Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Несколько дней спустя раздался вечерний колокол. Во дворце Фэнцюэ, как и повелел император, действительно убрали все свечи. Из соображений здоровья императрицы, чтобы избежать раздражения от дыма и огня, по стенам повесили жемчужины с Южно-Ханьского моря. Даже в ночи зал сиял мягким светом, не уступая яркости факелов. Императорская повозка Ли Юя остановилась перед дворцом Фэнцюэ. Когда он вышел, Лючжу преградила ему путь у двери, дрожащими руками пытаясь остановить. Изнутри доносились истошные, почти животные крики. Ли Цунцзя мгновенно нахмурился:   — У императрицы снова приступ? Лючжу, прикрывая дверь, запинаясь, прошептала:   — Ваше Величество… сейчас императрица не в себе. Лучше не входить… — Открой дверь. Ясно было, что в безумии Эхуан кричала именно на него. Оттого все обитатели дворца Фэнцюэ в ужасе пали ниц — боялись, что гнев императора обрушится и на них. — Все вон! — Он, тревожась за её состояние, но не имея возможности войти, резко приказал расступиться. Лючжу в панике поспешно отступила, а он велел всем придворным немедленно удалиться. Ли Юй вошёл в покои.  Эхуан сидела на ложе с растрёпанными волосами. Увидев его, в её глазах на мгновение мелькнуло отчаяние — чистое, безысходное. Но тут же она бросилась на него, хватаясь за одежды, как раненая птица, бьющаяся в сетях. Ему ничего не оставалось, как обнять её:   — Эхуан… Эхуан, всё хорошо. Я здесь. Её лицо прижалось к его груди. На миг возникло странное ощущение покоя — будто она поверила. Но вскоре она снова закричала, уже с горечью:   — Хорошо? Тебе, конечно, хорошо! Ты прекрасно знаешь, что сделал! — Да-да, это всё моя вина, — тихо сказал он, пытаясь усадить её на ложе. Эхуан продолжала вырываться, но вдруг замерла. И в это мгновение, словно сорвавшись с цепи, прошептала:   — Твоё запястье… Покажи… Ли Юй, желая сначала успокоить её, пошёл навстречу:   — Моё запястье? Что с ним… — он взглянул на длинный шрам, пересекающий кожу, как напоминание о чём-то давно похороненном. Эхуан вдруг расхохоталась — звонко, почти безумно:   — Скажи-ка сам… Кто тогда был способен нанести такой шрам наследному принцу? Он молчал. Позволял ей бороться, пока она не ослабела и не опустилась на ложе, тихо всхлипывая. Слёз не было. Ли Юй знал: когда слёз нет — значит, боль слишком глубока.   — Эхуан? — прошептал он. — Посмотри на меня. Успокойся. Как только успокоишься — всё будет хорошо. Она действительно затихла. Прильнула к нему, жадно вдыхая аромат сандалового дерева — тот самый, что всегда был на его одеждах, как отпечаток души.   — Ваше Величество… фрагменты «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов» наконец-то восстановлены. Ли Юй вздохнул:   — Я же говорил… не нужно так напрягаться. Ты ещё не оправилась. Эхуан медленно села, молча глядя на свои растрёпанные волосы, будто впервые увидела, как они поседели у висков.   — Уже… почти конец, верно? — Дай мне ноты, — сказал он. На самом деле он никогда толком не смотрел на них. Более того — избегал. Словно боялся, что в этих нотах скрыта правда, которую он не готов услышать. Ли Юй инстинктивно потёр шрам на запястье.   