Глава 64. Лесные цветы сбросили весенний алый наряд…
17 августа 2025 г., 16:58
***
Лесные цветы сбросили весенний алый наряд —
Как безрассудно спешат!..
Увы — утром холодный дождь, а к ночи ветер горький.
Слезы, как румяна, смешанные с вином,
Пьянят тоской…
Когда вновь расцветут?
Но жизнь — лишь вечная печаль, как реки — вечный бег на восток.
Ли Юй
***
林花谢了春红，
太匆匆。
无奈朝来寒雨晚来风。
胭脂泪，相留醉，
几时重。
自是人生长恨水长东。
李煜
***
Из уголков губ Эхуан всё сильнее текла кровь. Ли Юй уложил её на ложе и хотел встать, чтобы позвать кого-нибудь, но она крепко схватила его за руку и не отпускала.
— Цунцзя… Ты же обещал… Это и есть моё второе желание…
Ли Юй дрожал всем телом, нежно вытирая кровь с её губ, его голос был хриплым:
— Нет! Я не позволю! — в конце он почти закричал, — Эхуан! Не делай так… Проси у меня чего угодно — всё сделаю, только не это… Прошу тебя, прошу тебя ради меня!
Она слабо приоткрыла рот. Изнутри губы и щёки уже покрылись язвами из-за долгого отравления.
— Ты же теперь император… Cлова императора не могут быть пустыми…
Его глаза, обычно такие спокойные и изысканные, теперь были полны паники и ужаса. Эхуан слабо улыбнулась:
— Всё скоро… кончится…
Ли Юй резко вырвался и вскочил:
— Я не позволю тебе умереть!
Ещё недавно перед всем двором из-за потери сознания императрицей поднялся переполох, воцарилась тишина. Чтобы никто не подслушивал, все посторонние слуги были заранее отосланы. Он бросился к двери звать лекаря, но её рука не отпускала его рукав. В этот миг она рухнула с ложа на пол.
— Цунцзя!
Он услышал звук падения, резко обернулся, опустился на колени и схватил её за руку. Эхуан лежала с распущенными волосами, бледная, как бумага. Чёрная кровь из уголка губ непрерывно стекала на тёмное одеяние с перьями — то самое, в котором он впервые увидел её. Её пальцы судорожно сжимались от яда, она не переставая теребила его жёлтое императорское одеяние:
— Цунцзя… Цунцзя, послушай меня…
Ли Юй в отчаянии обнял её и качал головой:
— Нет! Нет! Нет! — в панике он чувствовал, как руки его пачкаются в её крови. — Лючжу! — закричал он, но она в бессильной агонии оттолкнула его: — Даже сейчас ты не отпускаешь меня! У тебя вообще есть сердце?! Я больше не хочу сидеть в этом дворце и смотреть, как ты говоришь одно, а делаешь другое! Я всё помню! Всё, что ты сделал, я помню! Если ты хоть немного помнишь наши прежние чувства… тогда обещай… отпусти меня…
Голос её сорвался, она горько заплакала, грудь сдавила сильнейшая боль.
Снаружи раздались поспешные шаги — Лючжу услышала шум.
Ли Юй оцепенел, глядя на её отчаяние:
— Эхуан… Я… Я не могу позволить тебе умереть… — он словно ребёнок, у которого отняли последнюю конфету, беспомощно опустился на пол, дрожащим голосом, не зная, что делать с её ненавистью: — Эхуан… Я позову лекаря… Ещё не поздно…
— Ваше Величество? — Лючжу почувствовала неладное и осторожно спросила.
Эхуан вдруг резко закричала:
— Вон! Все вон отсюда!
Лючжу вздохнула снаружи, покачала головой. Увидев такую сцену, она поняла, что разум императрицы затуманен. В этот момент лучше не входить. Она тихо отступила.
Ли Юй снова хотел заговорить, но Эхуан вдруг опрокинула стол рядом с ними. Раздался грохот, чаши разбились, осколки посыпались повсюду. Она схватила один острый осколок:
— Цунцзя, моё решение окончательно. Ты же знаешь мой характер. Даже если сейчас позовёшь лекаря — меня уже не спасти!
