Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

望月怀远 张九龄〔唐代） 海上生明月，天涯共此时。 情人怨遥夜，竟夕起相思。 灭烛怜光满，披衣觉露滋。 不堪盈手赠，还寝梦佳期。 Над морской глубиною восходит луна,  Круглый лик озаряет мир светом до края.  Коль влюблен и в разлуке — ночь станет длинна Невозможно. В бессонье луну укоряю. Погасив свечу, восхищаюсь Переполняющим светом полной луны. Я накину одежду, отправлюсь бродить, Наслаждаясь прохладной ночною росой. Знаю я, что тебе не смогу передать Этот мир под луной, что так нравится мне. И теперь остается только мечтать,  Что мы встретимся в нем этой ночью во сне. Автор: Чжан Цзюлин (678 - 740 гг. н.э., китайский государственный деятель и поэт времён династии Тан) *** Чжао Пу, соратник Чжао Куанъиня с первых шагов его пути к власти, человек, который помог ему завоевать престол, теперь не считал нужным церемониться. Он говорил прямо, не скрывая своих сомнений. — Ваше Величество, меня тревожит поведение Цзинь-вана. В ту ночь в Чэньцяо, когда я пришёл в шатёр, я заметил на его лице странное выражение. Я попытался проверить его слова — и тогда он поведал мне обо всём, что произошло в ту ночь, когда войска провозгласили вас императором.   Чжао Куанъинь сидел на троне дракона, не проронив ни слова. Между ними на полу лежали осколки разбитого стола — немое свидетельство недавней вспышки гнева императора. Чжао Пу внутренне взвешивал: насколько глубоко император доверяет своему младшему брату?   Между ними повисло молчание, прежде чем Чжао Куанъинь наконец заговорил — медленно, будто каждое слово давалось с усилием:   — Ты хочешь сказать, что подозреваешь Цзинь-вана в том, будто мятеж в ту ночь в Чэньцяо был им спланирован? Но даже если это так… разве подобные мелочи могут повлиять на судьбу империи? Чего вообще может желать Цзинь-ван?   Чжао Пу не торопился с ответом. Он обдумал вопрос, затем спокойно произнёс:   — Цзинь-ван хочет, прежде всего, завоевать доверие Вашего Величества. Чжао Куанъинь громко рассмеялся — но в этом смехе не было тепла.   — Он мой родной брат по крови. Почему я должен ему не доверять? Чжао Пу усмехнулся — сдержанно, с глубоким, почти ледяным смыслом:   — Именно поэтому я и думаю, что в сердце Цзинь-вана скрывается нечто тёмное. Едва он произнёс эти слова, как почувствовал на себе пронзительный, как кинжал, взгляд императора:   — Советник, вы прекрасно понимаете, что такие слова могут стоить вам жизни? Чжао Пу остался невозмутим.   — Смерть за прямоту — давняя традиция среди честных чиновников. Тихо, почти шёпотом, Чжао Куанъинь спросил:   — Вы ведь знаете, сколько лет я искал его, не зная покоя ни днём, ни ночью. Зная это… как вы можете говорить такие вещи? Чжао Пу, предвидевший подобный поворот, тихо вздохнул:   — Я знал, что Ваше Величество обязательно так отреагирует. Император махнул рукой. Он приказал Ван Цзинэну убрать разбитый стол. Затем он отвернулся, больше не глядя на советника. Чжао Пу поклонился и вышел.   Ван Цзинэн, только что вошедший в зал Вэньдэ, поспешно поклонился первому министру, на его губах проскользнула улыбка, но Чжао Пу проигнорировал его и молча ушёл. Ван Цзинэн пристально следил взглядом за его удаляющейся фигурой, пока та не исчезла за дверью. Только тогда он поднял глаза к трону.   Император сидел один. Лицо его было скрыто в тени — невозможно было разобрать, что творится в его душе.   Ван Цзинэн собрался с мыслями, приказал слугам тщательно убрать осколки и, не произнеся ни слова, тихо вышел. Выйдя из зала, он велел людям удалиться. Оглядевшись, что вокруг никого, — он медленно направился к задней части дворца. На императорской улице вдоль дороги тянулись ряды тополей, их листва шелестела под лёгким ветром.   Цзинь-ван Чжао Гуанъи выехал из ворот Чжуэймэнь и тут же получил тайное донесение: Чжао Пу действительно пришёл и прямо обвинил его в событиях той ночи в Чэньцяо.   