Но Эхуан не хотела отдавать. Вдруг она словно пришла в себя — без следа безумия, с прежней грацией, игриво улыбнулась. Её глаза блеснули, как зеркало, в котором отражаются облака:   — Неужели Ваше Величество думает, что так легко получит плод моего месячного труда? Увидев, что она пришла в чувство, Ли Юй немного успокоился. Он расслабился и откинулся на ложе:   — Ну а каково же желание императрицы? Эхуан проигнорировала его. Подошла к столику, села перед зеркалом, поправляя волосы. В медном отражении за её спиной сиял ярко-жёлтый императорский наряд. Ли Юй взял чашу чая и с изысканной грацией стал пить, каждое его движение — совершенно, без малейшего изъяна. Словно танец. Эхуан тихо улыбнулась:   — «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» — это наследие великой эпохи. Обычные пиршества не достойны его. — Она приблизилась к зеркалу, с сожалением разглядывая свои брови. — В последнее время я, ваша служанка, и вовсе день ото дня слабею… Ли Юй услышал в её словах скорбь — тихую, как шёпот ветра в бамбуковой роще. Он испугался, что она снова погрузится во мрак. Вокруг сияли драгоценные жемчуга, их свет, в отличие от дыма от свечей, придавал покоям таинственную, мечтательную атмосферу — будто они находились на дне моря в хрустальном дворце. Его взгляд скользнул по покоям и остановился на пипе. — В последнее время много государственных дел … давно не играл на музыкальных инструментах. — Он посмотрел на неё в медное зеркало, снял с её волос цветок пиона. — Эхуан, если ты сейчас сочинишь для меня песню, я станцую для тебя, хорошо? На лице Эхуан появилась улыбка — тёплая, но в глазах стояла грусть. Их взгляд был прикован к драконьим чешуйкам на его императорских одеяниях. Когда он в последний раз говорил такие слова? Она встала, взяла пипу. Повернувшись, слегка покраснела — будто вновь стала той юной девой, что когда-то играла для него при луне.   Давно у них не было такого — тех юных лет, когда они ещё могли быть искренними. После давления со стороны Ли Хунцзи и всех последовавших за этим неизбежных перемен, этот человек в жёлтом одеянии так долго… так долго не смотрел на неё ясными глазами и не говорил:   — Я станцую для тебя, хорошо? Тогда она вдруг, будто впервые увидев его, кивнула в ответ. Но, уже повернувшись, неожиданно заговорила — похоже на просьбу, а на деле тоном не допускающим возражений. Она знала: он не сможет отказать.   — Ваше Величество, я сыграю на пипе, но вы должны выполнить три моих условия.   Он улыбнулся, бросив на неё вопросительный взгляд. Эхуан продолжила:   — Первое: «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» можно исполнять только на великом празднестве.   — Завтра же устрою пир во дворце, — ответил он. — Пригласим всех чиновников, а весь народ Цзиньлина будет праздновать вместе с нами.   Только тогда Эхуан взяла в руки музыкальный инструмент, сев на почетное место, и на мгновение задумалась. Вдруг ей стало почти смешно, она слегка обернулась, чтобы взглянуть на него:   — Император не шутит? Если я сейчас сочиню песню — вы действительно станцуете?   Ли Юй спокойно расправил рукава, в глазах его мелькнуло нетерпение.   Воздух в покоях неожиданно стал лёгким и тёплым — будто на миг забылись все тревоги и тяготы. Пальцы Эхуан слегка дрогнули — и вот уже зазвучали чистые, как ручей, звуки пипы.   Он подхватил мелодию и стал напевать:   «Макияж едва закончен, сандал ложится на кожу тонким слоем.   Легко приоткрывается алый рот, как бутон вишни,   И чистая песня расцветает, будто впервые касается губ...». Вдруг Эхуан замолчала. Он тоже умолк, удивлённо глядя на неё.   Яркая, как феникс, женщина вдруг потускнела. Голос её дрогнул, стал тихим, почти молящим:   — Ваше Величество… снимите, пожалуйста, одежды дракона.   Ли Юй замер.   