Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

На следующий день, поскольку императрица уже много дней страдала от слабости и подавленного состояния, Нюйин получила указ прибыть во дворец, чтобы побыть с ней. Когда она увидела слуг из дома Чжоу, пришедших за ней, её охватило удивление и тревога. Она не могла понять, зачем её вызывают. По дороге сердце её сжималось. Лишь слуги, не знавшие всей подоплёки, были беззаботны:   — Почему вы сегодня такая вялая, вторая молодая госпожа? Императрица так по вам скучает! Она не нашлась, что ответить. Войдя во дворец, по обычаю она должна была сначала явиться к императору. Но Пяопэн вернулся с ответом: император вчера устраивал пир в честь чиновников, устал и отдыхает. Пусть вторая молодая госпожа Нюйин сразу идёт к императрице. Нюйин тихо выдохнула с облегчением. Она знала о гневе Ли Юя по поводу своих поступков, хотела его увидеть — и в то же время боялась. «Лепестки падают — и возвращаются к корням. За пределами зала — пара журавлей улетает вдаль». Паланкин въехал во внутренние покои Фэнцюэ. В воздухе всё ещё звучала та самая мелодия с нот — редкие, разрозненные звуки, но особенно мрачные. Нюйин вошла. Эхуан сидела с пипой на коленях и улыбнулась, приглашая её жестом. Та же самая улыбка. Те же самые мягкие, полные нежности глаза, какие она помнила с детства — тёплые, любящие, не изменившиеся ни на цунь. Нюйин давно не видела сестру. Сейчас, глядя на неё, она вдруг поняла: Эхуан страшно похудела. В груди поднялась тяжёлая, невыразимая боль.   Увидев сестру не такой, как прежде — не величественную, не безупречную, — она не ощутила радости, которую ожидала. Она поклонилась. Эхуан встала и подошла, взяла её за руку:   — Не нужно так. Она усадила Нюйин на низкое ложе, устланное шёлковыми покрывалами. Та бросила на неё взгляд — и решила: сестра ничего не знает. Значит, можно не бояться.   — Сестра сегодня выглядит гораздо лучше, чем говорили слуги. Отец велел не утруждать вас, не перенапрягаться. Эхуан почувствовала резкую боль в сердце. Но внешне осталась спокойной:   — А как у отца и матери? Нюйин ответила покорно, как добрая девочка:   — У них всё хорошо. Всё в порядке. А зять… то есть император… оказывает нам большую милость. Эхуан слегка улыбнулась и кивнула:   — Главное — чтобы всё было хорошо. Она посмотрела на сестру, окинув её с головы до ног:   — Скажи, Нюйин… Ты думаешь, мою болезнь можно вылечить? Нюйин замялась. В голове пронеслось: «что она имеет в виду?» — Сестра просто немного нездорова. Не говорите так, вы пугаете меня. Она улыбнулась, будто ничего не случилось, и вдруг перевела взгляд на длинное платье Эхуан — роскошное, с переливами:   — Какое красивое платье. Эхуан подняла рукав — словно показывая ребёнку что-то новое. Перья на рукаве колыхались, а кончики пальцев Нюйин слегка дрожали от зависти. Перед ней стояла женщина в роскошных одеждах, чьи глаза были спокойны, но лицо выражало нежность. — Дома тоже полно диковинок. А ты ведёшь себя, как простая девчонка с деревни. Нюйин не смотрела ей в глаза, но рука её всё ещё лежала на рукаве сестры, будто цепляясь.   — Когда сестра это носит — выглядит совсем иначе. Конечно, это не простая одежда. Эхуан спросила тихо:   — Тебе нравится? Нюйин кивнула — это был ответ. Эхуан указала на свою знаменитую пипу с корпусом из обожжёного дерева:   — А она? *** Примечание от беты: Корпус из обожжёного дерева — под воздействием высоких температур погибают все возможные «зародыши» гниения. Выгорает древесный сахар, что делает древесину неаппетитной для жуков-древоточцев и других вредоносных микроорганизмов. Расплавленная смола закрывает поры материала, благодаря чему он становится менее гигроскопичным, или, говоря простыми словами, перестает «бояться» воды. Как бы странно это не звучало, обожженное дерево становится огнеупорным. Разжечь повторно уже обгоревшую доску почти невозможно. *** Нюйин на мгновение замешкалась, а затем с привычной ловкостью взяла ноты:   — Хватит шутить с сестрой. Нюйин посидит с вами, посмотрит на эти ноты. Она не хотела продолжать этот разговор и пыталась обойти его стороной. Но Эхуан не двинулась, не взяла ноты.   — Нюйин… Помимо этого… Что ещё ты хочешь? Перед ней стояла фигура в изумрудно-зелёном — и вдруг вся её улыбка исчезла. «Глаза у неё такие же, как у меня», — подумала Эхуан, внимательно глядя на сестру. — «Но в них — ледяное спокойствие». — Сестра… Что вы уже знаете? — спросила Нюйин. В её голосе — не было и следа детской наивности. Лицо её стало не по возрасту серьёзным. — Это не важно. Важно другое: что ты хочешь? — Голос Эхуан звучал с лёгкой жалостью, как тогда, в детстве, когда отец ругал Нюйин за шалости. Она гладила её по лбу, тихо утешала: — Скажи, чего ты хочешь?  Нюйин посмотрела на неё — на эту женщину в роскошных одеждах, с лицом прекрасным до боли.   — Сестра… Вы жалеете меня? Или по-прежнему считаете маленькой глупой девочкой, которой всё нужно указывать, которой всё нужно давать? Эхуан горько усмехнулась и покачала головой:   — Значит, ты всё это время так думала… — Да! Всё это время! Мне приходилось смотреть на тебя снизу вверх, завидовать тебе. Ты была женой наследного принца — ты стала императрицей! В глазах Эхуан проступила глубокая грусть, но лицо оставалось спокойным. Она протянула руку:   — Ты хочешь всего этого? Того, что люди называют «счастьем»? Подойди. Сядь рядом со мной. Нюйин упрямо отвела взгляд:   — Это не важно. Но раз ты есть — мне никогда не стать собой. Пока ты жива, я всегда буду тенью. Всегда буду идти за тобой, как маленькая девочка. Нюйин говорила откровенно — и это неожиданно успокоило Эхуан:   — Сестра, я отдам тебе всё. Всё, что у меня есть. Хочешь? Нюйин рассмеялась — но это был смех, полный горечи: насмешка над сестрой… и над собой:   — Вы же знаете, чего я на самом деле хочу. А этого вы мне не дадите. Голос Эхуан стал тише. Пальцы её медленно перебирали обрывки нот:   — Почему… не дам? Сердца людей меняются легче всего. А он — император. Нюйин на мгновение растерялась: такой разговор не был в характере сестры. Она подняла глаза:   — Сестра… Этот ароматический мешочек действительно довёл вас до такого состояния? Раньше вы никогда так не говорили. Вы ведь были… женщиной гордой, как феникс. Но Эхуан по-прежнему спокойно перебирала ноты:   — Даже самые гордые когда-нибудь разочаровываются. — Вы во мне разочаровались? — вдруг вырвалось у Нюйин. — Я никогда не чувствовала, что могу оправдать чьи-то ожидания. Все они уже исполнились в вас одной!   Подавленная боль вырвалась наружу. Она смотрела на эту женщину и сжимала пальцы до боли:   — Говорят, будто вы сошли с ума… Но я вижу — слово «безумие», это грубое, низменное слово… Оно никогда не будет иметь к вам отношения! Эхуан улыбнулась:   — Да, я сошла с ума. Ты отлично постаралась. Но этого мало. Всего лишь мешочек с травами… Детская забава. Есть вещи куда страшнее. И многое, чего мы ещё не знаем. Нюйин… Ты всё ещё веришь в добро. Слёзы Нюйин уже подступали к глазам, но она сдерживала их. Зелёное платье идеально подчёркивало её юность — цветущую, как весенний бутон. Однако, в покоях Фэнцюэ даже цветы не могли распуститься — воздух был слишком тяжёл. Эхуан вздохнула:   — Не плачь. Я не виню тебя. В глазах сестры на мгновение мелькнула жалость — и Нюйин не