Но, судя по реакции императора, его собственная «рана» — полученная будто бы ради брата — была нанесена не зря.   Он подстрекал того человека к мятежу, но тот и не подозревал, что Чжао Гуанъи заранее просчитал его действия и бросился под стрелу, чтобы прикрыть Чжао Куанъиня.   Колонна всадников направлялась к особняку Пу-вана.   Вдруг Чжао Гуанъи вспомнил кое-что и, глядя на густые ивы, тихо спросил своих спутников:   — Что стало с тем, кто ранил меня той ночью? Командир Ван Фу подъехал ближе и шёпотом ответил:   — Ваше высочество, всё сделано по вашему приказу. Тело, выставленное на три дня, — это пьяный бродяга из глухой деревни, которого мы подобрали. После казни никто не узнал правду.   Чжао Гуанъи чуть кивнул.   — Хорошо.   Ван Фу продолжил:   — Я уже объяснил тому человеку, что Ваше высочество не предали людей клана Ван. Вы просто изменили решение ради общего блага. Чжао Гуанъи улыбнулся — холодно, без тени тепла:   — Хорошо, что вы понимаете. И запомните: с этого момента словосочетание «бывшие люди клана Ван» больше не должно звучать. — Да, Ваше высочество! — С этого дня бывшие подчинённые Ван Жао будут зависеть от вашей лояльности. Следуя за мной, вы не ошибётесь.   Его взгляд стал глубоким, почти пронзающим.   Окружающие немедленно разразились клятвами в вечной преданности.   Ван Фу с негодованием произнёс:   — Правитель округа всю жизнь служил верой и правдой нынешнему императору, а он ответил ему такой предательской благодарностью! Чжао Гуанъи резко поднял руку — предостерегающем жесте.   — Молчи.   И, не говоря больше ни слова, он пришпорил коня и поскакал вперёд. *** После той ночи, когда были сожжены буддийские сутры, он поклялся: больше не быть пленником прошлого. Ни храм Аньдун, ни воспоминания о детстве — ничто не должно держать его в цепях.   Втайне он отыскал остатки людей Ван Жао и его приёмного сына Ван Фу.   То, что правитель округа тайно поддерживал связи с Цзяннанью и сделал для него всё, осталось в тайне. Никто больше не знал истинной причины казни Ван Жао и конфискации его имущества.   Чжоу Жун никогда не раскроет правду.   Якобы «государственная измена и сношения с врагом» звучали благовидно, но если Чжао Гуанъи умел использовать и раздувать эти слухи, он мог легко превратить их в средство контроля над теми, кто до сих пор кипел негодованием. Он прямо сказал Ван Фу:   — Хотя я и брат Чжао Куанъиня, мы с детства были разлучены. Между нами нет братской привязанности. Правитель округа спас меня из Цзяннани, но в итоге был казнён. Эту обиду я навсегда запомню. Во время переворота в Чэньцяо Чжао Куанъинь был погружён в свои мысли и не обратил внимания на настроения старых соратников. Этот пробел Чжао Гуанъи использовал в полной мере. Перед ним уже виднелся недавно пожалованный особняк Цзинь-вана.   Чжао Гуанъи спрыгнул с коня.   Он был чрезвычайно умён и быстро осваивал любые дела — будь то верховая езда или умение привлекать к себе людей.   Рана с той ночи ещё не зажила, и Чжао Куанъинь любезно приказал подать повозку, чтобы доставить его домой. У ворот Чжуэймэнь Чжао Гуанъи упрямо отказался от повозки и настоял на том, чтобы вернуться верхом. Хотя рана ещё болела, но годы, проведённые в храме, лишили его слишком многих возможностей. Теперь, после того как он помог Чжао Куанъиню завоевать престол, его сердце начало биться быстрее. Теперь то, к чему он стремился, было буквально в шаге. Однако Чжао Гуанъи слегка улыбнулся: нужно идти постепенно. Как бы то ни было, всё, что этот мир задолжал ему, он вернёт — вещь за вещью. В особняке Цзинь-вана по его приказу вновь обустроили буддийскую святыню, но её стены остались пустыми — ни статуй, ни сутр. Чжао Гуанъи держался за живот, намереваясь направиться в задний сад, чтобы отдохнуть, но, бросив взгляд на тропинку, ведущую к святыне, на мгновение замешкался. Слуга, стоявший позади, осторожно сказал:   — Ваше высочество, император беспокоится о вашем состоянии и каждый день посылает придворного лекаря. Сейчас он уже прибыл и ожидает в задних покоях. Чжао Гуанъи вспомнил многое. Он нахмурился и отмахнулся:   — Пусть подождёт. У меня сейчас нет времени.   