взгляд Чжао Гуанъи был рассеянным. Он всё ещё думал о Юньцзе. Но Чжао Куанъинь держит в руках жетон командования, армия подчиняется только ему. Даже если бы сейчас в столицу ушла весть о его замысле — некому будет остановить его войска. Да и вообще: если Чжао Гуанъи лишится брата, где он найдёт покровительство? Какой бы то ни было шанс на выживание исчезнет. И ради той бледной, плачущей женщины он позволил себе такие безумные мысли… «Чжао Гуанъи, ты действительно сошёл с ума». Чжао Пу заметил его странное состояние, понизил голос:   — С одеждами что-то не так? Чжао Гуанъи покачал головой:   — Всё в порядке. Чжао Пу вдруг слегка улыбнулся, поднял руку — знак молчать:   — Вы знаете, что вокруг шатра стоит стража? Каждое ваше движение здесь отслеживается. Чжао Гуанъи сел, опустив руки:   — Ты хочешь сказать, брат мне не доверяет? Он слегка приподнял бровь. Возможно, от долгого общения с братом — этот жест стал у него почти таким же. Чжао Пу внимательно оглядел его:   — Это не его приказ.   — А чей же? Чжао Пу сел рядом:   — Мой. Я не доверяю. Чжао Гуанъи не ответил. «Значит, Чжао Пу действительно предан старшему брату. Глаза — остры, как клинок. С таким человеком можно быть только союзником. Врагом — ни в коем случае». Он уже размышлял, как бы осторожно утихомирить его, как вдруг Чжао Пу подал знак — подойди ближе.   — Сегодня нельзя. Столица — одинокий город. Все шесть армий — в руках главнокомандующего. Даже если есть планы — их нужно отложить до лучших времён. Чжао Гуанъи вдруг рассмеялся:   — Значит, я не единственный, кто думал о предательстве. Они направились к главному шатру. Чжао Куанъинь сидел внутри, за его спиной — бескрайняя ночная тьма. Внезапно поднялся сильный ветер. Шум летящего песка и камней заставлял сердце трепетать. Чжао Куанъинь тайно передал императорские одежды своему самому преданному генералу — Ми Синю. Как только прозвучит третий ночной барабан — он сможет одним движением изменить судьбу мира. После совещания Чжао Гуанъи и Чжао Пу вышли первыми. Вдали проходил отряд солдат, как обычно патрулирующих лагерь. Чжао Пу развернулся, чтобы найти генерала Ми Синя. Чжао Гуанъи немного замедлил шаг — и в этот момент оказался рядом с патрулём. При лунном свете угол падения был идеальным. Чжао Гуанъи бросил взгляд — и увидел, что цвет лука на спине одного из солдат чуть светлее. На нём были вырезаны узоры — и он узнал: это «пол цветка лотоса». Чжао Гуанъи уже сделал шаг вперёд, минуя строй. Он поднял глаза — Чжао Пу шёл впереди, не оглядываясь. Тогда он слегка повернулся и кивнул тому солдату — и быстро пошёл вслед за Чжао Пу. Никогда ещё ночь не казалась такой долгой. Чжао Куанъинь притворился, что лёг спать. За шатром стоял шум — шаги, голоса. Он ждал барабанного сигнала. На столе мерцал огонь свечи. В мыслях он перебирал путь, который прошёл — и понимал: это было нелегко. Но вот наступил этот решающий момент — и в сердце, вопреки ожиданиям, царила не радость, а странная, глубокая тишина. Давно лелеемые мечты о величии вот-вот сбудутся. Но Чжао Куанъинь не чувствовал облегчения. Потому что в нём осталось сожаление.   И это сожаление было не о великой империи, не о власти.   Оно было глубже, мучительнее.   В юности он мучился из-за того, что потерял младшего брата. Думал: «если не найду его — это будет самое большое сожаление в жизни». Но он нашёл Чжао Гуанъи. Закрыл эту рану. Решил, что сможет искупить годы разлуки — удвоенной заботой, любовью, защитой. Чжао Куанъинь приподнялся, опершись на ложе.   