Его взгляд скользнул по медному зеркалу на столике. Ярко-жёлтый цвет с перламутровым блеском, окружённый светом жемчугов, вдруг показался ему ослепительно резким. Сердце его сжалось. Он вдруг понял: ей тяжело смотреть на него в этом одеянии — слишком оно напоминает о власти, о разлуке, о том, кем он стал.   Молча кивнув, Ли Юй приказал принести одежды цвета «небесной воды» — бледно-изумрудные шелковые одежды. Когда Лючжу принесла их, и Эхуан, и сама служанка на мгновение потеряли дар речи.   Это были те самые одежды, которые Эхуан когда-то целыми днями готовила — собирала росу, красила шёлк, вплетала в ткань свою мечту. Теперь они были в руках императора — и он, держа их, не решался надеть.   Эхуан нарушила тягостное молчание, говоря мягко и тепло:   — Цунцзя… я очень хочу… ещё раз увидеть, как ты их наденешь.   Его руки дрожали. Он слышал эти слова — и они были для него страшнее, чем её крики в безумии.   — Хорошо.   Ли Юй тайно переоделся в одежды цвета «небесной воды» во дворце Фэнцюэ, когда вокруг не было никого. Лёгкий шелк, мягкий пояс — он стал снова похож на того юношу, тонкого и нежного, как нефрит. Когда он вышел из-за ширмы, Эхуан вдруг заплакала.   Перед ней снова стоял тот, кого она когда-то любила всем сердцем — тот, кого она выбрала, того, кто был её мечтой.   Но радость длилась всего мгновение. Одна слеза скатилась по щеке, пропитала тонкую ткань — и она быстро спрятала лицо.   «Спроси у того, кто дует во флейту в фиолетовом дыму —   Как мы когда-то учили танец в цветущие годы.   Стань хотя бы судаком — и смерть не страшна.   Лучше быть утками-мандаринками, чем бессмертными!» Она рассмеялась, вновь взяла пипу и запела.  «Кто сказал: завидую уткам, но не бессмертным?» «Шелковый рукав в алых пятнах, чаша вновь наполняется ароматным вином.   На вышитом ложе склонилась, слаба от неги. Жуёт алую нить, смеётся и плюёт её в лицо Тань Лану». *** Примечание переводчика.  «Тань Лан» (檀郎, тань лан) — это поэтическое и ласковое обращение, используемое в классической китайской литературе, особенно в любовной поэзии. Слово происходит от имени Пань Юэ  (潘岳, III век н.э.), одного из самых красивых и талантливых поэтов эпохи Цзинь. Его прозвали «Тань Лан», потому что он часто умывался сандаловым мылом «тань» — сандал, «лан» — молодой человек, юноша, и его имя стало синонимом идеального возлюбленного — красивого, изысканного, романтичного. Со временем выражение «Тань Лан» превратилось в метафору для любимого мужчины, особенно в устах женщины. Это примерно то же самое, что в русской поэзии сказать «мой Ромео» или «мой свет» — не буквально имя, а ласковое, поэтическое обращение к возлюбленному. «Шелковый рукав в алых пятнах, чаша вновь наполняется ароматным вином.   На вышитом ложе склонилась, слаба от неги. Жуёт алую нить, смеётся и плюёт её в лицо Тань Лану » — строчка из стихотворения Ли Юя «Одна жемчужина». *** Горы и реки словно в тумане, песни и музыка наполняют Цзиньлин. На следующий день пришёл указ от северной Сун — послы Тан должны прибыть в Центральные земли. Ли Юй лично назначил Хань Сицзая послом на север.   Но Хань Сицзай, получив указ, несколько дней не выходил из дома. Ли Юй неоднократно призывал его ко двору — тот каждый раз ссылался на болезнь. Когда к особняку Ханя прибыли посланники, они увидели: вокруг царила музыка и танцы, ни следа болезни.   Придворный тихо передал суть:   — Если вы, господин, умерите пиршества и последуете с нами ко двору, совсем скоро вас назначат канцлером…   Хань Сицзай поднял чашу и громко рассмеялся:   — Я, Хань, блуждаю между вольностью и безрассудством — пользы государству от меня нет. Лучше сегодняшнее вино выпить сегодня!   