Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Этой ночью Цзиньлин окутался тоской.   Тонкий месяц в дымке, небо просторно и холодно,   А Млечный Путь, как и праздник Ци Си, — от века к веку остаётся свидетелем чужой любви. В ночь Ци Си, в день рождения императора, придворные приготовили тысячи полотен шёлка, золотые и нефритовые украшения, чтобы устроить пышное торжество. Но Ли Юй запретил всё. Он по-прежнему оставался в буддийском храме, не выходя наружу. Во дворце были отменены все празднования — день прошёл, будто и не был праздником. Только в улочках и переулках города люди не могли сдержать волнения: тайно продолжали традицию Ци Си, зажигая фонарики и пуская их по реке Циньхуай. В тот самый миг, когда Чжао Куанъинь на северном берегу взмахнул мечом, будто рассекая пространство, Ли Юй стоял один у окна храма. Ночной ветер развевал его волосы. В белом одеянии он инстинктивно поглаживал шрам на запястье. Боль давно прошла, но след так и не исчез — как будто врезался в плоть воспоминанием. Вдали на горизонте вспыхнули разноцветные фейерверки — наверное, их запускали на берегу. Ли Юй не ведал, что, пока он смотрел на них с южного берега, кто-то также взирал на них с северного. Они когда-то смотрели на одно и то же облачко. Изумрудный фонарик, покрытый пылью, колыхался на волнах, и, в конце концов, погрузился в воду. В эту ночь Млечный путь сиял особенно ярко, но вдруг сгустились тучи. День, когда на небесах, по преданию, влюблённые встречаются на сорочьем мосту, стал для него днём начала испытаний в этом мире. Ли Юй улыбнулся — как и Чжао Куанъинь, он вспомнил свои слова. Когда-то он хотел выпить яд ради Ли Хунцзи, чтобы снять с него бремя. Если бы тогда он действительно умер, сегодня Чжао Куанъинь, возможно, возжёг бы перед его портретом благовония. Что ж, это было бы неплохо. По крайней мере, в сердце Чжао Куанъиня остался бы лишь его нетленный образ былого величия, что не даст растечься и исчезнуть душе, ставшей дождём. *** Примечание: 场雨魂魄 (yì chǎng yǔ húnpò) дословно: душа под затяжным дождём. Состояние, когда вся внутренняя суть человека сводится к этому одному чувству — печали, одиночества, очищения, которое ассоциируется с дождём. *** «Холодная река Млечного Пути расстилается между нами. Я — здесь, ты — там». Когда на берегу реки Цзиньчжоу человек поднял меч, поклявшись завоевать Цзяннань, Ли Юй протянул руку и закрыл окно. Тяжёлые чёрные занавеси в храме мгновенно погрузились во тьму. Пространство стало ещё более мрачным. Он медленно прошёл сквозь ряды шелковых пологов. Снаружи раздался тихий голос придворной дамы: — Ваше Величество, госпожа Нюйин просит аудиенции. Ли Юй опустился на жёлтую подушку для молитв, строго запретив входить. Тишина затянулась. И лишь спустя долгое время он проронил:  — Передайте указ: пусть назначат церемонию посвящения новой императрицы на день Праздника середины осени. Снаружи Нюйин тихо произнесла: — Ваше Величество... Но он лишь ответил: — Уходи. Снова воцарилась мёртвая тишина. Долго стоя на коленях, он уже не знал, сколько времени прошло. Ли Юй поднялся, расправил рукава и вернулся к столу в углу. Сел, налил себе чашу чая. На столе стояла сломанная пипа, накрытая нотами. Это были ноты «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов», оставленные ему Эхуан. Больше никто не имел права прикасаться к этому инструменту. — Сегодня... Ци Си, — вздохнул Ли Юй, кончик пальца коснулся резного золотого бутона пипы в виде пиона. — Раньше, в этот день, мы с тобой расстилали шелковые ткани во Дворце Аньдин-гуна, будто мост из сорок. Интересно, сегодня на небе действительно появился мост из птиц, перекинутый через звёзды?  Он долго держал ладонь на холодном нефрите, и вдруг вздрогнул, горько усмехнувшись: — Эхуан, смотри… Я и камень-то не могу согреть. Он ясно помнил её последние слова. Ни прощания, ни надежды на будущую жизнь. Ни любви, ни ненависти. В последний момент она лишь констатировала неизбежное: — Твои руки холодные. Такие холодные, что невозможно удержать. А она была фениксом, рождённым в пламени, — и даже её огонь не смог согреть его душу. Он взял пипу, котору она оставила, и осторожно провёл пальцами по струнам. В тот день, когда Эхуан впервые исполнила «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», её музыка потрясла небеса и землю. Ли Юй запомнил её с первого раза, и теперь, закрыв глаза, он воспроизводил мелодию — то быструю, то медленную, иногда прерываясь. Храм был тихим и уединённым. По ночам здесь, кроме света свечей, ничего не было. Да и сам он с рождения страдал от холода в теле, а в