Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Фонари хрупки, милость Небес — не возвращается. В юности он не говорил о любви. Их близость была столь глубокой, что завидовали все вокруг. Она казалась чем-то естественным, предопределённым. Неважно, что шепчут на улицах и в переулках — одного лишь взгляда между ними было достаточно, чтобы знать: они пройдут эту жизнь вместе, и бремя больше не будет лежать лишь на одном из них. Эхуан сидела на ложе, глядя на него. Ли Цунцзя стоял в дверях, заслоняя собой утреннее небо — ясное, светлое. Она слегка повернула голову и тихо, с нежностью спросила:   — Сегодня ясный день?   Она и не подозревала, что происходит за пределами дворца.   — Ты заслоняешь свет. Ли Цунцзя на мгновение опешил, обернулся, посмотрел на небо:   — Да. Эхуан смотрела на деревянный стол между ними. На нём лежал обрывок нот к «Танцу радужных одеяний и перьевых шлейфов», аккуратно сложенный вчера. Чем дольше она смотрела — тем сильнее сжималось сердце.   И вдруг она выпалила:   — Я знаю, где ты был этой ночью. Что с тобой происходит всё это время? Он понимал разницу между делами семьи и делами государства. Он вздохнул и снова повернулся к ней:   — Ты ещё не поправилась. Произошло нечто важное. Я расскажу всё позже, когда вернусь. Хорошо?   Голос его был мягким, умоляющим:   — Не думай лишнего. Эхуан, просто поспи. Проснёшься — и всё будет как прежде. Ничего не случилось. Гнев захлестнул её. Она больше не могла сдерживать себя. Эта жизнь казалась ей бесконечным кругом: «ты идёшь, уходишь всё дальше — и возвращаешься туда же, откуда начал. Проблемы не решены. Ли Цунцзя — чего ты, в конце концов, хочешь?» Она резко встала и закричала:   — Если у тебя есть что сказать — скажи сейчас! Ты вообще понимаешь, что я каждый день сижу здесь, жду, пока ты вернёшься — и смотрю, как ты одеваешься за ширмой, чтобы снова уйти?! Ли Цунцзя, у тебя вообще есть сердце?! Он вынужден был снова развернуться:   — Эхуан, что с тобой?   Он потянулся к ней, желая успокоить, убедиться, что с ней всё в порядке. Но она резко оттолкнула его:   — Ты думаешь, я сошла с ума? Нет. Это ты сошёл с ума! Она пошатнулась назад, ударилась спиной о деревянную стойку с одеждой. Он бросился поддержать её — но она отстранила его.   — Скажи сам: что ты сделал? Сколько можно прятаться, скрываться?! Ли Цунцзя знал, что она больна, и не стал упрекать её. Он крепко схватил её руку, пытаясь заставить успокоиться. Но для неё это стало последней каплей — наконец-то она могла высказать всё, что копилось. Она и не знала, что происходит за стенами дворца, но теперь выплеснула всё, что слышала:   — Нюйин приходила ко мне несколько дней назад… Она рассказала кое-что. Ты ходил на постоялый двор встречать послов. А пришёл не кто иной, как тот, кого ты так долго ждал, верно?! Эти слова пронзили его. Рука его дрогнула и Эхуан рухнула на пол. За дверью покоев Пяопэн торопил:   — Ваше Высочество, пора в путь. Нельзя медлить. Ли Цунцзя был в тревоге. Он не знал, в каком состоянии сейчас император, а теперь Эхуан вскрыла старую рану, не отступая ни на шаг. Она прижалась к холодному полу, свернулась калачиком и тихо, будто про себя, сказала:   — Уходи. Он опустился на колени, обнял её:   — Эхуан… Не надо так. Внезапно она почувствовала усталость. Силы покинули её. Она обмякла, перестала сопротивляться. Её взгляд упал на шёлковый платок на столе, который висел под неудачным углом. Золотая нить бликовала на солнце, резала глаза, вызывая тревогу.   — Что ещё ты скрываешь от меня? После того, как Нюйин рассказала мне кое-что, ты запретил ей входить в Восточный дворец. Чего ты боишься? Ли Цунцзя молчал, позволяя ей говорить. Долгое время он сидел так, не отвечая. Потом вдруг разжал руки, встал и вышел. Он закрыл дверь покоев и, стоя спиной к десяткам ожидающих в коридоре людей, на мгновение заколебался. Вдох, выдох. Он не решался обернуться, встретиться с их ожиданием. Если с отцом что-то случится, то не только эти люди будут так смотреть на него. Вся империя, бесчисленные подданные — будут возлагать на него надежды. А это чувство — ужасно. Особенно для Ли Цунцзя, который никогда не считал себя достойным того, чтобы на него кто-то полагался. Но выбора не было. Как не было возможности развязать узел боли в сердце Эхуан.   Он обернулся. Узор на двери — дракон, держащий жемчужину, — медленно скрывался за его спиной. Тень растянулась по мрамору, тонкая, как нить. И, наконец, исчезла — оторвавшись от последнего клочка покоя.   Ли Цунцзя вышел вперёд — спокойный, как всегда, — и повёл за собой всех. «Свернул шелковый занавес на нефритовом крючке,   Как прежде — тоска по весне заперта в высоких покоях.   В ветре падает цвет — кто хозяин ему?   Думаю — и сердце полно тоски.   Синяя птица не приносит вестей из-за облаков,   Бутоны гвоздики в дожде — лишь пустая скорбь.   Оглянулся — зелёная волна, весна в увядании,   Течёт, соединяясь с небом». Давно уже зрела мысль о переносе столицы. После того как правитель Цзяннани признал себя вассалом Северной Чжоу, началось строительство дворца Чаньчунь в Наньчане и прокладка дороги Минлуань. *** Примечания переводчика: Дворец Чаньчунь 长乐宫 «Дворец долгой весны». Этот дворец был построен в Наньчане (современный Нанкин) как новая резиденция правителя после признания вассалитета Северной Чжоу. Его название символизировало надежду на долгое процветание и стабильность южного государства. В китайской традиции «весна» (春) ассоциируется с обновлением и ростом, что подчеркивало легитимность и преемственность власти.   Дорога Минлуань 鸣銮路  «Путь звонких колокольчиков». 鸣銮 míngluán — звонкие колокольчики; 路 lù — путь, дорога. Эта дорога соединяла новую столицу с ключевыми регионами. Название отсылает к звонким колокольчикам на экипаже государя. Строительство такой дороги подчеркивало статус Наньчана как политического центра и облегчало контроль над территорией.   Перенос столицы в Наньчан отражал стратегию укрепления южных владений после потери северных территорий. Северная Чжоу (557–581 гг.) в это время усиливала давление на южные государства, и вассалитет стал вынужденной мерой. Строительство дворца и дороги демонстрировало попытку сохранить автономию через создание нового центра власти.   *** Южная столица никак не могла сравниться с Цзиньлином. Улицы здесь были пустынны, не было той роскоши, что в старой столице — золотой резьбы, шелковых павлиньих перьев, изысканных блюд. Многие высокопоставленные чиновники ворчали, не находя даже подходящего места для своих усадеб. Северная сторона окна была скрыта длинной ширмой. За дверью молчал евнух. Летний ветер был душным, мотыльки метались в полумраке. В зале Чаньчунь в Южной столице давно не открывали окна — ради здоровья императора. Император уже не мог говорить. Каждый день он смотрел на север, не отводя взгляда от окна. Слуги, не зная, что делать, поставили перед ним роскошную шелковую ширму, чтобы закрыть вид, надеясь, что