выдержала. Она вскочила, выхватила у Эхуан ноты и швырнула их на пол:   — Иногда я действительно сомневаюсь — больны вы или притворяетесь? Эти ноты — в них явно что-то не так! Вы не могли этого не заметить! А вы держите их, как драгоценность! Слова вырвались поспешно — и она тут же отшатнулась, испугавшись самой себя. Стояла оцепенев, глядя на сестру:   — Я… Но Эхуан даже не удивилась:   — Да, в них что-то не так. Это не музыка. Возможно, их подменили. Как и твой ароматический мешочек. Только эффект ещё сильнее. Чем дольше играешь — тем сильнее болезнь, тем ближе к безумию. Нюйин судорожно схватилась за стол:   — Я… Это не я… Я не знала… Эхуан покачала головой:   — Это не твоя вина. Я понимаю. — Но… как?! Я лишь думала, что это не настоящий «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов»… Не могла представить, что он может причинить вред! — Нюйин была в шоке. Кто, кроме неё, мог желать сестре зла?   И вдруг она вспомнила — и сердце её сжалось. Голос дрожал:   — Сестра… Кто… дал вам эти ноты? Эхуан медленно подняла руку, поправила прядь у виска, потом взяла золотое блюдо с тёмным узором из пионов. На нём лежали сладости — обычные пирожные, «облачные лепёшки». Она улыбнулась:   — Любимое лакомство твоего зятя. Попробуешь? Нюйин вдруг не выдержала — слёзы хлынули, она рухнула на маленький стул:   — Сестра… Кто дал вам эти ноты? Эхуан с изысканной грацией взяла кусочек пирожного, положила в рот. Улыбка её была словно цветы персика, распускающиеся в марте. Так же, как когда-то улыбалась сама Нюйин, когда была ещё ребёнком: «Улыбка сквозь шелковую вуаль — на всю жизнь запомнишь».  Она медленно прожевала, тщательно, будто смакуя момент, и тихо произнесла:   — Их мне дал твой зять. Нюйин резко зажала рот ладонью. Эхуан по-прежнему улыбалась — прекрасно, безмятежно:   — Тише… Всё в порядке. Подойди, поешь со мной облачные лепёшки, хорошо? Дрожащей рукой Нюйин взяла угощение. Крошки посыпались на платье. Она положила пирожное в рот — и не почувствовала вкуса. Вдруг подняла глаза:   — Сестра… Вы… правда сошли с ума? Эхуан встала, подошла к шкатулке, взяла расчёску и вернулась. Спокойно, нежно стала расчёсывать сестре волосы:   — Нет. — А ваша болезнь? — У меня нет болезни. Просто… меня не вылечить. — С каких пор… — Нюйин задрожала, голос прерывался. Волосы, скользящие между зубьями расчёски, казались хрупкими, как паутина. Эхуан лёгким движением похлопала её по спине — словно утешая.   — С каких пор?.. — словно в забытьи, пробормотала Эхуан. — Да, я действительно пережила сильнейший удар. Твой мешочек… Я не подозревала. Возможно, он и повлиял. В начале я действительно теряла контроль. Но после того, как ты упала в пруд у восточных покоев… и забрала ту вещь — мне стало лучше. Нюйин резко вдохнула. Эхуан продолжала, тихо:   — Через несколько дней он принёс мне эти ноты. Какое совпадение, правда? Только я начала выздоравливать — и тут… музыка, ведущая к безумию.   Она посмотрела на сестру:   — Скажи мне, Нюйин… Что между вами? Нюйин резко вырвалась, отскочила в сторону, судорожно мотая головой:   — Нет! Нет! Я ничего не знаю! Что он сделал — я не знаю! — В тот день в Восточном дворце он появился как раз вовремя. Я думала, ты хотела столкнуть меня в воду, но, увидев, как он внезапно появился, испугалась и сама отпустила меня — чтобы упасть и вызвать жалость. Но теперь, если подумать… вы двое… Нюйин покачала головой, но Эхуан продолжала, спокойно, без тени волнения в голосе: — Он ведь не ожидал, что в тот день ты в панике заберёшь тот мешочек, верно? Именно поэтому он и отправил мне эту нотную партитуру. Что тут ещё можно скрывать? Нюйин, скажи мне — что тебе сказал твой зять? Нюйин чувствовала, будто в голове у неё каша. Она знала, что с нотами что-то не так, но думала лишь, что они поддельные — больше ничего не приходило ей в голову. А зять… в ушах до сих пор звучали слова, которые он сказал ей в тот день, когда раскрыл её коварный план. Такой чистый, такой благородный человек — как он мог? — Сестра, ты можешь не верить мне, но почему ты не веришь ему? Эхуан нахмурилась. Наконец в её глазах мелькнула боль. — Я не сомневаюсь в нём. Я больше не верю в себя. Возможно, ты ещё слишком молода, чтобы понять. Даже самому гордому фениксу однажды становится невыносимо тяжко. Она верила в него — но не верила уже, насколько важна она сама для него. Когда-то она с гордостью стояла рядом с ним, любуясь всеми красотами мира. А теперь? На самом деле, уже неважно, кто прав, кто виноват. Муж. Сестра. И… тот человек. Неважно, правда это или ложь — в любом случае, она чувствует себя лишней. Нюйин постепенно пришла в себя и заговорила твёрдо, с неожиданной уверенностью: — Сестра, у меня и правда были недозволенные мысли. Но с самого начала и до конца — мой зять тут ни при чём. Что за партитура и откуда она — я не знаю. Клянусь, как перед Небом. Мне не важно, что будет дальше — просто… его образ для меня всегда был чистым и светлым. Я не хочу, чтобы кто-то разрушил это. — Если ты говоришь, что нет — значит, нет, — сказала Эхуан и обняла её, как в те времена, когда они обе были ещё в девичестве. Тогда Нюйин была совсем маленькой, не такой острой на язык, как теперь, просто тихой, покорной девочкой, которая всегда прижималась к ней. Эхуан не переставая гладила её по волосам: — Дворец такой большой… а в конце концов он так и не стал моим домом. — В конце концов? — Нюйин нахмурилась, но Эхуан не остановилась: — Скажи мне, Нюйин. Если бы твой зять действительно хотел, чтобы я сошла с ума… ты бы всё равно любила его? — Да, — ответила она, даже не задумываясь. Эхуан улыбнулась: — Ты смелее меня. — Я просто верю в него. Эхуан мягко похлопала её по плечу: — Вера… Да, в слухах порой бывает доля правды. Он действительно легко оставляет след в сердцах других. Но… никто никогда не остаётся в его сердце. Она замолчала, словно вспомнив что-то, и в голосе прозвучала лёгкая грусть: — Возможно, кто-то и был. Жаль… только не я. Нюйин прижалась к ней, и на мгновение ей показалось, будто она снова маленькая девочка. Глаза сами собой закрылись, их жгло после слёз — она уже почти засыпала, не различая слов, лишь слабо кивнула. — Спи, — сказала Эхуан, накрыв их обеих шелковым покрывалом. — В детстве, когда отец тебя наказывал, ты всегда плакала. И каждый раз требовала, чтобы я лежала рядом — только тогда могла заснуть. Эхуан не знала, то ли оттого, что слишком долго сдерживала в себе всё это, то ли потому, что уже стало по-настоящему всё равно, но она тихо, шёпотом, говорила спящей Нюйин ещё очень долго: — Я никогда не думала, что однажды буду притворяться сумасшедшей… лишь бы остаться рядом с ним. Не потому, что не чувствую отчаяния. Просто недавно ему было очень тяжело. Наследный принц, государственные дела, военные донесения, вопрос о престолонаследии… столько всего. Я ясно понимаю — он не хочет этого всего. Поэтому, если он дал мне эти ноты, чтобы я сошла с ума, чтобы я забыла, что он сделал в тот день, чтобы скрыть то, что произошло в боковом дворе… тогда я пойду ему навстречу. Я сойду с ума. Я больше не буду говорить. Но теперь всё успокоится… а я — слишком устала. Грудь её тяжело вздымалась, но слёз не было. — Я всё знаю. Но больше не хочу думать. Неважно, откуда эти ноты. Всё это уже позади. Если в этом мире больше нет Ли Цунцзя — значит, с этого дня больше нет и Эхуан. Нюйин спала крепко. Во сне ей мерещился холодный, отстранённый образ — твёрдый и решительный: « Нюйин, я очень хочу, чтобы ты поняла: Эхуан — последнее, что я должен уберечь. Какой бы она ни стала. Даже если её болезнь больше не пройдёт. Даже если она будет ненавидеть меня, злиться, сходить с ума… Она всё равно останется той, кого я увидел в семнадцать лет — улыбающейся сквозь лёгкую вуаль, как мгновение весенней красы, поразившее сердце».  