Северная Сун давно смотрела на Цзяннань с завистью. Истинный Сын Неба уже объявился — лишь время решит, когда придёт конец этому временному умиротворению. В таких обстоятельствах он не мог принять пост канцлера — и не хотел стать посмешищем на века.   Посланник бессильно развёл руками, но Хань Сицзай продолжал приглашать гостей, поднимая чаши.   Вскоре перед Ли Юйем оказалась картина — «Ночной пир Хань Сицзая», где в деталях был изображён его пир: музыка, танцы, бесконечные гости. Всё это — маска, прикрытие. Каждую ночь он устраивал грандиозные застолья, предаваясь с гостями беззаботному веселью.   — Этот человек никак не подходит на роль посла на север, — сказал кто-то при дворе.   Ли Юй лишь слегка улыбнулся, сворачивая свиток:   — Он просто не хочет ввязываться в это дело. Жаль… кроме Хань Сицзая, я никому больше не могу доверить такое поручение.   Указ императора остался неизменным. Хань Сицзай отправился на север как посол.   Перед отъездом он вдруг, неожиданно для всех, разогнал сотню певиц и танцовщиц из своего поместья.   Ушёл — и уже не сможет остаться в стороне.   На южном берегу в последнее время не прекращаются дожди.   У реки женщина стоит под зонтом, глядя вдаль. Возможно, только что проводила уходящего. Маленькая служанка позади, чувствуя, что ветер с реки усиливается, берёт плащ, чтобы накинуть на свою госпожу.   Госпожа прикрыла её от ветра в ответ.  На таком расстоянии всё ещё можно было разглядеть изысканную вышивку. Должно быть, дочь знатного рода — обеспеченная, ни в чём не нуждающаяся. Её печаль, вероятно, лишь в том, когда же вернётся её возлюбленный.   Волосы тронуты сединой, но Цзяннань всё такой же мягкий, пленительный край изобилия, богатый рисом и рыбой. Пусть за пиршествами и танцами скрывается суета, но повсюду здесь расцветают цветы. С палубы лодки Хань Сицзай смотрел на Цзиньлин и вдруг вспомнил Ли Хунцзи.   Каким бы он стал сегодня? Возможно, Ли Хунцзи никогда не согласился бы на дань в тысячи золотых слитков ради временного мира. Может, уже давно бы по всей стране пылали костры войны?   Если бы Ли Хунцзи был жив, на берегу реки сейчас, наверное, не стояла бы женщина с зонтом, провожающая уезжающего.   Недавно кто-то из гостей поместья Хань, услышав о его поездке, возмущался:   — Такое дело — идти в столицу Сун, приносить дань, унижаться — поручили именно ему! Если бы он имел хоть каплю гордости… — но, проговорившись, вдруг осознал, что такие слова могут повлечь за собой казнь всей семьи, и поспешно замолчал.   Слова со дна колодца — храбрость простолюдина. Хань Сицзай не испытывал к ним ненависти — напротив, он был совершенно спокоен:   — Император милосерден. Если бы мы не пошли этим путём, народ погиб бы в огне войны.   *** Примечание: Фраза 井底言语匹夫之勇 (jǐng dǐ yányǔ pǐfū zhī yǒng) — это намёк на известное китайское выражение 井底之蛙 «лягушка на дне колодца», символизирующее узость мышления. Здесь сочетается с 匹夫之勇 «храбрость простого человека», что подчёркивает недальновидную, импульсивную смелость. *** Ли Цунцзя. Ли Юй.   Кто бы он ни был — стоит снять с него императорские одеяния с девятью драконами, и перед тобой снова окажется тот самый юноша, что когда-то играл на цине в беседке под ветром, с улыбкой на лице. С двухцветными зрачками в глазах, с мягкостью нефрита в сердце.   Ветер с реки усилился. Хань Сицзай вошёл внутрь лодки, и закрыл глаза.   