Он очень, очень скучал по аромату сандала. Это было то, что он никак не хотел признавать. Но в решающий момент он всё же скучал по Ли Цунцзя. Чем глубже была похоронена эта мысль — тем страшнее она становилась. Не стёртая временем, она, напротив, становилась всё острее. Дерево у входа в переулок. Шёлковые изумрудные одежды в ночи. Он помнил, как в отражении двухцветных зрачков Ли Цунцзя увидел кровь на своём плече. Казалось, даже рана у него была особенной — не такой, как у всех. Чжао Куанъинь провёл пальцами по руке. Рана зажила хорошо. Через ткань уже невозможно было почувствовать, где она была. Но он чётко помнил слова, сказанные в тот день:   «Хочешь запомнить меня? Пока рана ещё свежа, пусть сандал не гаснет, а я — не уйду». «Ты должен помнить: пока сандал горит, я ещё не уйду». Чжао Куанъинь считал себя человеком слова. По крайней мере, сейчас он действительно помнил. Ну а Ли Цунцзя?   Та тень, что сливалась с горизонтом, силуэт на высокой башне, стоящий против ветра — всё это было перед глазами, будто случилось вчера.   И всё же он не думал, что тот окажется тем, кто нарушит обещание. Не говоря уже о путях Конфуция и Мэн-цзы, о благородстве мужа — оказывается, Ли Цунцзя — человек, который снова и снова нарушает клятвы. След меча на платформе Фэнхуан всё ещё здесь, а вот договор того дня он сам сжёг дотла. Каковы бы ни были причины, он дал Ли Цунцзя шанс. Река под платформой Фэнхуан течёт на восток. Вдруг Ли Цунцзя повернулся к Чжао Куанъиню. Его двухцветные зрачки, казалось, были полны холодного равнодушия — но Чжао Куанъинь почувствовал, как сердце сжалось. Перед ним поднялась рука, пальцы были влажны от росы, и внезапно коснулись его лба.   Как удар грома — прямо в сердце. Тогда он спросил его:   — Даже если я откажусь от Цзяннани… Сможешь ли ты отказаться от Поднебесной? Одним предложением он обозначил конец всей их истории.   Такой демон, что разъедает душу, уничтожил все хрупкие утешения прошлой ночи. В тот день они расстались ранним утром. Погода была прекрасной. Платформа Фэнхуан оставила за спиной ночь величия и красоты. В его костях остался ветер и дождь той ночи — достаточно, чтобы человек был опьянён ими, мечтал, умирал и не хотел возвращаться. Такое изысканное чувство… и оно даже не дотянуло до того, чтобы пожелтеть в памяти, а уже ранило на семь из десяти. На улице Хуасин царила тишина. Ли Цунцзя пошёл на восток, Чжао Куанъинь — на запад.   Он сказал ему:   «Если ты ещё раз нарушишь клятву — я сожгу Цзиньлин дотла». Ли Цунцзя кивнул:   «Хорошо». «Ты сам согласился. Ты сам пообещал». А в итоге ты смотришь равнодушно — станет ли Чжао Куанъинь лишь тенью в твоих стихах, легко сложенной строкой, брошенной прочь, невзирая на то, насколько горько это звучит для слушающего. Он думал об этом всё больше, и гнев нарастал. Вскочил с ложа, стал ходить по шатру. В жизни не найти второго человека, который бы так издевался над ним.   А самое страшное в Ли Цунцзя — он доводит его до ярости, но стоит тому лишь шагнуть к реке — и сердце Чжао Куанъиня вновь сжимается от страха. Если волны унесут его — в мире больше не будет легенды о Ли Цунцзя.   Поэтому он не может отпустить.   Поэтому не может смириться.   