он, наконец, отдохнёт. Но он всё равно смотрел на север — на небо, уже давно ставшее для него неясным, — и не спал ни одной ночи. Может быть, в нём уже зрело раскаяние. Музыка и песни давно отошли. В этом холодном, уединённом зале больше не было и следа прежней гордости. С трудом дыша, находясь на пороге смерти, он начал вспоминать людей, события, прошлое. Он вспомнил своего Хунцзи. Ребёнка, наделённого талантом, который невозможно было скрыть. Он сумел защитить его на время, но не мог оградить на всю жизнь. Кто в юности не был дерзким? Когда сердце устаёт — остаются лишь несколько мелодий, чтобы утешить одиночество. А сдача земель к северу от реки — так и осталась вечной раной в его душе. Перед ним стояла ширма цвета жемчуга, мерцавшая в полумраке. Он уже не мог приказать убрать её. Всё, что ему оставалось—глядеть в сторону Цзиньлина. Несколько дней назад он почувствовал, что силы оставляют его, и написал указ: «Ли Цунцзя не должен возвращаться в Южную столицу». После смерти его следовало похоронить на Западной горе, а надгробием должна была стать лишь земляная насыпь в несколько чи.   Когда служанка вошла, чтобы сменить влажную ткань на его лбу, он слабо пошевелил пересохшими губами, пытаясь что-то произнести, но голос не слушался. В сердце клубилась глубокая тревога, грызла тоска по прошлому. Единственным утешением был образ того мальчика, стоявшего в Зале Вэйян с раскрытым расписным веером, со взглядом, полным беззаботности.   В тот год шестой принц, бросив всё, ушёл в горы, отрёкшись от дел государства. Именно он, отец, настоял на его возвращении. А теперь… теперь казалось, что это была ошибка.   Одно-единственное шёлковое одеяние с вышитыми горами и реками — и никто, кроме Ли Цунцзя, не мог носить его достойно. Видно, такова была воля Небес.   С детства Ли Цунцзя не мог согреть постель — природа его души была холодной. Говорили, будто он не понимает человеческих чувств. Но правда была в том, что он просто не желал говорить. Многие вещи не менялись от слов — зачем тратить на них силы? Его душа оставалась чистой. Он всё понимал. То, что ненавидел, то, что любил — ничто не отражалось на его лице. Всё было сокрыто в бездонных глубинах сердца. Оставить после себя все дела этому ребёнку… Надежды на его доброту, быть может, и погубят его. Жаль, что выбора нет. Тот, кто мягок, как нефрит, кто одет в шелка, — и при этом обладает двухцветными глазами — знаком истинного правителя. Отец и сын — у каждого своя судьба. Выбора нет. Император почувствовал, как дыхание становится тяжёлым. Позолоченные балки над головой закружились. Но вдруг его сознание прояснилось и он почувствовал, будто силы ещё есть. Увидев, как несколько служанок в панике зовут на помощь, за дверью мгновенно собрались старшие чиновники, ожидая приказа. Он был ещё в самом расцвете лет, но годы, проведённые в пирах и утехах, подорвали здоровье. Он с трудом приподнялся на ложе, глаза всё так же смотрели на север. Слабой рукой он торопливо махнул — все поняли: и ширму убрали. Перед ним открылась дымка, окутывающая далёкий Цзиньлин — с ивовыми мостами, будто сошедшими с картин, с шелковыми занавесями в окнах, с изумрудными рощами. Он глубоко вдохнул, с трудом выговорил два слова — и задохнулся. Силы покинули его. Служанки бросились к нему.   — Горы… и реки… — прошептал он. Окружающие поспешили утешить:   — Вы об одеждах с узором «Горы и реки»? Они у наследного принца. Может, вы скучаете по нему? Но император собрал последние силы и прошептал ещё два слова.   