Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

«Красота, что поражает своей роскошью, легко увядает; нефрит, что стоит целое государство, легко разбивается». В день, когда выносили гроб с телом императрицы Чжаохуэй, до праздника Ци Си оставался ровно месяц. Ли Юй не показывался никому на глаза. Во всём дворце — сплошное белое траурное полотно, скорбь, безмолвие. А он, облачённый в бледно-изумрудное, день за днём стоял на коленях в храме Будды, не выходя наружу. За дверями храма время от времени кто-то тихо подходил, чтобы доложить о ходе ритуала. Внутри — ни звука, ни слова. Не провожать её — он сам знал, что не имеет права ступить вслед.   Наконец он велел передать листок с надгробной речью — пространной, написанной кровью сердца, каждое слово — как порез.   «Вечны небеса и земля, но, увы, люди преходящи.   Когда страсти берут верх, радость и горе сплетаются в узел.   Где живёт чувство — там и обитель скорби;   как только коснёшься дела — тут же приходит боль.   Богатство множится, мир погружается в лень,   радость льётся в чашу, а тревога — в сердце.   Солнце бежит, луна спешит, лето пышно, весна вянет.   Чем дольше живёшь, тем шире тоска,   вновь обретённое тускнеет, а старое — не отпускает.   Тень дня клонится, берег рушится,   мир, как река, течёт, не останавливаясь.   Даже внешние вещи, мимолётные,   ранят сердце тех, кто помнит.   Ложные сны о высокой Башне,   выдумки о берегах Ло-реки,   слова Цюй Юаня — пусты, но и они оплакивают вечное…» Слуги прочли это на стенах города. Небо было ясным, белые траурные знамёна трепетали на ветру, и на три тысячи ли не смолкали погребальные напевы, сливаясь со словами Ли Юя. От императорского дворца в Цзиньлине до места захоронения повсюду расцвели пионы. Сам император лично проверил маршрут, чтобы под колесами её последнего паланкина не осталось ни пяди голой земли. Её благоуханная душа прошла гордо — и пионы склонились, будто в поклоне. И в тот же день, на той же императорской земле, сколько ещё людей вспомнили ту женщину — гордую, словно феникс, парящий в высях, улыбающуюся тихо, держащую его за руку. Казалось, в один миг этот укромный уголок Цзяннани стал настоящим раем на земле. Какая же она была прекрасная… — вздыхали в переулках.   А теперь вместо неё — лишь рыдания у могильного холма. В буддийском храме императорского дворца Ли Юй сидел с закрытыми глазами, погружённый в молчание. Наконец, спустя долгое время, он снял ту самую одежду — небесно-голубую, окрашенную её руками, — и сжёг перед буддийским алтарём. Три дня он не снимал нижнего платья, не выходил наружу. Он упрямо отказался провожать её. В семействе Чжоу тревожились, думали — не совершила ли дочь какого-то проступка. Но вскоре, к их изумлению, несколько дней спустя сам Ли Юй в простом одеянии прибыл в дом Чжоу, без свиты, будто бы просто вышел незаметно погулять, случайно заглянул. Во всём доме Чжоу царило напряжённое молчание. Чжоу Цзунь опустился на колени во дворе, не зная, с какой целью пришёл император. Ли Юй сам подошёл и поднял его. Чжоу Цзунь растерялся, не зная, что сказать, — но вдруг увидел, как император отступил на три шага и, опустившись на колени, возложил перед ним полный поклон. Он, император Цзяннани, пал на колени в доме знати — и все в поместье в ужасе рухнули наземь, словно от землетрясения. Чжоу Цзунь тут же вновь