Он должен заставить его вернуться — даже если для этого придётся разрушить тот браслет. «Одна стрела — и ноты внутри отправляются тебе». «Я помню твоё самое первое желание. Та женщина, словно пион, сказала, что хочет эти ноты — и с тех пор они стали твоей заветной мечтой». «Ну что ж. Пусть будет по-твоему. Отныне мы свободны друг от друга — так и сбудется твоя мечта». Внезапно за шатром раздался барабанный бой. В глубокой ночи звук разнёсся повсюду, гулко, как гром, заставляя сердце замирать. Мысли Чжао Куанъиня мгновенно прервались. Его взгляд стал острым, как лезвие. Глубоко вдохнув, он услышал крики снаружи, решительно шагнул к выходу и откинул полог шатра — будто открыл всю империю. Перед глазами — толпы людей, факелы, пляшущие на ветру. Самым преданным военачальником Чжао Куанъиня был Ми Синь. Он собрал своих солдат и громко воскликнул:   — В прошлом был император, который сам вёл армию в бой — и благодаря ему мы одержали победы. А ныне новый император — несмышлёный ребёнок. Мы рискуем жизнями, сражаясь за него, а он — забавляется, как дитя. Но Чжао Куанъинь, главнокомандующий, всегда обращался с нами по-доброму. Если он станет императором — воздаст каждому щедро! Солдаты сначала перешёптывались, колеблясь.   Слева Чжао Гуанъи привёл отряд, требуя провозгласить нового императора.   Справа Чжао Пу с ближайшими соратниками поднял жёлтые императорские одежды, призывая возвести Чжао Куанъиня на престол. Колеблющиеся воины увидели, куда клонится воля большинства. Да и Чжао Куанъинь держит в руках жетон командования — вся армия подчиняется ему одному. А император в столице — далеко.   Толпа взорвалась:   — Главнокомандующий — император! Крик прокатился по степи, охватил небо и землю.   Чжао Куанъинь стоял посреди толпы, на нём уже были императорские одежды.   Но в этот миг перед глазами всплыла картина — и она была совершенно иной, чем та, которую он рисовал себе в мечтах.   Он ждал этого слишком долго.   Но когда одежды легли на плечи — он не вспомнил ни своих юношеских скитаний, ни боли, ни страданий.   Почему он всё ещё думает о Ли Цунцзя? Чжао Куанъинь слегка нахмурился. На мгновение его лицо омрачилось. Ли Цунцзя теперь — наследный принц. Скоро, возможно, на него ляжет бремя заботы о судьбе его народа. Трудно представить. Чжао Куанъинь вдруг осознал, что не помнит, в каких именно официальных одеждах Ли Цунцзя встречал его у реки в тот день. Кажется, он помнит его только в изумрудном. И только в этом образе Ли Цунцзя может существовать в его памяти. Ни один другой цвет не подходит к нему. Ни одни одежды не скроют ту прозрачную, светящуюся изнутри сущность, что пронизана оттенком вечной весны. Чжао Гуанъи заметил, как старший брат на мгновение словно провалился в свои мысли. Он бросил взгляд влево — на отряд воинов под командованием Ми Синя — и вдруг увидел, как один из солдат незаметно тянется за спину, доставая стрелу. Все взгляды были прикованы к жёлтым императорским одеждам на Чжао Куанъине. В этот напряжённый миг никто не обратил внимания — кроме Чжао Гуанъи. Только он неотрывно следил за движением того человека, ни на миг не отводя глаз. Когда воин натянул тетиву, Чжао Гуанъи резко вскрикнул и приказал:   — Остановите его! Было уже поздно. Солдат, увидев, как с двух сторон к нему бросаются стражи с мечами, в ужасе дрогнул. Он и не думал, что в этот миг кто-то сможет среагировать так быстро. Рука его дрогнула — и стрела всё же была выпущена, хоть и с перекосом. Ночь была тёмной, ветер свистел, звёзд и луны не было видно. Десятки факелов освещали пространство в несколько чжан как днём. Чжао Гуанъи проследил за полётом стрелы — и взглянул на Чжао Куанъиня. Тот как раз пришёл в себя — но было уже поздно. Он увидел, как стрела стремительно приближается к нему — и ничего не мог