И Ли Юй тоже понимал: кроме Хань Сицзая, никому другому он не мог доверить эту опасную миссию.   *** Той ночью, когда фрагменты нот «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов» наконец появились, по обоим берегам реки Циньхуай затихли пиршества и певческие палубы.   «Небесный дворец погружён во тьму, ночь ещё не кончилась,   В облаках звучит божественная мелодия, танцуют радужные одеяния и перьевые шлейфы.  Звук флейты растворяется в пустоте, полный месяц над горой Лишань, часы капают, как роса». На золотой крыше императорского дворца, в павильоне Цзюйсяо, жемчуга служили светильниками. В ночи их сияние было настолько ярким, что затмевало лунный свет.   Весь народ задрав головы ждал — ждал, когда звук пипы с корпусом из обожжёного дерева потрясёт небеса и землю.   И вот Эхуан, с лёгкой улыбкой, коснулась струн тонкими пальцами.   «Как будто нефрит с Куньшаня разбивается, феникс поёт,   Лотос плачет росой, орхидея смеётся ароматом. Холодный свет тает у двенадцати ворот,   Двадцать три струны потрясают самого пурпурного императора».  Но она была одета всего лишь в простое платье — без малейшего намёка на вычурную роскошь.   Чиновники изумились: сегодня императрица была почти без макияжа, невероятно сдержанна и скромна. Всем говорили, что это пир в честь возрождения любимого танца императрицы — «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов». Но она, яркая, как феникс, ослепляла не столько красотой, сколько силой своего сияния. Красота Эхуан не была в нежности или грациозности — она была в её яркости, в том, что её краса достигала предела, но не поддавалась описанию. Её великолепие — в достоинстве и гордости.   В ней чувствовалась внутренняя чистота и надменность. Эта яркость будто сжигала дотла всё, что было в сердце.   На ней было тёмно-алое перьевое одеяние, расшитое золотыми нитями крупными цветами пиона. Фасон простой — даже дочь знатного дома могла бы носить подобное. Хотя по роскоши оно, конечно, не шло ни в какое сравнение с пышными нарядами приближённых ко двору, украшенными бронзой и нефритом.   Ли Юй смотрел на неё — и вдруг вспомнил.   «Это было то самое платье». То самое тёмно-алое перьевое одеяние, которое она носила, когда им было по семнадцать.   Тогда она стояла в зале дома Чжоу, закрытая полупрозрачной вуалью, а он, стоя во дворе, смотрел на неё, будто околдованный.   Одного взгляда хватило — и он был погружён в этот сон на семь-восемь лет.   Теперь, будучи императрицей, она всё так же прикрывала лицо вуалью. Её глаза за лёгкой тканью, светились таинственным блеском.   За занавесами дворца Цзюйсяо слышался шёпот придворных:  — Сегодня императрица ведёт себя совсем не так, как ожидалось…   Неужели… правда о её безумии…? Но в этот миг со всех сторон вновь раздались музыка и пение, заглушив все разговоры.   Во дворце Цзюйсяо пальцы Эхуан мягко задрожали — и из пипы потёк глубокий, задумчивый мотив.   Ли Юю показалось странным: разве так танцевали в расцвет династии Тан? Мелодия отклонялась от ожидаемого, местами будто противоречила его внутреннему чувству, вызывая лёгкое раздражение.   Но вдруг Эхуан улыбнулась — и звуки пипы резко изменились. Музыка взметнулась ввысь, пять нот переплелись в грандиозном разнообразии, ритм стал свободным и мощным, раскрывая перед слушателями бескрайний мир.   Остальные танцоры, следуя за императрицей, взяли в руки знамёна и жезлы, облачились в перьевые одежды, раскинули рукава — их движения были подобны парящим журавлям в облаках.   