И, развернувшись, медленно пошёл по тропинке к буддийской святыне. Именно в такой святыне произошёл тот роковой переворот. Он протянул руку, нежно провёл по её длинным волосам. Голос его был хриплым. Только что он дочитал сутру — впервые в жизни он произнёс её с истинным усердием души. Люди говорят, что буддизм запрещает убийство, и именно поэтому он так прекрасен — широк и безграничен. Но разве может быть Будда без любви и сострадания?   На губах ещё оставался отзвук молитвы, но слова, что он произнёс, были ледяными:   «Юньцзе… У Чжао Гуанъи тоже есть тот, кого он хочет беречь. И пусть кто угодно встанет на моём пути — я заставлю его пожалеть». Он резко дёрнул — Юньцзе, ошеломлённая, широко раскрыла глаза и инстинктивно отпрянула назад, но он успел вырвать у неё несколько прядей волос. В буддийской святыне горела лишь одна слабая свеча. Мужчина смотрел на неё, и в его глазах, мерцающих между светом и тенью, читалась глубокая печаль. Он поднёс пряди к носу, вдохнул их аромат, затем бросил в пламя свечи — и они мгновенно превратились в пепел. Стены остались пустыми, белыми, как будто ничего и не было. Чжао Гуанъи ничего не оставил себе. Он сказал: «Пусть кто угодно — я заставлю его пожалеть». У него тоже есть тот, кого он хочет беречь. Впервые. Тогда тот ребёнок истощил все силы, но так и не дождался того, кого ждал. В этот раз — ни при каких обстоятельствах он не допустит, чтобы история повторилась. Чжао Гуанъи бросил взгляд в какой-то невидимый угол святыни. Сейчас Юньцзе — во дворце. *** Во внутренних покоях императорского дворца, в павильоне Аньчунь, Линъэр расчёсывала ей волосы. — Госпожа, они ещё больше подросли, — девочка, радуясь хорошей погоде, с улыбкой аккуратно укладывала ей волосы. Тысячи чёрных прядей, ниспадавших ниже пояса, стали ещё длиннее.   Юньцзе молча смотрела в бронзовое зеркало, стараясь скрыть покрасневшие глаза. Лёгкий вздох сорвался с её губ. — Госпожа, зачем так мучить себя? Он теперь император, конечно, ему не до нас. Сегодня такая хорошая погода — может, выйдем прогуляться? — Линъэр, по натуре весёлая девочка, легко находила радость в цветах и птицах, но Юньцзе была подавлена, и душа её не могла обрести покоя. — Если тебе скучно — иди сама погуляй. Только не выходи за ворота павильона Аньчунь, — холодно ответила Юньцзе, даже не пошевелившись. Линъэр увидела, что настроение хозяйки не улучшилось, и больше не настаивала. Она аккуратно закончила причёску, взяла косметику:   — Госпожа… Вчера ночью вы снова плакали. Юньцзе не ответила. Она взяла у неё баночку — лицо её без макияжа выглядело особенно бледным. Вдруг она улыбнулась:   — Принеси лучше помаду. Линъэр послушно ушла.   Юньцзе смотрела на себя в зеркало — и вдруг почувствовала, что всё это бессмысленно. Зачем она вообще вздыхала перед зеркалом? Какое это теперь имело значение? Чжао Куаньинь, опасаясь, что госпожа Ван с дочерью пострадают во время переворота, после захвата дворца настоял, чтобы они остались жить внутри императорского двора. Но что это значило? Юньцзе не хотела этого, но понимала необходимость. В критический момент нельзя было отвлекать его из-за старых обид и личных дел — она согласилась. Но теперь, когда дела постепенно налаживались, что ей было делать дальше? Она мрачно опиралась на подбородок, перебирая пряди у виска, и вновь вспомнила того мужчину в буддийской святыне. Теперь он — знатный Цзинь-ван, у него уже не было времени сидеть в тишине перед алтарём. Она смотрела на свои волосы и вспоминала тот момент — как он рванул их, как они падали, как он сжёг их над свечой, и они мгновенно обратились в пепел.   