сделать. В этот миг перед ним резко выросла фигура, и на жёлтые одежды брызнула кровь. Чжао Куанъиня не ранили. Чжао Куанъинь вскрикнул:   — Гуанъи! Он увидел, как стрела, предназначенная ему, попала в брата, бросившегося на защиту. Кровь хлынула из раны, но, к счастью, стрелок, охваченный паникой, не прицелился точно — удар пришёлся не в сердце и не в жизненно важные органы. Чжао Гуанъи стиснул зубы, почувствовал, как силы покидают его. Человек за его спиной — тот, что был облачён в жёлтые одежды, — поспешно подхватил его. Боль в животе была сильной, Чжао Гуанъи прижал ладонь к ране. — Старший брат… — выдохнул он, судорожно втягивая воздух. Не успел договорить, как собрал последние силы, вскинул голову и крикнул в сторону, откуда прилетела стрела:   — Поймать предателя! Солдат уже был схвачен с двух сторон. По приказу его тут же повели вперёд. Все воины, потрясённые внезапным происшествием, расступились, пропуская конвой. Чжао Куанъинь крепко держал брата, крича, чтобы срочно позвали военного лекаря. В суматохе Чжао Гуанъи, всё ещё в крови, продолжал думать о брате. Увидев его тревожное лицо, он слабо покачал головой:   — Гуанъи… Гуанъи в порядке…   Он протянул руку, схватил древко стрелы — и прежде чем Чжао Куанъинь успел что-то сказать — резко вырвал её. Из раны хлынула кровь. — Гуанъи, осторожно! — воскликнул Чжао Куанъинь, ещё не зная, насколько серьёзна рана. — Я был невнимателен… Это из-за моей рассеянности этот злодей воспользовался моментом. Как ты себя чувствуешь? Чжао Гуанъи не мог говорить. Руки его дрожали. Но в его глазах вспыхнул острый, как клинок, взгляд. Он повернулся к пленнику и спросил:   — Кто этот человек? Из какого отряда? Солдат выглядел как обычный воин, ничем не отличался от других. Чжао Куанъинь был полон решимости добиться правды, узнать, кто стоит за этим покушением. Чжао Гуанъи, опираясь на землю, смотрел на суету вокруг. Его пальцы были в крови, но сознание оставалось ясным. Он перевёл взгляд на тех, кто держал убийцу. Один из них, заметив его взгляд, незаметно толкнул пленника в спину. Тот, не понимая, в чём дело, рухнул вперёд. Один из охранявших его солдат вдруг закричал:   — Охраняйте императора! — и тут же обнажил меч. Прямо на глазах у всех он обрушил клинок — и убийца упал замертво. Чжао Куанъинь в ярости закричал:   — Кто разрешил убивать его?! Все немедленно пали ниц, прося прощения. Каждый утверждал, что действовал из опасений: вдруг предатель попытается напасть снова — в пылу они потеряли голову. Чжао Куанъинь не стал расследовать. Он увидел, как подбегает лекарь, и поспешил с ним в шатёр, чтобы оказать помощь Чжао Гуанъи. Ранение оказалось серьёзнее, чем предполагал Чжао Гуанъи. Стрела изначально не попала в жизненно важные органы, но когда он сам резко вырвал её, кромка наконечника повредила желудок. Чжао Куанъинь до боли сжал кулаки. Он в гневе швырнул жёлтые одежды в сторону — на нём всё ещё была кровь брата, и вид этот был ужасен. Увидев, как страдает Чжао Гуанъи, он не мог сдержать волнения:   — Это моя вина… Я отвлёкся. Гуанъи, скажи, как ты? Он боялся, что брат потеряет сознание, и без устали звал его по имени. Чжао Гуанъи до этого держался, сосредоточенный, напряжённый — и не чувствовал боли. Но теперь, в шатре, от потери крови его сознание стало затуманиваться. Он с трудом открыл глаза и посмотрел на брата:   — Старший брат… не тревожьтесь. Гуанъи в порядке…   Он слабо протянул руку, призывая Чжао Куанъиня ближе:   — Этот человек… наверняка из верных старому императору. Сегодня вы провозглашаете себя правителем — не все могут принять это сразу. Среди солдат найдутся те, кто по-прежнему предан старому двору. Обращаться с этим нужно с величайшей осторожностью. Чжао Куанъинь нахмурился, кивнул, чтобы тот успокоился. Он видел, что брат, несмотря на тяжёлое состояние, думает о судьбе армии — и от этого его сердце сжималось ещё сильнее.   — Не беспокойся. Я всё понимаю. Жаль только, что убийцу убили до допроса — не успели выяснить, кто за ним стоит. Чжао Гуанъи слабо улыбнулся:   — Так даже лучше. Повесьте его тело под знаменем на три дня. Пусть это послужит уроком. Если в армии ещё найдутся такие, кто посмеет изменить — их ждёт такая же участь! Он говорил слишком напряжённо, и после этих слов закашлялся, тяжело дыша. Чжао Куанъинь тут же склонился к нему:   — Достаточно. Отдыхай. Больше ни о чём не думай. В шатре Чжао Гуанъи остановили кровотечение и он погрузился в беспокойный сон. Чжао Куанъинь вышел, чтобы успокоить солдат. Перед войском Чжао Пу провозгласил:   — Истинный Сын Неба! Все одновременно упали на колени, совершая поклон до земли. Чжао Куанъинь приказал повесить тело убийцы как предупреждение для всех, но тайно он велел Чжао Пу найти семью убитого — и оказать им помощь, не раскрывая, кто он. После нескольких потрясений эта ночь подходила к концу. На горизонте забрезжил свет. Чжао Куанъинь вновь облачился в императорские одежды и вышел перед строем шести армий. В воздухе клубилась пыль — мир изменился. Со всех сторон раздавались крики солдат, провозглашавших его правителем, — громовые, будто гроза, заставлявшие птиц с гор взмывать в небо в ужасе. На коне он смотрел вдаль — на горы, на реки. Всё, что он видел, скоро станет его.   А тот, кого он не видел, в это время сидел перед буддийским алтарём с закрытыми глазами. Внутри покоев по-прежнему царила тьма. Ли Цунцзя не мог уснуть. Всю ночь он стоял на коленях перед Буддой. Внезапно, без ветра, вечно горевшая лампада погасла. Его глаза с двухцветными зрачками медленно распахнулись. В темноте — тонкая, изумрудная тень, призрачная, неуловимая. Ли Цунцзя вдруг поднялся и распахнул окно. Было ещё темно. Река простиралась в бесконечность, мрачная и величественная. «Я хочу весь мир и тебя». Откуда-то всплыли эти слова. Он не знал почему, но сердце вдруг сжалось от беспричинного страха. Он вернулся, вновь зажёг лампаду. Увидев свет, почувствовал облегчение — будто снова обрёл опору. Этой ночью произошло слишком много. Он оставался в храме, не зная, что за его стенами перевернулся мир. Он искал покой, тишину — а за пределами Восточного дворца уже царила суматоха. Фонари внезапно вспыхнули, освещая то, от чего Ли Цунцзя так упорно отворачивался. Наследная принцесса вновь заболела, погрузилась в глубокий сон. А наследный принц исчез в самую тёмную часть ночи. Пяопэн разбудил всех слуг, чтобы найти Ли Цунцзя. В конце концов его обнаружили в уединённом буддийском храме. Когда они открыли дверь, в полумраке мерцал огонь лампады, отбрасывая оттенки небесного изумруда. В воздухе витал аромат сандала, не рассеиваясь. Золотой Будда молчал. Ли Цунцзя стоял в изумрудных одеяниях, сложив руки, — хрупкий, дрожащий. Даже самая срочная весть, оказавшись перед ним, словно теряла свою остроту, смягчалась. Атмосфера храма была такой тихой, такой святой, что нарушить её казалось кощунством. Пяопэн окликнул его тихо, будто боялся потревожить:   — Ваше Высочество… Прибыли люди из дворца Южной столицы. Ли Цунцзя разомкнул