Пруд в Восточном дворце был неглубоким, но в нём отражались глаза — такие же бездонные и безнадёжные. Именно в тот день она вырвала у Эхуан ароматический мешочек. Возможно, из последнего проблеска сострадания. Или потому, что поняла — всё напрасно. В любом случае — она вернула его себе. — Сестра… — бессознательно прошептала Нюйин, нахмурив брови. Эхуан тихо посмотрела на неё и улыбнулась: — Я всегда думала… что ты будешь хорошей… — Дитя моё…   Жизнь слишком тяжела, — шептала она, снова и снова про себя произнося это имя: «Ли Цунцзя». Больше не нужно плакать. Её слёзы — только для него. К вечеру Нюйин покинула дворец. Сёстры молча смотрели друг на друга — ни прощальных слов, ни упрёков. Эхуан осталась одна. Вновь взялась за ноты, продолжая то, что начала. Переписывала снова и снова, вносила бесчисленные исправления, вкладывая в каждую строку всю душу. Наконец, первоначальный облик великой партитуры был восстановлен — той самой, что когда-то потрясла весь мир. Эхуан больше не говорила ни о каких связях, ни о прошлых обидах. Только тихо сказала: — Через три дня всё будет закончено. *** Ли Юй повелел составить прошение и направить его в северную Сун: просил разрешить похоронить покойного отца по церемониалу императора. Как и следовало ожидать, едва Чжао Гуанъи подошёл к залу, как увидел, что Ван Цзиньэнь уже ждёт его и, улыбаясь, кланяется: — Ваша светлость, может, подождёте немного? Сейчас… — он понизил голос, бросив осторожный взгляд внутрь, — Его Величество в непростом расположении духа. Чжао Гуанъи лишь слегка задумался — и сразу понял: — Опять прибыл указ из Цзяннани? — Да. Подробности неизвестны. Все приближённые знали: слово «Цзяннань» — как игла в сердце императора. Одно неверное слово — и можно вызвать гнев, от которого не спасёт ни чин, ни заслуги. В прошлый раз он разнёс в щепки императорский стол. Кто знает, в следующий раз не полетит ли чья-то голова? Поэтому чиновники избегали упоминать Цзяннань при дворе, боялись даже докладывать напрямую. Даже Ван Цзиньэнь, привыкший ко всему, удивлялся: император всегда был спокоен, мудр, но стоит лишь коснуться этой темы — и он будто теряет контроль. Чжао Гуанъи услышал внутри голос министра Чжао Пу, раздумывая, не входить ли. Вместо этого сказал: — Узнай, какое именно дело в этом послании. Ван Цзиньэнь поклонился и тихо ответил: — Будет сделано. Чжао Гуанъи развернулся и ушёл. Чжао Пу закончил чтение прошения из Цзяннани. Чжао Куанъинь спросил: — Кто составил? — Ближний советник Сюй Сюань. Чжао Куанъинь горько усмехнулся. Он взял свиток, бегло пробежал глазами две строки — и швырнул его в сторону: — Что думаешь, министр Чжао? Чжао Пу скромно склонился: — Думаю, император должен утвердить просьбу проявителя Цзяннани — ради милосердия и умиротворения. Чжао Куанъинь снова усмехнулся: — Да, я действительно должен утвердить. Но только вот это письмо… не писал сам император. Он взял кисть, поддел ею свиток и резко швырнул его на пол: «Ли Цунцзя, ты нарочно избегаешь встречи со мной? Хорошо. Тогда я заставлю тебя написать это собственной рукой».  — Передайте мой указ в Цзяннань: покойный правитель уже ушёл в мир иной, нет оснований хоронить его с императорскими почестями. Дело важное. Пусть сам император напишет просьбу — и тогда покажет свою искренность. Когда Ли Юй получил ответ, он лишь горько улыбнулся. «Вот он, его характер. Он решил не отпускать меня так просто».  Ли Юй велел всем выйти, заперся в зале, но целый день не прикасался к кисти. Смотрел, как чернила то засыхают, то снова растираются. Сердце его было ясно: это касается чести отца. Даже если противно — писать придётся. «Ты точно рассчитал, что я должен опустить голову.   Хорошо». В сумерках он наконец взял кисть. Сколько бы ни думал — всё бесполезно. Сегодня у Ли Юя нет права сидеть с ним на равных. Ни по делам, ни по сердцу — они больше не вернутся в тот переулок, где когда-то встретились впервые. Появились знакомые черты — тонкие, будто хрупкие снаружи, но сильные внутри. Увидев почерк, Чжао Куанъинь сразу узнал его. Он взял свиток — и на мгновение замер, охваченный странной тоской. Казалось, будто от чернил исходит лёгкий аромат сандала. «Я из всех сыновей — самый недостойный, не обладаю талантом.   С юных лет, выйдя из Сюэгуань, сердце моё было чуждо чинам и выгоде.   Воспитанный милостью отца и братьев, я жил в покое и благодати.   Желал следовать за Яо и Шунем, стремился к высокой добродетели И и Ци…»  *** Примечание переводчика.  Сюэгуань (学馆, xuéguǎn) — это древнекитайское учебное заведение, распространённое в эпохи Тан (618–907) и Сун (960–1279). В отличие от государственных школ (如 Гоцзыцзянь国子监), сюэгуаны часто были частными или полуофициальными учреждениями, где преподавали классические тексты, каллиграфию и историю.   Форма обучения — небольшие группы учеников, индивидуальный подход.   Преподаватели — часто учёные-конфуцианцы, не занятые на государственной службе.   Программа — «Четверокнижие» (四书), «Пятикнижие» (五经), стихосложение.   Высокая добродетель И (义) и Ци (气) И (义, Yì) — «справедливость», «долг», «моральная правота». Одно из ключевых понятий конфуцианства, означающее следование правильным принципам даже в ущерб личной выгоде.   Ци (气, Qì) — «жизненная энергия», «дух», «нравственная сила». В конфуцианском контексте – внутренняя стойкость и благородство духа.   *** Шестой месяц подходил к концу. Северная Сун направила указ: Ли Юю разрешалось похоронить покойного отца по императорскому обряду. *** Во дворце Фэнцюэ, где переливались жемчуга и сияли драгоценности, роскошь была ослепительной. Эхуан аккуратно уложила восстановленные ноты, и вновь в памяти всплыли слова, которые когда-то сказал ей тот человек. Это было в уединённом саду старого особняка — там она нашла странный, ледяной на ощупь флакон. Затем Чжао Куанъинь бросил с высокомерным, надменным смехом:   «А если я скажу: Пусть он убьёт тебя — и тогда я пощажу его… Как думаешь, он поднимет на тебя руку?» Она тогда не поверила, что он способен на такое.  *** В боковом саду В боковом саду, где листва замерзает,   Я нашла ту бутылку — со льдом внутри.   Ты смеялся, как будто не смерть приближается,   А игра началась между мной и тобой. «Пусть он убьёт тебя — и тогда я пощажу его…» Ты бросил, как камень, в тишину пруда.   Я не поверила.   Но теперь знаю:   в каждом «если» — уже было «да». Ты не хотел ответа.   Ты хотел, чтобы я дрогнула.   Чтобы сердце в груди замерло, как тот сад,   где лист упал — и не шелохнётся вовек. Я не поверила тогда.   Но с тех пор   в каждом взгляде твоём —   уже не любовь,   а условие. Narinamc *** 侧园 侧园中，枝叶凝霜，   我寻得那瓶——冰结其中。   你笑着，仿佛死神未近，   只一场游戏，你我相争。   “若他杀你——我便饶他…” 你如石掷入静池，   我不信。   而今知晓：   每句“倘若”早藏“允诺”。   你无需答案，   只欲我颤栗——   要心如园中枯叶，   坠地，永寂。   那时我不信。   可自那刻起，   你眼中所映——   非爱意，   是冰冷的条件。