бросился на колени:   — Ваше Величество! Что вы творите! Никак нельзя, никак нельзя! Ли Юй оставался спокоен, голос его был тих и ровен:   — Передо мной — мой тесть. Почему бы мне не поклониться? Видя вокруг множество рук, готовых остановить его, он лишь вздохнул и снова поднялся, помогая подняться и своему тестю:   — Если бы я был простым человеком, давно бы уже поклонился так отцу своей жены. — Его двухцветные зрачки, как всегда, не выдавали ни скорби, ни радости. — Сегодня пусть я буду лишь зятем, а не императором. Но никто не осмеливался действительно обращаться с ним как с простым смертным. Поместье замерло в молчании. Ли Юй лишь слегка махнул рукой — никто не должен следовать за ним. Он один пошёл бродить по саду дома Чжоу. Прошли годы, а тот день первой встречи — как будто вчера. Он помнил, где стоял тогда, помнил тень галереи, из которой едва мог разглядеть угол зала. Он снова встал на то самое место, оглянулся — и увидел лишь только белые поминальные флаги, развевающиеся на ветру. Взгляд его потемнел, сердце сжалось — больше смотреть не мог. Он вернулся туда, где впервые увидел её. Тот же самый день, та же погода, облака плывут, как тогда, но пионы уже отцвели. Сегодняшний Ли Юй — в белом одеянии, с двухцветными зрачками, всё так же загадочен и прекрасен, как и прежде. То же нежное, изысканное лицо, лёгкая улыбка:   — Мои глаза необычны, неужели я напугал вас, госпожа? И вдруг — как острый укол в сердце. Воспоминания нахлынули. День сменял день, но тогда, в этом самом месте, кто-то опустил вуаль и улыбнулся — и он в тот миг поклялся в вечной любви, поклялся помнить до самой смерти. «Эхуан, скажи — жалеешь ли ты?» И вдруг, на этом самом месте, где когда-то зародилась любовь, Ли Юй не выдержал — разрыдался, и из его уст хлынула кровь. Слуги, наблюдавшие издали, в ужасе закричали. Перед самым уходом Ли Юй вдруг обернулся:   — Как это — сегодня не видать второй госпожи?   Чжоу Цзунь на мгновение опешил от вопроса:   — Нюйин — девица своенравная, я приказал ей не покидать покои, дабы не оскорбить священное присутствие.   Ли Юй улыбнулся, глядя на узкую бамбуковую тропинку, ведущую к женским покоям в заднем саду, тихую и прохладную:   — Завтра прикажу доставить вторую госпожу ко двору — пусть дожидается своего времени.   С этими словами он снял с семьи Чжоу все тревоги: избранницей на место императрицы вновь станет дочь этого дома.   Чжоу Цзунь склонился в поклоне, но брови его были сдвинуты. Он провожал императора, тяжело вздохнув. *** Бяньцзин, постоялый двор Цзиньгуань.  Хань Сицзай получил вести из Цзяннани: императрица скончалась, день погребения уже назначен.   Кто-то уже приготовил всё необходимое для подношения при дворе и теперь торопил его. Не успев толком обдумать услышанное, Хань Сицзай уже вышел за порог. Тогда же кто-то тихо, почти шёпотом, доложил ему:   — Сегодня при дворе будет присутствовать Цзинь-ван. Будьте осторожны, господин. Повелитель чрезвычайно к нему благоволит — обидеть его нельзя.   Но Хань Сицзай и не знал, что с первой встречи с Чжао Гуанъи его судьба была уже предрешена. Через месяц Хань Сицзай вернулся в Цзиньлин.   Подойдя к залу Вэйян, он от слуг узнал, что императора там нет:   — С тех пор, как ушла императрица Чжаохуэй, он так… — потупившись, сказала служанка по имени Лючжу, — каждый день запирается в буддийском храме, ни о чём не хочет слышать. Хотя… — она подняла глаза, — он приказал, как только вы вернётесь, немедленно проводить вас к нему в храм.   