У него в голове зашумело, он смотрел на осколок в её руке, слёзы катились по его лицу:
— Эхуан… Я виноват… Я грешен… Зачем ты так мучаешь себя?.. — голос его стал тише, — Я и не думал… что ты ненавидишь меня так сильно…
Его слёзы упали в её кровь. Эхуан подняла руку и стёрла влагу с его уголка глаза:
— Как может плакать император?
Ли Юй крепко обнял её судорожно сжимавшееся тело и горько зарыдал. Эхуан тихо засмеялась:
— Когда ты вручил мне тот музыкальный свиток, ты должен был предвидеть этот день.
Он резко поднял голову:
— Свиток?
— Перестань лгать мне… Тот свиток — подделка. Он может свести с ума… — её рука скользнула с его шеи вниз, — Ты не веришь мне, правда?.. Ты боишься, что кто-то раскроет тайну того дня… между тобой и ним?
Ли Юй с ужасом посмотрел на неё, когда она ослабила хватку:
— Эхуан, откуда у тебя такие мысли?
Тело её стало слабеть, она начала запрокидываться назад. Он подхватил её, удерживая в полусознании. Она смотрела на его слёзы:
— Цунцзя… Ли Цунцзя… Я очень… очень любила Ли Цунцзя…
— Я знаю… Я… — он хотел сказать больше, но она подняла руку и прикрыла ему рот, не давая продолжить. Эхуан улыбнулась с сожалением:
— Ли Цунцзя всю жизнь не говорил о любви. Я думала, что понимаю его сердце, не требуя лишних слов. А теперь понимаю… слово «любовь» произнести так трудно…
Он рыдал в её ладони.
Она говорила только с Ли Цунцзя, а перед этим человеком в жёлтом одеянии она не испытывала безысходности — лишь глубокую усталость.
— Ваше Величество… Я знаю, что вы хотите сказать. Я слишком верила вам, а вы мне — нет. Больше я не могу… не могу больше быть с вами…
Тело Ли Юя окаменело от холода.
— Эхуан… Ты и вправду можешь оставить Ли Цунцзя одного в этом мире?
Она в его объятиях улыбалась, как всегда — ярко, ослепительно, словно феникс, восстающий из пламени, потрясающий своей красотой.
— Ваше Величество… Я не бросаю его. Это он давно… оставил меня одну. «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» я завершила — это был последний подарок от Ли Цунцзя. Сегодня я дополнила и усовершенствовала его — дарю его вам. И ещё одно… то самое третье, о чём я говорила…
Он упрямо продолжал вытирать кровь с её губ. Эхуан настаивала, чтобы он дал обещание.
— Третье… После моей смерти позволь Нюйин войти в дворец. Отдай ей всё, что было моим. Она сказала… что бы ни случилось, она попытается… остаться в твоём сердце.
Ли Юй горько усмехнулся, в глазах его читалась лишь насмешка.
— Эхуан, ты и вправду вечно гордая феникс, такая высокомерная. А ты хоть раз подумала — хочу ли я этого?
Но впервые она была упряма и непреклонна:
— Ты обязан обещать.
Он замолчал. Потом тихо, почти шёпотом, произнёс:
— Хорошо. Я обещаю.
Голос его стал глубоким, как бездна.
Эхуань улыбнулась, но тут же её живот пронзила острая боль — яд достиг печени и желчи. Она резко закашлялась и выплюнула кровь прямо ему на лицо. Он даже не пошевелился, лишь смотрел в её глаза.
— Эхуан… Ты так жестока. Ты заставляешь меня стоять здесь и смотреть, как ты уходишь. Это и есть твоя самая страшная кара для меня?