На улице Хуахан и на пиршественных палубах по обоим берегам реки учёные и поэты задрали головы, затаив дыхание, чтобы услышать этот звук великой эпохи, этот южный ветер славы.   Эта земная роскошь была настолько сильной, что заставляла одиноко стоящие дворцы чувствовать себя забытыми под холодным лунным светом.   Вдруг Ли Юй нахмурился.   Кто-то когда-то сказал ему:   «Вы — все сумасшедшие. Весь этот юг! Вы живёте мечтой о мёртвой славе династии Тан, не желая просыпаться, считая себя хозяевами этого прекрасного сна»! Да, — он вдруг почувствовал пронзительное сочувствие. Взгляд его скользнул за спину придворных, к белоснежным дворцам и башням, мерцающим в свете жемчугов. Все они поднимали чаши, смеялись, ослеплённые зрелищем. По крайней мере, они ещё не знали, что живут во сне.   В ушах — шум великой эпохи, а в сердце — необъяснимая тишина.  В глазах Ли Юя мелькнула грусть. Пальцы Эхуан дрогнули. Она увидела, как на мгновение в его взгляде промелькнуло одиночество — будто он потерял себя.   Тихий, протяжный вздох повис в воздухе, не находя конца.   Аромат вина и пудры смешался, и она уже не могла различить запах сандала.   «На самом деле, если вся страна погружена в сон — это даже к лучшему. Жаль только, Цунцзя… ты проснулся слишком рано». Внезапно резкий крик разорвал хрупкую иллюзию.   Ведь всё это «пьяная жизнь, сонный покой» — всего лишь благородная маска, прикрывающая упадок. Ты говоришь, он говорит: когда гаснут последние огни, приходит бледный финал.   Неожиданная перемена во дворце Цзюйсяо застала всех врасплох — кто-то уронил чашу. Ли Юя посетило смутное предчувствие. Он резко поднялся — и увидел, как Эхуан вдруг с диким воплем швыряет пипу на пол.   Никто не понял, что произошло. В зале поднялась паника, все бросились врассыпную. А за спиной Ли Юя — молчали горы и реки.   Все смотрели на ту, что стояла высоко, яркая, как феникс, — и вдруг развалилась на части, крича в отчаянии, не зная, что делать.   «Неужели… императрица действительно сошла с ума?» Лючжу опомнилась первой, бросилась к ней, пытаясь удержать её руки:   — Ваше Величество, Ваше Величество, очнитесь! Мы на пиру, Ваше Величество…   Но Эхуан, как безумная, отталкивала её, злобно глядя на Ли Юя, и вдруг расхохоталась, уставившись на его ярко-жёлтые императорские одеяния:   — Император! Сегодня вам весело?   Все взгляды обратились к Ли Юю, ожидая, как он ответит. Но он стоял спокойно, без тени скорби или гнева — так тихо, что становилось страшно.   Он медленно сошёл с высоких ступеней, шаг за шагом приближаясь к ней:   — Эхуан?   На её лице всё ещё была тонкая вуаль, скрывавшая черты, но глаза — эти глаза были особенно острыми, пронзающими.   Услышав своё имя, Эхуан вцепилась пальцами в руку Лючжу, лицо её было искажено, голос срывался в крик:   — Ты помнишь, что сделал? Ты забыл — а я нет! Ты получил трон! Ты достиг всего, о чём мечтал?   Ли Юй не раздражался. Его зрачки оставались ясными. Он мягко улыбнулся и протянул руку:   — Эхуан, это я. Всё в порядке. Пойдём, вернёмся, хорошо?   Эхуан испуганно отпрянула назад, словно получила сильнейший удар. Служанки, пытавшиеся её поддержать, в ужасе бросились вперёд, боясь, что она бросится на кого-то в припадке.   Ли Юй нахмурился, посмотрел на них. Голос его был тихим, но ледяным:   — Кто разрешил вам так обращаться с императрицей?   Мгновенно все отпустили её.   Эхуан снова рассмеялась:   — Ты боишься? Боишься, что я здесь всё скажу? — её пальцы, только что подарившие всем видение эпохи расцвета, теперь дрожали, покрылись кровью от впившихся ногтей, и она протянула руку, указывая прямо на него: — Я не сумасшедшая. Сумасшедший — это ты.   