Может быть, именно так и должно было быть. В хаосе времён не было места надеждам — он это понимал, и она тоже. Поэтому та ночь в буддийской святыне, возможно, и осталась лишь тенью в сердце, мелькавшей только в самые тёмные часы. Возможно, это и не была любовь вовсе. Просто когда всё менялось в мгновение ока, и она оглядывалась назад, эти воспоминания казались особенно тёплыми — поэтому они так крепко врезались в сознание. *** Пустая, как и прежде, буддийская святыня в особняке Цзинь-вана. Он сидел там очень долго — до тех пор, пока не начало сжимать желудок.   Наконец он вышел — нельзя заставлять придворного лекаря ждать слишком долго, это будет неуважением к императору, его старшему брату. Он был погружён в свои мысли и не мог думать ни о чём другом, поэтому только теперь он почувствовал боль — и вынужденно вышел. Придворный лекарь повторил то же самое: когда Цзинь-ван вытащил меч, он недостаточно точно рассчитал усилие — от этого повредил желудок. Рана не была смертельной, но требовала осторожности. У Чжао Гуанъи не было опыта многолетних военных походов, он не знал, как правильно оценивать нагрузку после ранения. Тем вечером он вытащил стрелу лишь для того, чтобы заручиться доверием старшего брата и создать перед войском впечатление храбрости. Он и не предполагал, что сам пострадает.   Чжао Гуанъи горько усмехнулся — ничего не поделаешь. Вечером он съел немного рисовой каши. К счастью, с юных лет он привык к постной пище и не почувствовал особого дискомфорта. *** В Цзяннани цветы кружились в воздухе, ласточки порхали в танце. Огромный зал Вэйян погрузился в пышные гулянья — музыка, танцы, блеск, но за этой роскошью сквозила тонкая, изысканная тоска.   Императрица всё ещё была больна. За день она приходила в сознание лишь на два-три часа. Причину болезни установить не удавалось. Методы Нюйин не могли быть настолько изощрёнными, к тому же первопричина уже была найдена: убрали чуждый аромат и столкновение с сандалом — и тогда Эхуан должна была постепенно идти на поправку. Но Ли Юй видел: она не выздоравливала. Напротив — её состояние ухудшалось. На дворе был вечер. Мелкий дождь тихо стучал по крышам. Перед глазами Ли Юя — золотые лотосы в танце, изящные движения, завораживающие. Ночью должен был состояться придворный пир, звуки циня и барабанов лились в уши, но не могли рассеять тяжесть в сердце. Он снова и снова оглядывался:   — Как сегодня императрица? Пяопэн поспешно подошёл, чтобы доложить:   — Ваше Величество, Лючжу рядом с ней. Всё в порядке. Едва он закончил, из-за золотистой завесы медленно вошла сама Лючжу. Она подошла, как положено, доложила о приёме лекарств. Ли Юй слегка кивнул:   — Императрица уснула? Лючжу слегка встревожилась:   — Я уговаривала, но императрица сказала, что сегодня чувствует себя намного лучше, и продолжает работать над нотами, как обычно. Ли Юй поставил чашу, он не мог больше сидеть спокойно, и встал:   — Пойду посмотрю. Позади него — зал, полный музыки и веселья. Впереди — тишина, глубина женских покоев. Откуда-то доносился звук пипы, но в гуле зала Вэйян он терялся, растворялся в шуме и становился едва различимым. В сердце Ли Юя — тоска. Он ускорил шаг. Слуги боялись, что ночью императрица зажигает слишком много свечей, работая над нотами. В покоях Фэнцюэ царила жара, а дым от воска висел в воздухе. Подойдя к двери, он почувствовал, как едкий запах проникает повсюду. За оконной бумагой, проглядывался силуэт хрупкой женщины. Ли Юй тихо позвал Лючжу:   — Лючжу… — С этого дня в покои Фэнцюэ больше не приносить свечи. С завтрашнего дня прикажи повесить по стенам