Каждое слово будто рубило по сердцу. Боль достигла предела — и вдруг разум стал ясен. Ли Юй медленно поднял её и осторожно уложил на ложе. Затем взял шёлковое покрывало и накрыл, как делал сотни раз в ночные часы, с той же нежностью, с которой говорил:
— Я ни о чём не жалею. Пусть ты думаешь обо мне что угодно. Я сказал — я твой муж. Муж — это тот, кто рядом на расстоянии одного шага.
Сдерживаемые слёзы Эхуан хлынули ручьём. Внезапно она резко вцепилась зубами в его запястье — прямо в ту длинную косую рану, отчаянно плача. Её голос, перемешанный с кровью и ядом, срывался:
— Ли Цунцзя! Ли Цунцзя!
Она повторяла это имя снова и снова, как проклятие, как мольбу — мучая его, мучая себя.
Ли Юй не шелохнулся, не отстранился. Он позволял ей кусать эту рану, пока та снова не начала кровоточить. На его лице не было ни боли, ни скорби — только ледяное, почти жестокое спокойствие.
— Я понимаю тебя… Ты слишком устала. Это моя вина.
Эхуань судорожно кивала, будто пытаясь разгрызть ему кость:
— Я устала… Отпусти меня…
«Платформа Фэнхуан… Пока небеса не погаснут, ты будешь принадлежать мне…».
— Ты помнишь, Ли Цунцзя?! Я больше не могу! Эхуан всю жизнь не была такой униженной, никогда не унижалась ни перед кем, не жертвовала собой… Только ради тебя! Только ради тебя! Ли Цунцзя!
Он гладил её волосы:
— Я знаю. Я всё знаю. Ты тоже сердилась, ревновала. Ты не феникс, не пион. Ты — Эхуан Ли Цунцзя. Тот смех, когда ты в семнадцать лет сбросила шёлковую вуаль… Он навсегда останется в моей памяти.
Она больше не могла говорить. Тело становилось лёгким, будто отрывалось от всего, что было вокруг. Эхуан слабо посмотрела на него — всё тот же утончённый мужчина с безупречной улыбкой. Жаль только, что это великолепие — в жёлтых императорских одеждах.
Этот человек когда-то улыбался, держа в десяти пальцах цветы. Он приходил к ней сквозь ночной дождь, раздвигая ветви ив, переступая через ручьи. Если сегодня он уже не может быть тем, кем был, — тогда Эхуан обязательно уйдёт. Такова её натура: она не терпит ни малейшего принижения.
Прославленный в Цзиньлине Ли Чунгуан — только такая женщина, как Эхуан, достойна стоять рядом с ним. Ведь она видит в нём равного. Оба они слишком горды по природе. Многие воспринимают Ли Чунгуана как легенду, но это отношение уже изначально несёт в себе рабскую покорность.
Как он может полюбить того, кто стоит перед ним на коленях?
И потому сегодня Эхуан сама загоняет себя в безвыходное положение, демонстрируя всем своё безумие: да, императрица сошла с ума. Она больше не тот благородный, величественный пион, чья красота некогда покоряла весь город.
«Древняя легенда гласит: императрица У Цзэтянь повелела всем цветам распуститься — и все повиновались, кроме пиона, который осмелился не подчиниться».
Так и она — не может опуститься, не может смириться.
Ли Юй понимал: она довела всё до точки невозврата. Как бы ни сложилось, её решение окончательно.
Он осторожно уложил её, глядя, как её дыхание становится тоньше паутины, как она медленно уходит.
— Эхуан… Сказал ли тебе когда-нибудь Ли Цунцзя, что ты — единственный человек, которого он когда-либо ревновал?
Перед её глазами всё расплылось, она ничего не видела. Но образ их первой встречи — его глаза с двухцветными зрачками, его неземная красота — предстал перед ней с невероятной ясностью. С последними силами Эхуан слабо улыбнулась:
— Я никогда не слышала, чтобы он так говорил…
Ли Юй улыбнулся вместе с ней, аккуратно поправил её растрёпанные волосы, уложил под одеяло. Заметив золотые и нефритовые шпильки в её волосах, он бережно снял их, чтобы ей было удобнее лежать.