Никто не понял их смысла. У подножия нефритовой стены цветы сияют, как шёлк, как жемчуг. В небе, будто издалека, раздался голос:   «Небо породило народ, и поставило над ним правителей. Два императора передали власть по справедливости, три царя — по воле времени совершили перемены. В основе — одно и то же. Я, юный и недостойный, столкнулся с несчастьем в роду. Сердца людей ушли, и воля Неба нашла нового владельца. О, ты, командующий армией Гуйдэ, главнокомандующий дворцовой гвардии, Чжао Куанъинь! Ты рождён с обликом святого, обладаешь воинской доблестью. Ты служил моему высокому предку, и небеса знают твою преданность. Ты служил и Шицзуню, сохранил верность в трудные времена. На востоке ты шёл — и люди стонали от тоски по тебе, на западе — и народ приветствовал тебя. Твои заслуги велики. Небеса, земля и духи чтут добродетельных. Песни народа и суды идут к тем, кто полон сострадания. Подчиняясь воле Неба и желанию народа, как Яо передал власть Шуню, я передаю тебе трон. Я сбрасываю бремя, как снимаю путы. Отныне я стану твоим гостем. О, почтите это! Бойтесь воли Неба!» Ли Цунцзя и его сопровождающие ещё не успели покинуть Цзиньлин, как к ним с противоположного берега прибыли со срочным военным донесением:   «Главнокомандующий северной армии провозгласил себя императором, захватил дворец, принудил императора Чай Цзунсюня к отречению. Указ о передаче власти уже издан. Новый император, следуя примеру древних мудрецов Яо и Шуня, принял престол по воле Неба. Объявлена новая эра — «Цзяньлун», новое имя государства — Сун.   Чжао Гуанъи назначен Цзинь-ваном,   Чжао Пу, Сюэ Цзюйчжэн и Фань Чжи — первыми министрами.   Остальные чиновники и военачальники получили соответствующие титулы и награды.   Бывший император Северной Чжоу, Чай Цзунсюнь, низложен до титула Чжэн-вана и отправлен в изгнание в Фанчжоу». *** Примечания переводчика: Принуждение к отречению по примеру Яо и Шуня —  В китайской традиции Яо и Шунь были легендарными правителями, передавшими власть не по наследству, а по заслугам. Узурпаторы часто использовали этот миф для легитимации своего переворота.   Новая эпоха «Цзяньлун» (建隆 — основание расцвета) — историческое название первой эпохи правления императора Тай-цзу (Чжао Куанъиня) в династии Сун.  В реальной истории Чай Жун и его семья были отправлены в изгнание, но позже умерли при загадочных обстоятельствах.   *** Чжао Гуанъи (赵光义), Чжао Пу (赵普), Сюэ Цзюйчжэн (薛居正) и Фань Чжи (范质) — это реальные исторические личности эпохи основания династии Сун (宋朝, 960–1279). Чжао Гуанъи (赵光义, 939–997) — будущий император Тай-цзун (宋太宗), младший брат Чжао Куанъиня (赵匡胤), основателя династии Сун (император Тай-цзу).  После смерти Чжао Куанъиня в 976 году Чжао Гуанъи стал вторым императором Сун (Тай-цзун).   Завершил объединение Китая, завоевав У Юэ (吴越) и Северную Хань (北汉).  Провёл реформы, усилил централизацию власти.   Вёл войны с киданями (Ляо), но потерпел поражение.   По одной из версий, он мог быть причастен к загадочной смерти Чжао Куанъиня («инцидент при свечах и топоре»).   Чжао Пу (赵普, 922–992) – главный советник и стратег. Один из ближайших соратников Чжао Куанъиня, ключевой архитектор династии Сун.    Участвовал в перевороте Чэньцяо (960 г.), когда Чжао Куанъинь стал императором.   Разработал политику «ослабления военных губернаторов», чтобы избежать мятежей (отобрал у генералов власть).   Был канцлером, но позже впал в немилость, затем вернулся при Чжао Гуанъи.  