Хань Сицзай крепче сжал письмо в рукаве и последовал за Лючжу, ища императора. У храма стояла глубокая тишина. Это место ничем не напоминало пышные палаты императорского дворца: деревянный двор, без золота и драгоценных камней. У дверей главного зала — лишь двое слуг, склонивших головы. Лючжу тихонько подошла:   — Передайте Его Величеству: вернулся господин Хань.   Голос её был так тих, будто боялась спугнуть птицу на ветке. Тяжёлые двери из дерева ваньфу бесшумно открылись. За ними мелькнула фигура служанки в простом белом одеянии, и тут же снова исчезла, чтобы вскоре выйти и тихо пригласить Хань Сицзая войти. Подойдя к самому порогу, Хань Сицзай почувствовал, как воздух наполнился запахом благовоний. Он слегка нахмурился, обернулся к Лючжу:   — А как… настроение Его Величества?   Он уже предчувствовал, что Ли Юй, должно быть, погружён в скорбь. В рукаве он крепче сжал письмо, колеблясь. Лючжу чуть подняла глаза, потом лишь покачала головой и жестом пригласила войти. Дверь снова закрылась. Первое, что увидел Хань Сицзай, — полумрак. За густыми чёрными занавесями мерцали огоньки свечей. И лишь жёлтый молитвенный коврик в центре резко выделялся на фоне тьмы. На нём стоял император — в белом одеянии, с распущенными, но аккуратными волосами. Хань Сицзай опустился на колени в десяти шагах позади, совершил поклон. Ли Юй не обернулся, лишь тихо произнёс:   — Встаньте. Его двухцветные глаза медленно открылись. Он снова опустился на колени, трижды поклонился Будде и только после этого встал. В этот миг он пошатнулся от головокружения. Хань Сицзай бросился вперёд:   — Ваше Величество… Ли Юй оставался спокоен. Хань Сицзай знал его нрав, но также знал, насколько глубока была любовь императора к императрице. Что будет после такой утраты — никто не мог предсказать. Но теперь, видя его, он был поражён: Ли Юй оставался внешне невозмутимым, без скорби, без гнева — всё так же изыскан, всё так же отстранён. Он провёл рукой по лбу, посмотрел на Хань Сицзая и слегка покачал головой: мол, всё в порядке.   Но Хань Сицзай понял: он уже много дней, много часов стоял на коленях — так долго, что тело отказывалось слушаться, и встать было непросто. — Ваше Величество, прошу, берегите себя, — начал Хань Сицзай, желая сказать что-то утешительное. Но Ли Юй, уже направляясь к деревянному стулу в углу, лишь слабо махнул рукой:   — Она… исполнила своё последнее желание. Раз решила уйти — значит, отпустила меня. Значит, в этой жизни у меня больше нет привязанностей. Хань Сицзай, не соблюдая больше формальностей, сел рядом с императором.   — Значит, вы говорите… императрица скончалась не от болезни? Ли Юй медленно обернулся. И вдруг — улыбнулся:   — Не от болезни. Я велел ей умереть. Поверишь ли ты, господин Хань? Хань Сицзай кивнул серьёзно:   — Я верю. Ли Юй на мгновение потемнел лицом:   — Почему? У старого советника седые пряди трепетали в воздухе. Его взгляд был полон жалости — такой же, как много лет назад, когда он стоял у павильона Люфэн и вдалеке смотрел на фигуру в небесно-изумрудном одеянии:   — Потому что никто не может стоять рядом с вами. Это — всего лишь пустые мечты. Ли Юй всё ещё улыбался:   — Я настолько бессердечен? Хань Сицзай покачал головой, подошёл к Будде, сложил ладони, взял благовоние и зажёг его:   — Не бессердечны. Просто вы не считаете себя человеком. Поэтому никто и не может быть с вами. — Даже если и возможно, Эхуан — всего лишь обычная женщина. Просто она чересчур горда, — сказал Хань Сицзай. Он поклонился перед образом покойной императрицы.   — Та бледная тень… Вы не считаете себя человеком, — прямо произнёс он. Зрачки Ли Юя стали ещё глубже, словно провалились в себя. Он сидел на стуле, но дыхание сжимало грудь, будто теснила невидимая рука.   — Не считаю себя человеком… Хань Сицзай, ты слишком дерзок, — сказал он, но в конце голос стал тихим, почти шёпотом. За двумя слоями чёрного шелка Хань Сицзай почтительно поклонился, помолчал и снова заговорил:   — Ни скорби, ни радости, жизнь и смерть — всё отдано Небу. Вы считаете себя богом? Бессмертным? Руки Ли Юя слегка задрожали. Он молчал. Хань Сицзай продолжал:   — Я думал, сегодняшний император будет измождён скорбью, погружён в воспоминания о покойной императрице, не в силах выбраться из прошлого. Но вы — настолько сдержанны, настолько хладнокровны. — Он развернулся и медленно подошёл. — Вы слишком трезвы. Вы холоднее даже своего старшего брата. Упоминание Ли Хунцзи застало Ли Юя врасплох. Он резко поднял глаза.   — Старший брат Хунцзи…   Как давно он не произносил это имя так тихо, так спокойно. Сейчас, среди дыма благовоний, имя «Ли Хунцзи» казалось запретным, словно принадлежало иному миру. Всё это — будто из другой жизни. Увидев, что император задет, Хань Сицзай продолжил:   — Ли Хунцзи спал, окутанный своими амбициями, и так и не проснулся. А вы — всегда были трезвы. С того самого момента, как он хотел вас убить… или, может быть, с того самого дня, когда вы впервые назвали его «Старший брат Хунцзи». Если это превратило вас в демона, то, может, лучше было бы, если бы победил тогда именно Ли Хунцзи. Ли Юй сидел на деревянном стуле, ледяной, неподвижный. В июльский зной его бросило в дрожь.   — Кто, по-вашему, победил? — вдруг вскинулся он, вскакивая. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, в порыве движения метнулись ему на лицо. Его двухцветные зрачки, словно глаза феникса, горели в полумраке. — Я завидую ему! Что хорошего в этом дворце — в этой гробнице?! — Он заставил меня жить, будто я уже мёртв! Хань Сицзай отступил на два шага. Не сказал ни слова. Просто смотрел. Ли Юй обессиленно рухнул обратно на стул, ощущая, как тело предаёт его.   — Я боюсь проходить мимо дворца Фэнцюэ. Всюду в императорском городе — музыка, пение, танцы, но там — пустота. Только белые траурные полотнища… — Он глубоко опустил голову, уткнувшись лбом в стол. — Я боюсь. Раньше… раньше, будь то в усадьбе Аньдин или в Восточном дворце, когда мне было страшно, я думал: я могу вернуться к Эхуан. А теперь… мне больше некуда возвращаться. Старый советник тяжело вздохнул, подошёл и положил руку ему на плечо. Под тонкой тканью ощущались острые кости. На белом одеянии расплывались тёмные пятна — слёзы. Голос Хань Сицзая стал тихим, как шелест листьев:   — Вот теперь вы — человек. Человек, который чувствует, плачет, страдает. Только так и бывает в этом мире. Этот ребёнок в небесно-изумрудном — такой прозрачный, что страшно за него. С детства, в этих роскошных, но жестоких залах, он научился пить чай с безмятежным видом, будто ничто не может его ранить. Казалось, весь мир не в силах коснуться его души. Но он защищает себя такой непоколебимой чистотой сердца, что в то же время убивает все надежды других.   «Ли Юй… — мысленно произнёс Хань Сицзай. — Понимаешь ли ты, что самая страшная боль — это когда тебя никогда не ранят?» Ли Юй плакал — открыто, не сдерживаясь. В помещении почти стемнело, а за стенами дворца — целый город в белом пуху от одуванчиков, парящих в воздухе. Тот самый Ли Чунгуан, чья грация и красота некогда покорили весь мир, чей взгляд на улице Хуасин мог повергнуть сердца в трепет, — сегодня заперт в этих тихих покоях, среди пепла и тишины, рыдает, как заблудившийся ребёнок. Напряжение, сжимавшее его душу целый месяц, наконец спало. Он словно упал с облаков на землю, и в голове стало светло. Хань Сицзай сидел рядом с ним долгое время. Когда Ли Юй постепенно пришёл в себя, он слабо приподнялся, опершись на стул. Несколько мгновений колебался — и всё же спросил:   — Господин… вы во время поездки… видели Чжао Куанъиня? Хань Сицзай кивнул. В животе вдруг резко кольнуло. Он слегка нахмурился, но сел рядом с императором.   — Он — безумец… Я давно должен был это понять, — пробормотал Ли Юй, словно говоря сам с собой. Он никогда не думал, что Чжао Куанъинь сможет обмануть его. «Тот человек…» — вспомнил он, что в том музыкальном свитке, что дал ему Чжао Куанъинь, может таиться подвох. Ли Юй интуитивно провёл пальцами по косой ране на запястье. — Он уже угрожал Эхуан в боковом дворе.   «Должен ли я по-прежнему мучиться чувством вины из-за того обещания у башни Шэндинлоу?..» Хань Сицзай смотрел, как в глазах императора вспыхивает ярость. Из рукава он уже достал письмо, но под столом остановил руку.   — Осмелюсь сказать… Чжао Куанъинь каждый день приближается к вашему…   Ли Юй снова стал прежним — спокойным, бесстрастным. Он слушал, но вдруг отвёл взгляд:   — Ныне времена изменились. Он — император, я — должен кланяться. Хань Сицзай сжал письмо в кулаке и резко сунул его обратно в рукав. Лицо его осталось непроницаемым. Ли Юй вспомнил:   — Подарки доставлены вовремя? На приёме ничего не говорили? Хань Сицзай мгновенно вспомнил Цзинь-вана. После того как Чжао Куанъинь лично отдал приказ, его самого тут же перехватили и повели прямо во дворец Цзинь-вана.   Чжао Куанъинь сказал ему кое-что. «Сказать ли об этом? Или молчать?» Хань Сицзай долго смотрел на императора. Тот сидел в белом одеянии, лицо — непроницаемое, в глазах — ни тени чувств, голос — спокойный, будто о погоде:   — Господин? Ли Юй ждал вестей о приёме при дворе, но Хань Сицзай молчал. Его молчание затягивалось. Ли Юй настаивал. Наконец, старый советник заговорил:   — Через три дня на приёме Его Величество наградит северную армию в Цзиньчжоу и Цзиньху, повелит южному государству направить чиновника для сопровождения. Ли Юй кивнул, задумался. И вдруг спросил:   — Больше ничего? Хань Сицзай покачал головой, встал, бросил взгляд на небо за окном:   — Ваше Величество, прошу беречь себя, скорбь не должна подорвать здоровье. Старый слуга откланяется. Он глубоко взглянул на Ли Юя и направился к выходу. Когда он достиг дверей храма, между ними уже лежало несколько слоёв чёрного шелкового занавеса. Вдруг позади раздался голос императора — тихий, без тени дрожи, как всегда ровный:   — Господин Хань… В моём сердце между нами нет ни императора, ни