ладони и резко обернулся. Его профиль был изысканно-холодным. Он увидел перед дверью десяток людей, растерянных, с перекошенными от тревоги лицами. Сердце его упало, но голос остался спокоен:   — Что случилось? Пяопэн внезапно упал на колени:   — Ваше Высочество! Южная столица… всё плохо! Не успел он договорить, как несколько слуг, прибывших из Южного дворца, поспешили доложить:   — Вчера ночью император внезапно тяжело заболел… Его жизнь в опасности. Мы были отправлены срочно. Пока не знаем… — голос их понизился, — не знаем, как он сегодня… Ли Цунцзя резко поднялся.   Не то от движения его тела, не то по воле Небес — лампада вновь погасла.   Тьма вновь окутала всё. Мир замер. Никто не издал ни звука.   Те, кто стоял у дверей, смотрели, как он медленно выходит из храма — из тонкого дыма и теней, — шаг за шагом возвращаясь в мир смертных. Пяопэн вдруг почувствовал острую боль в сердце. Он посмотрел на Будду, на его сострадательное лицо — и впервые стал молиться, чтобы эта ночь никогда не кончалась. Чтобы господин мог так и оставаться в ночи, вдали от забот и бремени власти. Но, увы, ударил утренний колокол. И день всё же наступил. Ли Цунцзя вернулся в свои покои, отдал распоряжения, приказал готовиться к немедленному отъезду в Южную столицу — повидать отца. В такой момент все трепетали, но он оставался поразительно спокоен, предельно собран. Перед отъездом он не мог не заглянуть к Эхуан. Открыв дверь, он замер. Эхуан сидела на ложе, полностью причесанная, одетая. Она смотрела прямо на деревянную дверь. Как только Ли Цунцзя вошёл — её взгляд не дрогнул. Она продолжала смотреть на него. — Эхуан? — Он был поражён. Она редко вставала так рано. Обычно он возвращался из храма на рассвете, переодевался и шёл в покои, полагая, что она ещё спит. На лбу женщины — алый цветок пиона. Лёгкое розовое платье, поверх — роскошное шёлковое покрывало с вышитыми перьями павлина, сверкающими в полумраке. Её голос разорвал тишину бессонных ночей:   — Я не рано проснулась. Я просто не спала. Рука Ли Цунцзя, лежавшая на двери, опустилась. Её взгляд потускнел. Перед ней стоял человек, будто сошедший с картины — совершенный, далёкий. Его рука, когда-то ласково обнимавшая её, теперь казалась хрупкой, бледной. На тонком изящном запястье — косая, свежая рана. Рана, что ранила их обоих.   Рана, что превратила их «пьяную от любви жизнь» в сон, полных мук. *** Конец ночи  Тьма храма — друг мой с давних пор,   Лампада мерцает, как слабый вздох.   Я молился — не о власти, не о славе,   А о том, чтобы день не настал. Но вот — вестник из южных покоев,   Голос дрожит, как лист на ветру.   Отец на краю уходящей тени,   А я всё ещё в поисках света. Открылось окно — и река в темноте,   Как память, что не хочет уйти.   «Я хочу весь мир и тебя», — сказал он,   Но сердце вдруг сжалось от боли. Лампада погасла. Без ветра.   Тьма вновь окутала всё.   Будда молчит. Небо молчит.   И я — один среди теней. Но колокол ударил.   День встал.   Павлин на её плече сверкает,   А на руке твоей — рана,   Что не заживёт никогда. Я ухожу.   Не как принц.   Не как сын.   А как тень,   Что выходит из храма,   Чтобы стать человеком. Narinamc *** 夜的尽头  庙宇的黑暗——是我多年的老友，   长明灯摇曳，如微弱叹息。   我曾祈祷——不为权柄，不为荣耀，   只为白昼永不降临。   可南殿的使者突然而至，   声音颤抖如风中枯叶。   父亲站在消逝的阴影边缘，   而我仍在寻找光。   窗开了——暗夜里的河，   像不肯褪去的记忆。   "我要整个世间和你"，他说，   可心突然疼得蜷缩。   灯灭了。无风而熄。   黑暗再次吞噬一切。   佛陀沉默。天空沉默。   我独在众影之中。   但钟声敲响。   白昼降临。   孔雀在她肩头闪耀，   你手腕的伤口，   永远无法愈合。   我离去。   非以王子之尊。   非以人子之名。   只如一道   步出庙堂的影，   去成为人。