Автор знаменитой фразы: «Половина „Аналектов” Конфуция управляет Поднебесной» (имея в виду, что мудрость важнее грубой силы).   Сюэ Цзюйчжэн (薛居正, 912–981) – историк и канцлер.  Учёный-конфуцианец, высокопоставленный чиновник при Чжао Куанъине.   Участвовал в составлении «Истории Пяти династий» (旧五代史), важного исторического труда.   Был канцлером, помогал укреплять гражданскую администрацию.   Поддерживал политику мирного управления вместо военных кампаний.   Фань Чжи (范质, 911–964) — последний канцлер Поздней Чжоу и первый министр Сун. Высокопоставленный чиновник при Поздней Чжоу (后周), служил императору Чай Жуну (柴荣).  После переворота 960 года признал власть Чжао Куанъиня и стал его канцлером.   Известен как честный и аскетичный чиновник, стремился к реформам.   Умер в 964 году, не дожив до полного укрепления Сун.   Эти люди сыграли ключевую роль в основании династии Сун (960 г.).   Чжао Гуанъи — будущий император, продолживший дело брата.   Чжао Пу — главный стратег, «мозг» переворота.   — Сюэ Цзюйчжэн и Фань Чжи — учёные-чиновники, обеспечившие легитимность новой власти.   В этой альтернативой истории, автор, видимо, использует их как прототипы для своих персонажей. В реальности они действительно были ключевыми фигурами в эпоху Чжао Куанъиня (Тай-цзу).  *** «Небо породило воду, ты рождён с силой святого воина». Перед главной улицей столицы — тысячи людей застыли в поклоне.   Воля небес свершилась. Весь мир склонился.   Отныне — подчинение Небу и народу. Ни до, ни после — ничего подобного.   Без единой капли крови, без нарушения порядка в городах.   Отныне солнце и луна к северу от реки — в его руках.  *** У него даже не было времени, чтобы позволить себе хоть какое-то сожаление — дела в Южной столице требовали срочного решения. Ли Цзунцзя поплыл вверх по течению к Наньчану, но ещё до отплытия судна пришло печальное известие. Все без исключения опустились на колени, повернувшись лицом к югу, и горько плакали. Только Ли Цзунцзя остался стоять. Спустя некоторое время он вдруг словно что-то вспомнил и спросил у гонца: — Отец… что-нибудь сказал? — Перед смертью император оставил указ: наследному принцу У Ли Цзунцзя немедленно взойти на престол. Тело покойного императора предать земле в Западных горах. Его скорбь не отражалась на лице, но взгляд стал ещё глубже, почти неестественно тёмным. Тот, кто отвечал, дрожал от страха и не осмеливался поднять глаза. Ли Цзунцзя продолжал допытываться: — Ничего больше? На берегу реки дул сильный ветер, небо было высоким. Человек напряжённо думал и вдруг вспомнил слова, переданные придворной дамой: — Перед кончиной император несколько раз смотрел в сторону Цзиньлина. Госпожа сказала… сказала… что император в последние мгновения произнёс четыре слова. Я лишь слышал об этом. Ли Цзунцзя медленно велел ему встать: — Что сказал мой отец? — Горы и реки… — Дальше? Гонец дрожал: — Госпожа помнит только, что было четыре слова, но последние два — непонятны. В тот момент всё происходило слишком стремительно, она не смогла их запомнить. Ли Цзунцзя выслушал и вдруг тихо улыбнулся. Перед ним простиралась бескрайняя земля и небо. Он снова посмотрел на одинокую лодку вдали на реке. Сколько раз он во сне пересекал эти воды. За эти двадцать лет, чего же ты, Ли Цзунцзя, на самом деле искал? «Горы и реки… Отец, что ты хотел мне сказать? На самом деле, в конце концов, мы всё понимаем». Неважно, каковы горы и реки, как светит солнце и луна — главное, что в сердце человека остаётся чувство. Человеческое сердце, полное привязанности, гораздо важнее, чем холодные воды реки.  «Ты этого добился, Чжао Куанъинь. Отныне я должен кланяться тебе как вассал. Такова ли плата за моё нарушение клятвы?» Он вдруг рассмеялся — и грудь его переполнилась такой скорбью, что он уже не мог сдержаться. Прикрыв рот рукавом, он стоял лицом к берегу реки, где когда-то стрела оборвала всё его тепло, и беззвучно рыдал. За одну ночь — жена сошла с ума, отец скончался. В жизни восемь страданий: рождение, старость, болезнь, смерть, разлука с близкими, долгое пребывание в ненависти, невозможность получить желаемое, неспособность отпустить. «А ты, Чжао Куанъинь, так упорно давил на меня. Убил старшего брата Хунцзи, принудил к соглашению о торговле, намеренно толкнул меня на этот трон. Веками лишь великая река Цзян течёт до самого горизонта, безразличная к человеческим скорбям и бедам. Почему я спас тебя у дерева? Почему ты тогда с высокой башни бросился за мной? Почему отступил от своих коварных планов? Почему на берегу реки остановил меня, когда я хотел броситься в воды?» «Ты говоришь, будто я, облачённый в роскошь процветающей эпохи, воображаю, что повсюду звучит музыка. Но на самом деле я просто боюсь, что шёлковые покрывала и тёплые покои не согреют моё сердце. Когда человек теряет единственное тепло, он возвращается к своей истинной природе — демону, чудовищу. Никто не может вернуться назад. Какая уж тут «музыка лесных ручьёв», «чистые радости», «цветы и пиршества», «фениксы в пышных одеждах»? Достаточно одного огня, одной восточной реки — и ты становишься правителем, а я — твоим подданным». В этот день Ли Цзунцзя и сам думал об этом. Но когда пришло время действовать, он понял, что всё оказалось слишком трудно. С того самого момента, как он спас его и привёл в боковой двор, ход истории полностью изменился. «Кому предназначена эта страстная преданность в бренном мире? Холодным взглядом я отвергаю суету мирскую — пусть она не касается моих глаз». Он упрямо поплыл вверх по течению к Южной столице, чтобы лично встретить гроб отца и перевезти его в Цзиньлин для захоронения. Через три дня наследный принц Ли Цзунцзя взошёл на престол в Цзиньлине, возвёл свою супругу Чжоу Эхуан в ранг императрицы и сохранил годовую эру Цзяньлун. В день вступления на престол дворец в Цзиньлине был усыпан жемчугом, золотые шелка свисали с деревьев. Даже будучи императором лишь одного южного уголка, династия Ли славилась тем, что заботилась о народе и пользовалась большой любовью. Жители города собрались на улицах, обращённые лицом к императорскому дворцу. Он приказал уничтожить все свои одежды цвета небесной воды — ни одних не оставить. Пока служанка Лючжу убирала жемчуг, она вдруг что-то заметила, подошла с золотым подносом и робко спросила. Ли Цзунцзя изначально не хотел даже смотреть, отмахнулся: «Всё выбросить». Но Лючжу колебалась: — Ваше Величество… это… Он обернулся и увидел перед собой роскошный шелковый покров с нежным, но по-прежнему ослепительным узором «гор и рек». Он замер: — Это же «одеяние гор и рек»… Я и забыл. Лючжу почувствовала, как жаль выбрасывать такую вещь, и поспешно умоляла: — Ваше Величество, оставьте хотя бы этот. Это был дар от покойного императора. Ли Цзунцзя взял его в руки, аккуратно расправил. Действительно, редчайшая ткань, искуснейшая окраска. Сколько лет прошло, сколько бурь пережито — а одеяние по-прежнему безупречно, прозрачно-изумрудное, потрясающе