слуги, ни высокого, ни низкого. С детства я и брат Хунцзи считали вас отцом. От этих слов у Хань Сицзая по спине пробежал холод. Он поспешно вышел, уже переступил порог — и вдруг обернулся:   — И я всегда считал вас сыном. Именно поэтому не хочу, чтобы вы были ни человеком, ни бессмертным, чтобы вы всю жизнь блуждали между мирами. С этими словами он тяжело вздохнул и ушёл. Снова повис тяжёлый дым благовоний. Уже давно никто не чувствовал вокруг Ли Юя запаха сандала, который раньше всегда окутывал его, как дыхание. Той же ночью Хань Сицзай внезапно скончался в своём доме. Весть о смерти достигла дворца. Ли Юй был потрясён. Днём он ещё беседовал с ним в храме — спокойно, как всегда. А к ночи от человека остался лишь труп. Он покончил с собой. Ни записки, ни слов прощания. Более того — ещё до поездки на север он разогнал всех певиц из своего дома. Император приказал тайно расследовать смерть. Дело выглядело подозрительно: официально — самоубийство, но судебный лекарь втайне сообщил, что Хань Сицзай перед смертью был отравлен сильным ядом. Ли Юй стоял на коленях перед алтарём. За дверью храма докладывали о том, что яд был в организме давно. Он слушал молча, потом медленно поднялся:   — Уходите. Это дело не должно выйти за пределы дворца. Пусть говорят — министр Хань умер от болезни, вызванной переутомлением и непривычным климатом на севере. Шаги за дверью затихли. Вдруг раздался голос Лючжу:   — Ваше Величество, пора ужинать. Ли Юй не ответил. Медленно поднялся, подошёл к Будде. В свете лампады шрам на его запястье проступил чётко, как старая рана. Пальцы дрожали. Голос дрогнул от гнева:   — Чжао Куанъинь! Кого ещё ты хочешь убить?! Крик прозвучал так резко, что Лючжу за дверью в ужасе отпрянула и упала на колени:   — Ваше Величество! Никто не осмеливался войти. Ли Юй понял: Чжао Куанъинь заставил Хань Сицзая что-то сделать — и убил его. Ярость сжала сердце. Он резко ударил рукой — и все масляные светильники, один за другим, опрокинулись. Огонь вспыхнул, охватил шелковые занавеси. В мгновение ока пламя взметнулось к потолку. Лючжу закричала. Но голос Ли Юя был ледяным:   — Кто посмеет войти — тот и его девять поколений будут уничтожены! Он стоял в белом одеянии посреди огня, как призрак:   — Чжао Куанъинь… Ты хочешь только моей смерти. Зачем же так мучиться?   За дверью собралась толпа слуг с ведрами воды. Но он не пускал никого. Вдруг сквозь дым и огонь мелькнул яркий цвет — и не колеблясь, кто-то распахнул дверь и ворвался в храм. Чёрный дым клубился, огонь плясал по стенам. Ли Юй, увидев вошедшего, уже открыл рот, чтобы закричать — и вдруг замер. — Нюйин? Что ты здесь делаешь? Перед ним стояла девушка в изумрудно-зелёном одеянии. Лицо её было твёрдым, решительным.   — Этот вопрос должна задать я вам, Ваше Величество. Что вы здесь делаете? Ли Юй оцепенел. Потом резко выкрикнул:   — Вон отсюда! — Нет, — ответила она. — Не уйду. Он прищурился, и вдруг — засмеялся:   — Я хочу умереть. А ты? Ты тоже хочешь? Она кивнула. Без страха. Без колебаний. Перед ней — худая фигура в белом одеянии, лицо, измождённое днями скорби. Нюйин сделала шаг вперёд:   — Сестра спросила меня. Я сказала — я буду с вами, как бы ни было. Даже если вы — тот, кто убил её. Даже если вы страшнее, чем я когда-либо могла представить. Огонь взметнулся к балкам. Ли Юй вдруг громко рассмеялся:   — Считаешь, ты сможешь быть со мной? Нюйин! Если бы не слова твоей сестры, ты бы мне даже не была интересна! Он пытался выгнать её, говорил резко, грубо — но она не двигалась с места. В святилище густел дым, оба закашлялись, глаза слезились. И вдруг он замер. Перед ним — улыбающаяся девушка четырнадцати лет. В эту секунду её черты на мгновение стали похожи на Эхуан. Или, может быть, совсем не похожи? Если бы сейчас здесь была Эхуан — она бы не закашлялась, не вбежала в огонь. Она бы молча стояла за дверью, потом распахнула её и гордо взглянула на него сквозь пламя. Эхуан не была женщиной, способной на жалость или покорность. Как и он сам, который мог спокойно смотреть, как она умирает, — так и она, с той же гордостью, смотрела бы, как он сгорает здесь дотла. Любовь. После смерти Ли Юя она покончит с собой, чтобы последовать за ним. Но сейчас перед ним — Нюйин. Она опустила себя. Она готова идти с ним в безумие. Они — совершенно разные. А Нюйин как раз и любит его безумие. Именно такой Ли Юй кажется ей по-настоящему живым — как будто его можно разрушить. — Ты знаешь, почему между мной и твоей сестрой возникла пропасть? — спросил он. Она покачала головой. — Ты знаешь, что я когда-то сделал? — Она снова покачала головой. — Ты знаешь, что за годы нашей с твоей сестрой супружеской жизни я ни разу, даже перед её смертью, не сказал ей слово «люблю»? — Она молча покачала головой. Жизнь — пустыня, безмолвная и пустая. Сам он ещё слишком молод, чтобы говорить о просветлении. Ли Юй горько усмехнулся:   — Тогда зачем ты здесь стоишь? — Я хочу попробовать остаться в вашем сердце. В её глазах не было детской наивности — только решимость, такая острая, что Ли Юй замолчал.   «Эхуан сказала: отдать ей всё, что у меня было. Я не могу позволить, чтобы она сгорела здесь». Они стояли, застыв, — целую вечность. И вдруг Ли Юй протянул к ней руку:   — Пойдём. Выходим. Нюйин оцепенела, потом медленно сомкнула пальцы в его ладони. Холод его кожи был ледяным, почти неестественным. Дым давил, жар плавил воздух, но его ладонь оставалась холодной — такой холодной, что в ней чувствовалась уже не просто боль, а отчаяние.   Отчаяние, ещё большее, чем смерть в огне. Она шла, как в тумане, держась за его руку. Впервые так близко к нему.   — Как мне согреть тебя? — прошептала она, уже у самой двери храма. Ли Юй, как всегда, изящный, безукоризненный, слегка повернулся к ней, улыбнулся — той самой улыбкой, что покоряла сердца:   — Только смерть. Нюйин рванула руку — но он сжал её с такой силой, будто приковал. Его двухцветные зрачки вспыхнули, как огонь, поглощая всё в ней. За их спинами столы падали, дерево трещало, пламя ревело.   — Зять… — дрожащим голосом прошептала она. Он оставался прекрасен — до жестокости, до зависти.   — Тс-с… Когда я впервые тебя увидел, ты бегала вокруг своей сестры, как маленький шарик… — Он потянул её за собой, делая шаг наружу.   