жемчужины. Ночной свет жемчуга будет достаточно ярким. Лючжу кивнула и собралась войти, чтобы передать приказ, но Ли Юй остановил её:   — Не надо. Я сам. Он тихо толкнул дверь и вошёл. *** Эхуан сидела, погружённая в раздумья, её пальцы медленно касались струн. Внезапно она почувствовала чьё-то присутствие — звук пипы оборвался. Опять начался приступ головокружения — уже давно повторяющийся. Перед глазами стоял расплывчатый силуэт жёлтого одеяния, будто тень дракона. Она отложила ноты, собрала силы, медленно пришла в себя. Она попыталась встать, чтобы поклониться, но он остановил её:   — Здесь же нет посторонних. Зачем? Эхуан улыбнулась:   — Пир ещё не закончился. Почему вы уже вернулись? Он внимательно смотрел на её лицо. К счастью, оно оставалось спокойным, без признаков тревоги. Он мысленно вздохнул с облегчением:   — Я знал, что ты всё ещё не отдыхаешь. Пришёл посмотреть. Эхуан отложила ноты и пошла налить ему чай:   — Пока я ещё… в сознании… Она не успела договорить — он схватил её за руку, слегка сжал.   Ли Юй сидел за столом, не поднимая глаз:   — Ты всегда была в сознании. Она освободила свою руку, подала ему чашу с узором «дрожащий пион»:   — Возможно. Я не помню, что говорила во время приступов. Но по взгляду окружающих могу догадаться — вряд ли это были добрые слова. Голос Ли Юя стал тише. Он взял чашу, прикрыл её обеими руками — тепло проникло в ладони, принося ощущение устойчивости:   — Эхуан… На самом деле всё, что ты хотела мне сказать, ты уже сказала во время болезни. Вероятно, именно это и были твои истинные мысли.   Он немного помедлил:   — В тот день в боковом дворе… Ты видела меня с ним… На самом деле ты всё отлично помнила. — Да, я всё отлично помнила. — Тогда ты действительно не должна была возвращать меня на платформу Фэнхуан.   Ли Юй слегка поднял голову. Он сидел за столом, она стояла напротив. На мгновение его выражение лица стало таким, будто он маленький мальчик, совершивший ошибку — чистые глаза, но бездонные, непроницаемые.   Сегодня на ней было роскошное платье — длинное, из мягкого шёлка, цвета вишнёвого вина, с мерцающими бусинами, струящимися вдоль боков. Лицо Эхуан оставалось спокойным, достойным. Она стояла перед ним — гордая, как феникс. Она услышала его слова — и продолжала улыбаться:   — Я просто хотела, чтобы ты посмотрел сам. Не хотела, чтобы ты сожалел. Но потом… не смогла сдержаться.   Она нахмурилась, будто в лёгком сожалении:   — Ваше Величество… Вы ведь знаете, я не хочу быть словно какая-нибудь женщина с базара, кричащая и плачущая. Но в тот день… я действительно была очень, очень разбита. Он вспомнил тот день — платформа Фэнхуан, ледяной дождь, капли, падающие, как иглы. Всё обнажилось, всё стало явным. Ли Юй покачал головой:   — Это не твоя вина. Ты тогда… Он не договорил: она была под влиянием коварства Нюйин, конечно, не могла сдержаться. За окном всё ещё моросил дождь. Эхуан повернулась, посмотрела в окно — и вдруг пошла, закрыла ставни.   — Ваше Величество… Вы всё ещё что-то скрываете от меня. Ли Юй тоже встал, подошёл к ней сзади. Но, увидев её гордую, непоколебимую осанку, понял: он, император, в этот день не осмеливался обнять её.   — Не называй меня «Ваше Величество». — Хорошо, Ли Юй. — Эхуан… Ты хочешь меня рассердить? Она не обернулась. Он не мог обойти её — перед ним была её спина, прямая, как лезвие. Эхуан тихо рассмеялась:   — Ваша раба не осмеливается. Просто это имя больше нельзя произносить. Он молчал. Она продолжила — прямо, открыто:   — Вы изменили имя ради него. Вы отказались от Ли Цунцзя. Но… Он всё ещё не отвечал. Она ждала. Потом, словно преодолевая ком в горле, договорила:   — Но я… очень любила Ли Цунцзя. Его дрожащая рука была всего в половине цуня от её спины. — Значит, вы дали Ли Цунцзя чашу успокаивающего отвара, потому что очень его любили. Именно поэтому в тот день вы не хотели, чтобы он выходил, — сказал Ли Юй. Эхуан на мгновение растерялась:   — Отвар?.. Ли Юй усмехнулся:   — Теперь я уже не хочу спрашивать. Но тот отвар был приготовлен как раз вовремя. Он разрушил многое. Я помню — вы сами принесли его в фарфоровой чаше. Тогда Эхуан поняла, о чём он говорит — о том дне, когда он горел в лихорадке. Да, она сама варила отвар. Но что он имеет в виду — она не могла понять.   — Я… Что с тем отваром? Он покачал головой:   — Ничего. Просто редкий отвар. Заставил меня понять: оказывается, и вы можете быть своенравны. Эхуан почувствовала, что должна докопаться до истины. И тут же вспомнила, что больше всего хотела знать:   — Ваше Величество… Что вы до сих пор скрываете от меня? Ли Юй тоже повернулся — спиной к ней.   — Вы хотите спросить о вашей болезни? Она заговорила тихо, будто уставшая до глубины души:   — Скажите. Вы вдруг запретили Нюйин приближаться ко мне. Что она сделала? Он быстро ответил:   — Она рассказала мне о посланце северной династии. Поэтому я рассердился. Эхуан обернулась — но увидела только его спину. Слёзы катились по её щекам, одна за другой. Голос, однако, оставался ровным, спокойным — в нём не было и тени дрожи. Если бы он подождал ещё мгновение, он бы увидел, как она поворачивается к нему. Он бы увидел её боль. Но он стоял спиной. Не осмеливался сказать больше. Эхуан не поверила:   — Я думала… Но, Ваше Величество, я слишком хорошо знаю ваш характер. Вы не стали бы наказывать её за такие слова. И если бы я не сказала — как бы вы узнали, что я уже знаю, с кем вы встречались в те дни? Ли Юй молчал. Он стоял как раз под таким углом, что был обращён лицом к двери. Привычным жестом он поднял руку и потер шрам на запястье. Потом медленно пошёл к выходу. — Ваше Величество, — окликнула она. Он остановился. — Скажите… — её голос стал тише. — Возможно, у меня осталось не так много ясных дней. Хоть раз в жизни позвольте мне узнать, почему я стала такой. Ли Юй покачал головой. Она настаивала:   — Вы и вправду способны быть столь жестоки? Даже если сегодня вы уже не тот Ли Цунцзя… Даже если вы — император, вы обязаны уважать то, что было между нами. Расскажите мне. Он резко сжал запястье, будто пытаясь сдержать боль:   — Эхуан! Зачем тебе доводить до этого?! Он не хотел быть холодным. Он оставил всех, пришёл к ней из-за тревоги за её здоровье. Но каждое её слово впивалось в сердце, как игла. Что он мог ответить?   — Эхуан… Иногда я даже мечтаю, чтобы вы, как в бреду, закричали на меня, ударили, плакали. Это было бы легче, чем ваша нынешняя сдержанность. Эхуан вдруг рассмеялась — с внезапным, почти истерическим смехом:   — Да, если бы я могла вести себя как другие женщины — кричать, цепляться за вас, требовать внимания, — нам было бы легче обоим. Но я не могу. Я бы сама себя презирала. А кроме того… Стоять рядом с вами — значит быть не такой. Голос её постепенно смягчился. Теперь она говорила почти ласково, умоляюще:   — Поэтому скажите… Что сделала Нюйин? Он наконец ответил — тихо, без эмоций:   — Тот ароматический мешочек, что она вам подарила, она положила не сандал, а корень растения с далёких земель. Сам по себе он безвреден. Но если его запах смешивается с сандалом — он вызывает помрачение разума, приводит к безумию. Эхуан медленно кивнула:   — Вот почему каждый раз, когда она приходила ко мне в восточные покои, она будто бы невзначай говорила, что не любит сандал. Я даже меняла ароматы, чтобы угодить ей… Наверное, она боялась, что сама пострадает от этого. Слёзы катились по её щекам всё гуще. Но голос оставался ровным — она не давала ему услышать её слабость. — Теперь, когда ты всё знаешь, что с того? — Ли Юй посчитал, что нет никакой необходимости говорить об этом вслух. Нюйин была её родной сестрой.   