красивое. Пальцы скользнули по мягкой ткани — странное чувство. После всех бурь, после холодного спокойствия, после того как сердце превратилось в пепел, зачем ему теперь это одеяние «гор и рек»? Но внутри он колебался, не мог решиться выбросить. Он вспомнил, как тогда, когда он был в этом одеянии, в глазах того человека с выразительными бровями мелькнуло потрясение. — Лючжу, — позвал он её, но в последний момент изменил решение, — нет, оставь. Спрячь его. Больше не приноси мне. Лючжу повиновалась. Вдруг Ли Цзунцзя вспомнил: — Лючжу, одежды, которые императрица сама окрасила, не трогай. — Да. Он медленно вышел, облачённый в пышное жёлтое императорское одеяние с узорами драконов. За пределами дворца на него смотрели тысячи людей. Теперь вся эта пышность и упадок, что скрывались за весенним дождём и щебетанием ласточек, легли целиком на его плечи. Между небом и землёй — ясность и чистота. Роскошь давно в прошлом. Внезапно оглянувшись, она увидела одинокую фигуру в дымке дождя, с двухцветными зрачками. Среди грохота колоколов он услышал тихий шорох позади, обернулся — и увидел Эхуан, вышедшую в полном парадном уборе. На её прическе сверкали золотые пионы с подвесками из бусин, лицо было настолько прекрасным, что казалось, будто сама природа потускнела. Она нежно улыбнулась, жестом показала, что с ней всё в порядке. Лицо её всё ещё было бледным, но выглядела она бодрее. Император Цзяннани протянул руку, чтобы поддержать её. Обращаясь к миллионам своих подданных, он произнёс первые слова:   — С сегодняшнего дня в мире больше не существует Ли Цзунцзя. «Днём сияет солнце — и имя ему Юй.   Ночью сияет луна — и имя ему Юй». «Днём пусть сияет огонь, ночью — луна». *** В столице Бяньцзин, в императорском дворце Дунцзин, Чжао Куанъинь получил письмо от посла из Южной Тан, и одним ударом ладони разнёс стоявший перед ним письменный стол.   Ли Юй?   Подняв брови, он горько рассмеялся. Так вот как он решил провести чёрту. Сменив имя, он прямо говорит Чжао Куаньиню: с этого момента он больше не тот, кем был раньше. Все те места — павильон в боковом дворе, платформа Фэнхуан, переулок с большим деревом — теперь всего лишь воспоминания, принадлежащие трём иероглифам «Ли Цзунцзя». Покорный вассал — это Ли Юй, а не Ли Цзунцзя. Цзинь-ван Чжао Гуаньи увидел, как щепки разлетелись во все стороны:   — Ваше Величество, зачем так сердиться? — но, говоря это, он почувствовал боль в ране и слегка нахмурился. Чжао Куанъинь, не сдержав гнева, разорвал донесение на мелкие клочки и швырнул в сторону. Обернувшись, он увидел, что Чжао Гуанъи, раненый, не может спокойно лечиться из-за напряжённых государственных дел, и, сдержав свой гнев, подошёл к нему:   — Как рана? Чжао Гуанъи покачал головой:   — Ничего.   Он собирался что-то сказать, как вдруг увидел, что за дверью дворца ожидает встречи советник Чжао Пу. Он слегка привстал, собираясь уйти. Чжао Куанъинь приказал слугам поддержать его, но Чжао Гуанъи жестом отказался и, прикрывая живот рукой, ушёл сам. Выходя из зала, Чжао Гуанъи прошёл мимо Чжао Пу. Тот почтительно поклонился по установленному ритуалу, но глаза его не теряли бдительности — он внимательно оценивал Чжао Гуанъи с головы до ног. Чжао Гуанъи тихо усмехнулся:   — Уважаемый советник, у вас важное дело?   Чжао Пу опустил глаза:   — Именно так. — Сейчас император в плохом настроении. Не стоит без нужды вызывать его гнев. А то… — Чжао Гуанъи говорил тихо, и в конце фразы прозвучал особый, многозначительный оттенок.   