— Он был эгоистом. Всю жизнь не говорил о любви. Но сегодня он хочет сказать тебе: помимо любви, в нём была и ревность. И об этом он тоже никогда не говорил.
— Я думала… что такой человек, как он… никогда не узнает, что такое ревность…
— Он сам когда-то так думал. Ревность — чувство, порождённое страхом и ничтожностью. Казалось бы, Ли Цунцзя — человек, которому это слово чуждо. Но и он знает ревность. Он ревнует тебя. Ревнует к твоей смелости, ревнует к тому, что ты, будучи женщиной, оказываешься сильнее и решительнее его. Даже сейчас ты заставляешь его ревновать. Он и сам думал — бросить всё, уйти. Но не может.
Эхуан… Если тебе так мучительно, тогда уходи… Я отпускаю тебя.
Голос его был усталым, будто он вот-вот погрузится в сон. Эхуан шевельнула губами и вдруг прошептала:
— Твои руки… такие холодные…
Ли Юй замер. Только теперь он понял: столько лет — и он так и не смог согреть её. Наоборот, всякий раз, когда он отворачивался, привыкал чувствовать её рядом — её терпение, её тепло.
— Эхуан… Тот свиток… Я правда никогда его толком не читал. Не знаю, как он на тебя подействовал…
На ложе женщина больше не отвечала. Тишина.
Внезапно раздался крик — Лючжу, вскочив, закричала, пытаясь остановить вторую дочь семьи Чжоу. За дверью раздался голос Нюйин — она звала сестру, в голосе слышалась паника.
Наверное, она узнала, что императрица оскорбила императора на пиру, и прибежала в панике. Слуги не стали её задерживать — ведь она родная сестра императрицы, да и недавно император лично разрешил ей свободно входить во дворец.
Лючжу сказала, что состояние императрицы нестабильно, а император сейчас ухаживает за ней — никому входить нельзя. Она и понятия не имела, что творится внутри, и как обычно отчитывала всех, кто пытался нарушить покой.
Нюйин кричала без умолку.
Ли Юй осторожно приподнял лицо Эхуан.
— Я должен был понять… С того момента, как ты сказала «прошу», я должен был понять — ты уже приняла решение. Эхуан… Ты ведь никогда не просила… Такая отчаянная боль… Наверное, невыносима… Тогда… лучше уйти…
Он говорил, будто успокаивая её, будто давая благословение. Все эти бессильные слова — кому они теперь нужны?
Ли Юй улыбнулся. Его глаза с двухцветными зрачками сияли, как у демона. На запястье — изуродованная рана, но даже в этом он оставался прекрасен — настолько, что мог бы покорить весь мир.
Губы Эхуан из-за яда были изранены, плоть обнажилась. Он наклонился и в последний раз нежно поцеловал её. Его пальцы были ледяными.
Но он не сказал слово «люблю».
— Мне так завидно, что ты можешь быть столь беспощадной и использовать такой способ, чтобы наказать меня, — произнёс он спокойно, глядя, как его законная жена медленно умирает от принятого яда.
Он не звал лекаря, ведь она велела ему смотреть, как она уходит. Он ведь дал обещание — три её просьбы он обязательно исполнит.
— Мы вдвоём, как муж и жена, поистине бесценная редкость в этом мире, — вдруг громко рассмеялся Ли Юй, но вскоре не сдержал душевной муки — из его уст хлынула струя алой крови.
«Закрытый дворец Пэнлай, женщина, заточённая на небесной террасе,
В пышных покоях днём спит молча одинокая тень.
Подушка брошена — рассыпаются изумрудные облака волос,
Шёлковое платье источает тонкий, чужой аромат.
Тайно пришёл — звенят жемчужные застёжки,
Пробуждён от серебряного сна за ширмой.
Медленно поворачивается лицо, улыбка сияет,
Взгляды встречаются — безмерна нежность в глазах».