Ли Юй покачал головой:   — Ты устала, Эхуан. Пойдём, хорошо? — всё так же спокойно, с лёгкостью ветра, пытался он уговорить её уйти с пира, вернуться во дворец Фэнцюэ, отдохнуть, прийти в себя. Его невозмутимость вызывала ярость.   Но вдруг Эхуан тоже замолчала. Она услышала слово «вернёмся» — и долго, очень долго смотрела ему в глаза. Потом, наконец, сказала:   — Назад уже не вернуться.   Ли Юй мгновенно потемнел взглядом. А Эхуан улыбнулась — она видела, как ему больно.   Перед ним стояла женщина, которую он впервые увидел в семнадцать лет — в том самом тёмно-алом перьевом одеянии. Сегодня она всё так же носит его.   А он уже не тот юноша в бледно-изумрудном.   Эхуан медленно подняла руку — будто встреча двух судеб спустя тысячу лет.   Он резко вдохнул.   Она сняла вуаль и улыбнулась.   Ли Юй рванулся вперёд, схватил её за руку:   — Эхуан!   Но она резко вырвалась. Невозможно понять — в здравом ли уме она или в безумии. Она смеялась, и слёзы катились по её щекам:   — Император… тебе ведь весело, правда? Он отдал тебе Южную Тан — солнце и луну Цзяннани. А что ты обещал ему взамен?   Её голос дрожал от всхлипываний — не громкий, но чёткий, будто нож сквозь тишину. Достаточно, чтобы потрясти всех присутствующих. Кто-то услышал ясно. Кто-то — будто сквозь сон, не веря, что это происходит наяву. Ли Юй резко отпустил её:   — Эхуан! Дальше говорить было невозможно. Он уже не мог сдерживать гнев. Увидев, как она теряет контроль, как её разум разбивается о реальность, как она бессвязно выкрикивает правду, которую нельзя вернуть, он лишь приказал:   — Отведите её во дворец Фэнцюэ. Сон о величии эпохи расцвета длился слишком недолго. Роскошное зрелище внезапно оборвалось. Ли Юй поспешил вслед за ней. Лекарь, узнав о состоянии императрицы, лишь покачал головой — не знал, что ещё можно сделать. Всё это было… фарсом. Но, вернувшись в свои покои, Эхуан вдруг стала совершенно спокойной. Она не произнесла ни слова. Ни служанки, ни Лючжу — никто не мог добиться от неё ответа, ни заставить выпить лекарство. Только когда пришёл сам Ли Юй, тихо взял чашу с лекарством и поднёс к её губам, он, всё ещё встревоженный, спросил:   — Эхуан? Она посмотрела на него ясным, проницательным взглядом:   — Что я сказала? Ли Юй на мгновение замолчал.   — Ничего. Выпей лекарство. — Я… поставила тебя в неловкое положение? Я ведь…   Он не ответил. Увидев, что она не собирается пить, поставил чашу в сторону. Он знал: она — слишком гордая женщина. Если вдруг вспомнит, что наговорила в припадке, не вынесет стыда.   Но вдруг Эхуан протянула руку, взяла чашу и, молча, медленно выпила всё до капли.   — Ваше Величество… Я говорила, что у меня три просьбы. Вы обещали — обещание ещё в силе?   Ли Юй взял пустую чашу:   — В силе.   Он чувствовал тепло её тела рядом. Эхуан заговорила спокойно, почти тихо:   — Тогда вторую просьбу вы тоже должны выполнить.   Ли Юй кивнул:   — Говори.   — Императрица оскорбила императора, нарушила этикет. Прикажите подать мне чашу с ядом.   Ли Юй услышал чётко — но не удивился, не рассердился. Спокойно поставил чашу на стол. На изящном блюдечке из прозрачного нефрита лежали несколько кусочков жасминового печенья. Он взял одно и поднёс ей:   — Горько?   — Вы же император — разве можете отступиться от слов? Вы согласились — значит, обязаны исполнить. Он не стал отвечать на её слова. Эхуан смотрела, как он берёт печенье и осторожно подносит к её губам — боясь, что лекарство было слишком горьким, хотел, чтобы она съела что-нибудь сладкое. Его лицо было тёплым, заботливым.   