Чжао Пу поспешно ответил:   — У Цзинь-вана рана. Я не смею задерживать его надолго. Чжао Гуанъи ушёл, улыбаясь. Внутри зала был полный беспорядок. Стол разбит, обрывки бумаги разбросаны по полу. Чжао Пу растерялся:   — Ваше Величество? Чжао Куанъинь глубоко вздохнул, понимая, что повёл себя чересчур бурно. Он поднял глаза на советника:   — Что вы хотели доложить? Чжао Пу, видя плохое настроение императора, сразу перешёл к делу:   — Два дня назад император Тан в Цзиньлине взошёл на престол, принял годовую эру вашей империи Цзяньлун и объявил о смене имени… — Я знаю, — прервал его Чжао Куанъинь, указывая на разбросанные клочки бумаги. Чжао Пу задумался: неужели император всё ещё подозревает Цзяннань? Но вдруг он понял: вот почему Цзинь-ван предупредил его сегодня не вызывать гнева императора. Оказывается, Чжао Гуанъи опасался, что он вновь затронет события той ночи в Чэньцяо. Помедлив, Чжао Пу всё же решил сказать:   — Ваше Величество, простите мою дерзость, но вам, только что взошедшему на престол, следует быть осторожным с Цзинь-ваном. *** Примечания переводчика: Чэньцяо (陈桥) — название моста и почтовой станции (驿 yì — станция) в провинции Хэнань.   Переворот в Чэньцяо (陈桥兵变, Chénqiáo Bīngbiàn, 960 г. — здесь военачальник Чжао Куанъинь был провозглашён императором, основав династию Сун.  *** Чжао Куанъинь, видя, что Чжао Пу долго колеблется, нахмурился. Но, услышав эти слова, он нахмурился ещё сильнее:   — Что ты хочешь этим сказать?   Задав вопрос, он вдруг вспомнил того мятежника в армии, который был тут же казнён на глазах у всех. Мысль мелькнула в голове, но он не стал углубляться в неё. Когда в ночной тишине зажигаются первые фонари, а ночь рассекает свист мечей на ветру, в императорских покоях как и прежде звучит музыка к «Танцу радужных одеяний и перьевых шлейфов». Императрица всей душой привязалась к этой партитуре — даже если за день удавалось найти лишь несколько мгновений покоя, она всё равно продолжала дописывать обрывок мелодии. *** Примечания переводчика: 剑啸风 jiàn xiào fēng — поэтический образ. Буквально — «свист мечей на ветру» (намёк на тревожную атмосферу).

*** Смена имени Он стёр своё имя, как дождь — следы на пыли.   «Ли Цунцзя» — теперь лишь тень в прошлом.   Теперь он — «Ли Юй»: Сияние солнца днём, сияние луны ночью.   Но разве свет может согреть сердце,   если оно уже замёрзло? Он надел жёлтые одежды,   скрылся за ним, как за стеной.   Миллионы смотрят —   а он один. Он сказал: «Больше нет меня».  Но кто же тогда стоит на троне?   Тень?   Маска?   Или пепел того, кто любил? Шёлк «Горы и реки» спрятан в сундук.   Платье, окрашенное ею — не трогать.   Пусть музыка «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»  играет в пустых покоях.   В Бяньляне разбит стол.   Чжао Куанъинь смеётся:   «Ты думаешь, имя спасёт тебя?» Но и он знает —   никто не может убежать от прошлого.   Река течёт.   Колокола звенят.   А он стоит между двумя мирами —   не мёртвый, не живой,   не император, не поэт,   не Ли Цунцзя…   не совсем ещё Ли Юй. Narinamc *** 名字的更改   他抹去自己的名字，如雨水抹去尘埃的痕迹。   “李从嘉”——如今只是过往的幻影。   现在，他是“李煜”：   白昼如日，黑夜如月。   但光芒能否温暖一颗   早已冰冷的心？   他穿上黄袍，   藏身其后，如隔高墙。   万民仰望——   而他独自一人。   他说：“我不复存在。”   可站在王座上的又是谁？   幻影？   面具？   还是那个曾爱过的人的灰烬？   《千里江山图》的丝绸收进木箱，   她染色的衣裳——不许触碰。   让《霓裳羽衣曲》   在空荡的宫阙中奏响。   汴梁的宴席已散，   赵匡胤大笑：   “你以为改名就能得救？”   但他也明白——   无人能逃离过去。   河水奔流，   钟声回荡。   而他站在两个世界的缝隙——   非生非死，   非君非诗人，   不是李从嘉…   也还未完全成为李煜。