— Помнишь ли ты те строки, написанные в тот год:
«Медленно поворачивается лицо, улыбка сияет, взгляды встречаются — безмерна нежность в глазах»?
Когда-то мы играли вместе — ты на пипе, я на семиструнном цине,
пели песню о южном ветре.
За дверью.
Сердце Нюйин бешено колотилось. С того момента, как она услышала, что её старшая сестра, бредя в безумии, нарушила торжественный праздник, объединявший весь город в едином веселье, в душе у неё зародилось тревожное предчувствие. Сегодня должен был возродиться «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» — день, когда всё достигало пика величия. Но ведь всему, достигшему крайности, суждено обратиться в противоположное: после высшего расцвета неизбежно наступает упадок. «Надеюсь, я просто слишком тревожусь», — думала Нюйин.
Рядом стоявшая Лючжу, пытаясь её успокоить, говорила, что всё в порядке:
— Только что был лекарь, теперь сам император вошёл, чтобы лично попросить императрицу принять лекарство.
Но внутри стояла такая тишина, что становилось не по себе.
Нюйин упрямо отказывалась уходить и осталась ждать снаружи. Гнетущая тишина вокруг заставила и Лючжу почувствовать тревогу. Вдруг она вспомнила странные звуки, доносившиеся из покоев ранее, и сожалела, что не настояла тогда на том, чтобы войти и проверить. А теперь — ни звука, и совершенно непонятно, что происходит.
Она была служанкой Эхуан с детства, и, по правде говоря, сегодня императрица действительно потеряла самообладание. Лючжу понимала, что, когда Эхуан придёт в себя, осознание случившегося станет для неё тяжёлым ударом. Полная тревоги, она то смотрела на Нюйин, то на плотно закрытую деревянную дверь. Наконец, после долгой паузы, она собралась с духом и сделала шаг вперёд.
И в этот самый момент дверь внезапно распахнулась.
Все замерли, затаив дыхание. Перед ними стоял император, вся одежда которого была залита кровью. Холодный ночной ветер с силой ворвался внутрь, развевая его одеяния. Его глаза — с двухцветными зрачками — были глубоки и темнее самой ночи, и в этот миг он казался не человеком, а существом не из этого мира.
На самой вершине башни Юйсяо ещё можно было увидеть мерцающий жемчужный свет, но теперь вся роскошь и пышность будто отошли в далёкое прошлое. Он стоял один посреди ветра, охваченный смятением.
Что же произошло?
Инстинктивно он обернулся, словно ожидая, что она, как всегда, улыбнётся и тихо назовёт его по имени.
Но вместо неё он увидел лишь тёмно-коричневые пятна крови, отражённые в сиянии жемчужин.
Нюйин дрожала всем телом, её голос предательски срывался. Она никогда ещё не видела ничего подобного — в ужасе, забыв обо всём приличии, первой нарушила тишину:
— Зять… С сестрой… что-то случилось?
Её слова будто пробудили слуг по обе стороны. Только теперь они увидели, что император весь в крови. Все пришли в смятение:
— Лекаря! Быстро зовите лекаря!
Ли Юй почувствовал во рту вкус крови, но сдержался.
— Не нужно, — твёрдо сказал он, не допуская, чтобы кто-либо пошевелился.
Нюйин вдруг бросилась к нему:
— Что с сестрой?!
Он посмотрел на неё.
— Разве ты не ждала этого дня? Разве не мечтала, чтобы её больше не было?
Она в ужасе отступила, её зелёное одеяние безвольно поникло, как опавший лист.
— Что с сестрой?! — закричала она снова.
Она бросилась в покои, но Ли Юй приказал остановить её.
— Императрица скончалась от болезни.
Эти слова прозвучали, как гром среди ясного неба. Лючжу вскрикнула и тут же упала в обморок.
Нюйин почувствовала, как ледяной холод разливается по телу. Она смотрела на Ли Юя. Как он может быть таким спокойным?.. Сестра была права… Он совсем не такой, каким она его себе представляла.