Она неожиданно подняла руку, коснулась его щеки:   — Цунцзя…   Он мягко улыбнулся, с нежностью в глазах:   — Ну же, съешь.   Эхуан послушно приоткрыла губы. Он аккуратно положил мягкое, ароматное жасминовое печенье ей в рот. И в этот миг его пальцы коснулись её губ — и на них осталась тёплая, влажная капля… кровь.  Его бледные пальцы окрасились. Он не посмотрел на них. Сосредоточился только на её глазах — в них была улыбка, а в глубине двухцветных зрачков — бездонное отчаяние. Он продолжал держать руку с печеньем, будто всё ещё кормил её, будто всё ещё был тем, кто заботится.   — Эхуан… Эхуан, не надо… — наконец его голос дрогнул, сорвался почти на плач.   Эхуан улыбнулась.   Его пальцы отстранились от её губ. По её подбородку медленно стекала кровь.   Вокруг сияли жемчужины, во дворце Фэнцюэ шёлковые занавеси звенели золотыми колокольчиками, сверху свисали синие шелковые ленты, сплетённые в узоры облаков — всё это было словно роскошный сон, вечный пир, сотканный из шёлка и света.   А в центре — дрожащая фигура в жёлтом, — внезапно схватила блюдо и с яростью швырнула его на пол. На его пальцах — её кровь.   В золотой клетке не удержать ни богов, ни будд.   Кто не выдерживает — возвращается к земле: плоть и кровь, как все люди.   Кто остаётся — превращается в демонов.   А она просто устала.   Хочет домой — туда, во двор дома Чжоу, где ей было семнадцать,   где один аккорд пипы звучал, как целая жизнь.   Она больше не держится.   Люди — из плоти и крови.   И она — тоже была человеком. *** Она хочет домой  Она сняла вуаль — и мир задрожал,   Как шёлк, что рвётся под пальцами тихо.   Глаза её — зеркало, где отразил   Последний рассвет перед вечной тоской. Он кормит её печеньем с жасмином —   Нежность в руках, что дрожат от тоски.   Но пальцы в крови… а она — с улыбкой…   И капля стекает по алой щеке. Во дворце Фэнцюэ — жемчужный свет,   Звенят золотые колокольчики.   А за занавесами — нет   Ни богов, ни будд, ни молитв, ни криков. Он — император в жёлтом одеянье,   Она — тень былой, что не хочет жить.   Он шепчет: «Всё будет, всё вернётся…»   А она хочет… просто домой. Домой — не в чертоги, не в славу, не на трон,   А в тот двор, где в семнадцать лет   Она играла на пипе, скрыв лицо,   А он стоял — и дышал едва. Теперь он — дракон. Она — пепел в руке.   Роскошь — лишь саван на теле страны.   Она не сошла с ума.   Она просто устала быть в этой лжи. И если любовь — это пир в полумгле,   То этот пир — последний.   Она хочет домой.   Домой — в тот миг,   Где любовь была — и не знала о ней. Narinamc *** 她想回家。 她摘下轻纱，世界便轻轻颤抖，   如丝绸在指尖悄然撕裂。   她的眼眸，是映照   永恒忧愁前最后一抹晨曦的明镜。 他喂她吃茉莉花饼——   掌心的温柔，却因悲伤而颤抖。   可指尖染血……而她含笑……   一滴，沿着绯红的脸颊滑落。 凤阙宫中，珠光流转，   金铃轻响，声声入耳。   帷帐之后，却再无   神佛，无祷告，无呐喊。 他是身披明黄龙袍的帝王，   她是不愿再活的旧日之影。   他低语：“一切都会回来，一切都会好起来……”   而她只想要——回家。 不是回到宫殿，不是荣华，不是帝座，   而是十七岁那年的小院：   她掩面轻拨琵琶，   他伫立一旁，呼吸轻如游丝。 如今，他是龙，她却是掌中一捧灰烬。   奢华，不过是覆在国殇之上的寿衣。   她未曾疯癫，   只是厌倦了这无尽的谎言。 若爱是一场半明半暗的盛宴，   那么这场盛宴，已是最后一席。   她想回家。   回到那一刻——   爱尚在，却还不曾知晓它的名字。 *** Одна жемчужина Поздний наряд едва закончен, Глубокий багрянец чуть коснулся губ. Мимолётно мелькнул язык, как драгоценная ягода, Чистая песня — и раскрылся вишнёвый рот. Шёлковый рукав в алых пятнах, Чаша вновь наполняется ароматным вином. На вышитом ложе склонилась, слаба от неги, Жуёт алую нить, смеётся и плюёт её в лицо Тань Лану. Ли Юй