Эхуан тихо вздохнула:   — Я ничего не сделаю. Она — моя сестра. Я понимаю вас, как вы тогда понимали меня. В то время Ли Хунцзи был беспощаден — об этом знали во всём дворе. Даже если я не вникала в придворные интриги, я всё равно понимала. Когда родные по крови враждуют между собой — это не по нашей воле… Её голос на последних словах превратился в бесцельное молчание. Потом она тихо добавила:   — Ваше Величество, у меня к вам одна просьба. — Я запрещаю, — ответил он. Но раз уж она назвала его так официально — «Ваше Величество» — он должен был отвечать в том же тоне. — Не хотите ли сначала услышать, о чём я прошу? — Императрица хочет увидеть Нюйин. В глубине её слезящихся глаз мелькнуло облегчение. Конечно, он всегда понимал её лучше всех.   — Прошу вас… Позвольте ей прийти и побыть со мной. Ли Юй стоял у двери. За окном шёл мелкий дождь, тихо струился по карнизам. Вдали, в зале Вэйян, музыка и танцы не утихали. Почему всё дошло до этого? Почему у него не хватило сил даже обернуться?   Это была его вина. Но он не любил признавать свои ошибки. Он не признавал раскаяния — ни в какой момент. Ни Ли Цунцзя, ни Ли Юй — он всегда избегал того, что должен был принять. А между ним и Эхуан не должно было быть такой пропасти. Она сказала: «Я прошу тебя».  Она впервые попросила его о чём-то. Кто кого не отпускает? Он — тот, кто заставил женщину, прекрасную, как пион, произнести слово «прошу». Это слово теперь неустанно звучало в ушах Ли Юя, как взрыв за взрывом. С того самого дня, как он впервые начал молить её о прощении в своём сердце. — Эхуан… Все эти годы… С того момента, как я впервые тебя увидел… Это впервые, когда ты говоришь мне слово «прошу». — В его голосе невозможно было скрыть горечь. — Да. Я прошу вас, Ваше Величество. Я прошу Ли Юя — позвольте моей сестре прийти во дворец и побыть со мной. — Она могла просить кого угодно. Но никогда — ни разу — она не просила Ли Цунцзя. — Я разрешаю. Когда пожелает императрица, пусть вторая молодая госпожа из семьи Чжоу приходит во дворец. Он открыл дверь и вышел под дождь. В зале Вэйян музыка всё ещё не умолкала. Пяопэн вскрикнул, поспешно раскрывая зонт, и спросил:   — Ваше Величество, куда мы направляемся? — Назад, в зал Вэйян. Передайте указ: сегодня ночью во дворце будет пир до самого утра. *** Лючжу вошла в покои, чтобы проверить, всё ли в порядке:   — Ваше Величество, вы устали? Опять плачете… Отдохните немного. Обернувшись, она увидела, что сандал в курильнице почти догорел, и привычно сказала:   — Ах, аромат почти иссяк. Сейчас я подсыплю ещё. — Не надо. Уходи, — тихо ответила Эхуан, обессиленно опускаясь на маленький стул. *** В тот вечер в Цзяннани  В тот вечер в Цзяннани   цветы не увядали.   На платформе Фэнхуан Эхуань сбросила покрывало —   и мир замер.   Её пальцы бежали по струнам,   словно дождь по листьям ивы,   а он смотрел —   и забыл, что он император.   Он был только «Цунцзя» а она — его «весна». Танец «Пёстрых перьев»   взметнулся, как пламя,   сотканный из шёлка и лунного света.   Он писал стихи,   а она смеялась:   — Ты слишком красив, чтобы быть правдой. Он отвечал:   — Ты — моя правда.   Без тебя я — лишь тень на стене. В тот вечер   вино текло, как река,   слуги шептали:   — Нет краше пары в мире.   А в северной столице   Чжао Куанъинь   закрыл глаза   и прошептал:   — Завтра. В тот вечер   цветы не увядали.   Но корень уже гнил.   И никто не слышал,   как трещит фундамент мира. Narinamc *** 江南那一夜  江南那一夜，   花未凋零。   凤凰台上，   娥皇解下罗裳——   天地屏息。   她的指尖拂过琴弦，   如雨打柳叶，   而他凝望——   忘了自己是帝王。   他只是「从嘉」，   而她是他的「春」。   《霓裳羽衣》舞   如火燎原，   织就丝帛与月光。   他提笔写诗，   她轻笑：   「你美得像一场幻梦。」   他答：   「你才是我的真实。   没有你，我仅是壁上孤影。」   那一夜，   酒液如江河倾泻，   宫人低语：   「世间再无这般璧人。」   而北方的都城，   赵匡胤   闭目轻喃：   「明日。」   那一夜，   花未凋零。   但根已朽。   无人听见，   王朝的基石在碎裂。