Резко рванувшись вперёд, Нюйин ворвалась в покои. На полу валялись осколки разбитой посуды. Эхуан лежала на ложе с закрытыми глазами, укрытая шёлковым покрывалом — казалось, она просто спала.
Столько раз она мечтала: «если бы этой женщины не было, я бы могла быть на её месте — получать восхищённые взгляды, слышать хвалебные речи, быть той, кого все почитают».
«Если бы её не было — может, он бы заметил меня первой?»
Но теперь, глядя на неподвижное тело сестры, Нюйин впервые по-настоящему испытала страх. Не радость. Не облегчение. А страх.
Ли Юй вошёл следом и встал позади неё.
Нюйин медленно приблизилась к сестре. Даже в смерти Эхуан оставалась прекрасной. Лицо спокойно, будто она спит. Но на губах — кровь.
«Она… приняла яд?»
И вдруг Нюйин вспомнила. Рядом лежал разбитый лекарский сосуд. Она резко обернулась к Ли Юю, не веря своим глазам:
— Зять… Что вы ей дали?!
Ли Юй покачал головой и, закрыв дверь, приказал всем выйти:
— Ничего.
— Вы лжёте!
Он по-прежнему был спокоен:
— Она сама спрятала яд. Проглотила лекарство — и яд на губах растворился. Эхуан покончила с собой.
Нюйин не могла смириться:
— Вы знаете, что она мне сказала несколько дней назад? Она сказала, что тот свиток нот может свести её с ума! А вы как раз передали его ей сразу после того, как я вернула вам тот ароматический мешочек! Что вы сделали? Почему вы так боялись её?
Ли Юй впервые потерял самообладание. Он бросился к ней, схватил за плечи:
— Ты видела тот свиток, да? Что в нём было не так?!
Сказав это, он вдруг вспомнил: «свиток нот должен быть у Эхуан». Он резко обернулся, начал искать по покоям — но нашёл только аккуратно переписанный новый свиток: «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», который Эхуан из последних сил довела до совершенства.
Он устало опустился на колени, будто все силы покинули его тело.
— Нюйин… Я… Я смотрел, как твоя сестра уходит. Я мог… мог бы позвать кого-нибудь. Может, она бы и не умерла. Но ты же знаешь её нрав. Даже если бы я спас её сегодня, завтра её болезнь стала бы сильнее, она бы видела, как теряет разум, как позорится перед всем двором… Это причинило бы ей ещё большую боль. Эхуан так горда… Если бы я не отпустил её — она возненавидела бы меня ещё сильнее…
Он смотрел на неё — на её спокойное лицо, на покрывало, будто она просто спит. И ничего не мог поделать.
В этот миг Нюйин впервые увидела настоящего Ли Юя.
Она успокоилась. Теперь она поняла: он и вправду не знал.
— Зять… — она замялась, — сестра… она не была безумна.
Он резко обернулся.
— Она притворялась. Она думала, что вы боитесь, будто она что-то узнала… что вы хотите её устранить. Поэтому… она так долго жила в этом страхе. Так устала…
Ли Юй медленно поднялся, шаг за шагом приближаясь к ней. Его взгляд был таким, что Нюйин почувствовала панику и начала пятиться:
— Зять…
— Скажи это ещё раз.
Нюйин пожалела, что заговорила. Но слова уже сказаны.
— Она не была безумна. Она поняла, что в свитке что-то не так, и потому все эти дни переписывала его с нуля…
— Не это! — закричал он.
— Она не была безумна!
— Она не была безумна!
Слова ударили по нему, как молния. Он резко схватил её за плечи — и вдруг согнулся, изо рта хлынула кровь.
Нюйин закричала. Слуги ворвались в покои, в панике зовя лекаря.
Он думал — передав ей обрывок нот «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов», он сделает её счастливой.
Но в ту ночь, когда вновь прозвучала эта мелодия, он в последний раз услышал звук её пипы.
«Облако волос — как шёлк,
Гребень — словно жемчуг,
Лёгкое платье из тонкого шёлка… лёгкий изгиб чёрных бровей».