Все, кто стоял во дворе, в один миг упали на колени, выдохнув от облегчения. Сразу же повалили люди с ведрами — тушить огонь. Но Ли Юй, будто ничего не происходило, продолжал говорить, не выпуская её руки:   — Тогда ты была пухленькой малышкой… А теперь тебе уже четырнадцать… Он медленно склонился к ней. Нюйин в ужасе вглядывалась в его лицо — бледное, будто выточенное из нефрита, проступающее сквозь дым и пепел, но всё такое же безупречное, словно у небожителя. Его глаза с двухцветными зрачками расширялись перед ней, заполняя всё поле зрения, и в их глубине она видела дрожащее отражение себя. И вдруг — поцелуй. Мир замер. Ни звука. Перед глазами всего двора император поцеловал Нюйин. Когда он отпустил её, она пошатнулась, отступила на два шага, дрожа всем телом. Ли Юй остался спокоен. Увидев, что пепел и искра коснулись её волос, он аккуратно смахнул пыль с её виска. Потом, не поворачиваясь, отдал приказ:   — Назначить благоприятный день для церемонии возведения новой императрицы.  С этими словами он сжал запястье — как будто оно вновь заныло. Медленно, шаг за шагом, он пошёл прочь. Вокруг сияли дворцовые залы, нефритовые светильники, жемчужные своды. Когда-то кто-то с такими бровями, как у него, сходил с ума ради этих тонких запястий. А теперь он знает: всё это — лезвия. Один день безумия — и вечность, проведённая в борьбе с течением.   «Чжао Куанъинь… чего ты ещё хочешь?»  Он уходил — в белом одеянии, колыхавшемся на ветру. Звёзды молчали. Луна не светила. «Вы все так легко отпустили меня. А она — остаётся, чтобы терпеть эту муку со мной.   Тогда пусть будет так». Хань Сицзай ещё не похоронен. Назначен день захоронения. В рабочих покоях, где он покончил с собой, до сих пор горит лампа. На столе — пепел. Это остатки сожжённого им письма. Все знают: южное государство должно направить посланца, чтобы наградить северную армию в Цзиньху.   Но никто не знает: в том письме Чжао Куанъинь собственноручно написал, что лично прибудет в лагерь, и пригласил Ли Юя на встречу. Хань Сицзай сжёг письмо. Не доложил. Ли Юй приказал канцлеру Фэн Яньлу отправиться с пятью тысячами лянов золота, восемьюдесятью тысячами лянов серебра и по тысяче голов скота — овец и быков — для награждения армии северной Сун в Цзиньху. ** Пепел письма  Белое одеяние в ночи,   Огонь в храме догорает.   Ты не плакал — ты сгораешь,   А мир смотрит и молчит. Она пришла сквозь дым и страх,   Не как сестра, не как дитя —   Как тень, что хочет быть живой,   Как пламя — не погаснуть. Ты спросил: «Почему ты здесь?»  Она ответила: «Хочу быть с тобой».  Ты не сказал «люблю» — ты поцеловал,   Как будто в этом — последний долг. Хань Сицзай сжёг письмо,   Чтобы ты не пошёл на смерть.   Но ты и так уже мёртв —   С тех пор, как она ушла. Ты — император без трона,   Поэт без песен, муж без клятв.   Ты держишь чужую руку,   А в сердце — только пепел. Они все отпустили тебя:   Сестра — в смерти, брат — в мечтах,   Учитель — в пламени, друг — во лжи.   Лишь эта девочка в зелёном   Говорит: «Я останусь» —   И ты веришь.   Или притворяешься, что веришь. Золото и скот отправлены,   Письмо сожжено,   А он всё равно придёт.   Цзяннань падёт —   Не от меча,   А от тишины,   С которой ты смотришь,   Как мир рушится. Ты стоишь в белом,   Ветер шепчет: «Ты был прекрасен».  Но прекрасное — хрупко,   Как город из нефрита. Narinamc *** 信之烬 白衣染夜色，   庙堂火将熄。   你未落泪——你在燃烧，   而世界沉默注视。   她穿过硝烟与恐惧而来，   非姊非妹，亦非孩童——   如渴望生命的幽影，   似不肯熄灭的焰。   你问："为何在此？"   她答："想与你同行"。   未言"爱"——你以吻封缄，   仿佛这是最后的赎罪。   韩熙载焚信，   为阻你赴死。   可你早已死去——   自她离去那日始。   你是无冕的君王，   失声的歌者，背誓的夫君。   握着陌生人的手，   心底唯余灰烬。   他们都放开了你：   阿姊赴黄泉，义兄入幻梦，   恩师葬火海，故交陷谎言。   唯这绿衣少女说：   "我不走"——   于是你信了。   或假装相信。   金银牲畜皆遣散，   书信化飞灰，   可他终将到来。   江南会陷落——   非因刀剑，   因你静观崩塌时，   那震耳欲聋的沉默。   你白衣而立，   风喃："你曾何等耀眼"。   然美好皆易碎，   如琢玉之城。