Всё же он так и не смог исполнить её заветное желание. Этот «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», не более чем «век процветания» в сердце Эхуан. Она притворялась безумной, сама дописала до конца эту длинную песнь, сожгла отчаяние, которое он ей принёс, и оставила после себя лишь новый, переписанный ею свиток.
Это и есть его расплата.
«Изо дня в день, из ночи в ночь, Ли Цунцзя, слышишь ли ты? Помни: ты искренне хотел исполнить моё желание. А я… я тоже не предала тебя».
Эта ложь, столь прекрасная, словно пышный цветок, оказалась слишком правдоподобной — она обманула даже бег времени.
Кто кого избегал? Кто кого предал?
С того самого момента, как он появился, между нами больше не стало доверия.
В этой жизни — кому ты скажешь слово «люблю»?
В следующей жизни я хочу родиться в бедной семье и выйти замуж за простого человека. Пусть моя судьба будет неприметной, а лицо — лишённым притягательной красоты. Найду себе самого обыкновенного мужчину — такого, чьи руки грубы от работы, а взгляд не затуманен высокими мыслями.
Пусть наша жизнь будет трудна. Пусть каждый день начинается с нужды, а ночи мы проводим под чужими крышами, переходя с места на место. Лишь бы не знать этой горечи, что сейчас разъедает сердце, лишь бы никогда больше не чувствовать на губах металлический привкус ревности.
Он может быть неучем — без талантов, без образования. Пусть не разбирается в музыке, не понимает поэзии, носит поношенную рубаху и стоптанную обувь, а в кармане у него вечно пусто. Пусть будет грубоват в словах и прост в мыслях.
Но когда он возьмёт меня за руку, я хочу чувствовать тепло. Нежное, устойчивое, как сама земля. Чтобы эти ладони, шершавые и тёплые, говорили мне больше, чем любые красивые слова. Чтобы в этом прикосновении была вся та простота и верность, которых мне так не хватало в этой жизни.
И тогда, возможно, я пойму — это и есть счастье.
«Лишь бы руки его были тёплыми».
***
Эпитафия для Эхуан
Ты уходишь, как феникс в огне, без возврата,
Словно танец, что смолк на рассвете.
Шёлк распался — и нет больше звона монет,
Только кровь на губах, как рассветная плата.
Ты смеялась сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь обман,
Но в глазах — только пепел былого.
«Я устала», — шептала, сжимая его,
А он верил, что это — лишь сон, лишь туман.
Обещания — ветер, любовь — как мираж,
Что растает в дворцовых курильнях.
Ты просила тепла, но в его только жилах
Струился мороз, словно вечный пейзаж.
А теперь — пусть в другой, в безымянной судьбе,
Где нет ни венцов, ни опалы,
Ты проснёшься в рассвете, в простой, тёплой хате,
Где руки грубы, но любят тебя.
«Лишь бы руки его были тёплыми» —
Вот и всё, что осталось от счастья.
А дворец — только тень, только звонкая страсть,
Где даже феникс сгорает, как дым.
Narinamc
***
给阿欢的挽歌
你如浴火凤凰，一去不返，
似破晓时分沉寂的舞步。
锦缎散落，再听不见钱币叮咚，
唯唇间鲜血，如黎明支付的代价。
你含泪而笑，穿过痛楚与欺瞒，
眼底只余往事的灰烬。
"我累了"，你低语着攥紧他衣袖，
他却以为这不过是场幻梦。
承诺是风，爱意如蜃楼，
终将消散在宫阙香霭中。
你祈求温暖，可他血脉里流淌的，
只有永冻的寒霜。
愿你来生，在无名的命运里，
没有冠冕，没有贬黜。
于晨光中醒来，在简朴温暖的小屋，
那双手虽粗糙，却将你珍重。
"但求掌心温热"——
这便是幸福最后的残章。
而宫阙只是虚影，只是喧嚣的欲望，
连凤凰也会焚作青烟。