последнее время из-за тяжёлой душевной боли у него появилась рвота с кровью. Седьмого числа седьмого лунного месяца, в Цзяннани, Ли Юй дрожал от холода. В глубинах дворца не было никого. Под его пальцами «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов» превратился в мелодию скорби. Его глаза с двухцветными зрачками были спокойны, но на его губах выступила кровь. Не выдержал. Он перестал играть, сам вытер кровь рукой, выпил тёплый чай, чтобы сдержать внутреннее кровотечение. Когда привкус крови в горле стал невыносимым, Ли Юй вдруг засмеялся — громко и беззаботно, будто говоря в пустоту, в тёмные шелковые занавеси: — Если бы я сейчас умер здесь, наверное, никто бы и не узнал… Какая ирония. Ведь кто-то говорил, что он — легендарный Ли Чунгуан? Но зачем умирать? На его плечах лежит слишком много чужих надежд.   Одна струна Ли Хунцзи, один танец с красным рукавом, одна мелодия «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов» от Эхуан, вся жизнь, полная ожиданий отца, и ещё… А ещё он сказал — «три тысячи ли земли Цзяннани».   Всё это он должен был отдать — глоток за глотком глотая кровь, платя жизнью. Ли Юй с усилием подавил подступающую к горлу дрожь, постепенно успокаиваясь. Обеими руками он крепко сжимал чашу с чаем, пытаясь ухватиться за то единственное, что давало хоть какое-то тепло. Сегодня ведь Ци Си — день его рождения. В тот день, когда Чжао Куанъинь вернулся в Бяньцзин, он получил из Цзяннани официальный свиток с докладом: восьмого месяца пятнадцатого числа, в Праздник середины осени, состоится церемония посвящения новой императрицы. Держа в руках это холодное, окончательное решение Ли Юя, он вошёл во дворец. Вместо гнева на его лице осталась лишь усмешка. Он швырнул официальный свиток на стол и, не оборачиваясь, отдал указ: — Также восьмого месяца пятнадцатого числа. В тот самый день, когда люди говорят о полной луне и воссоединении семьи, провозгласить Ван Юньцзе императрицей. «Так вот ты какой, Ли Цунцзя. Раньше я и не видел в тебе такой решимости. Снова и снова отвергаешь меня, не приходишь в Северную Сун, и вдобавок торопишься назначить новую императрицу? Превосходный финал». «Тогда и ты не вини меня за жестокость». Чжао Куанъинь призвал Цзинь-вана ко двору, собрал приближённых советников, и все вместе начали обсуждать дела Цзяннани. Все тут же поняли волю императора. Баланс сил стал очевиден. Как только равновесие нарушится, нельзя будет допустить, чтобы Цзяннань оставалась в стороне.  Тем временем… Во дворце Цзинь-вана Чжао Гуанъи получил от Цзинчжоу тайное послание. Раскрыв слой за слоем масляной бумаги, он обнаружил внутри бумажный фонарик, разбухший от воды. Его верный советник Ван Фу стоял рядом. Увидев предмет, он слегка нахмурился: — Ваша светлость, это что…? Вы столько дней ждали — и вот, всего лишь фонарик, ничем не примечательный? Чжао Гуанъи усмехнулся — усмешка была глубокой, многозначительной. Он бережно взял фонарик и поднёс к свету, внимательно его рассматривая. — Ты можешь сказать, что это за вещь? Ван Фу склонил голову: — Похоже, это просто один из тех цветных фонариков, которые пускают по реке в праздник Ци Си. Наверное, попал в воду во время праздника. Чжао Гуанъи кивнул: — Именно. — Фонарик? Ваша светлость ждали столько дней — и в ответ получили всего лишь фонарик? Чжао Гуанъи задержал взгляд на тёмном пятне чернил, растекшемся по бумаге. В его голосе появилось едва уловимое удовольствие: — Посмотри сюда. Даже после того как фонарик пролежал в воде, следы чернил и кое-какие иероглифы всё ещё различимы. Что здесь написано? Ван Фу поспешно наклонился, вглядываясь. Вдруг его лицо изменилось. — Ли… Ли Цунцзя? — Тс-с. Теперь уже нельзя так его называть. Ван Фу тут же замолчал, но тут же нахмурился: — Но на фонарике действительно написано прежнее имя правителя Цзяннани. Что это значит? Чжао Гуанъи посмотрел на него, глаза его были остры, как лезвие: — Значит… кто же тот человек, кто сегодня ещё смеет так прямо написать его имя, не боясь последствий? Ван Фу не нашёлся что ответить. Наконец, дрожащим шёпотом произнёс: — Этот фонарик… принадлежит самому Императору? — Вот поэтому я и ждал. Я хотел посмотреть, зачем он сам поедет в Цзинчжоу. И вот — действительно, это из-за Ли Цунцзя. — Но Хань Сицзай… оказался неблагодарным. Вернувшись в Цзяннань, он покончил с собой. Казалось бы, он должен был доложить Императору правду и сам прибыть в Цзинчжоу. Чжао Гуанъи выпустил фонарик из пальцев. Тот упал на стол. — Я держал Хань Сицзая три дня. Заставил его выпить яд, чтобы он вернулся в Цзяннань и передал ложное указание от меня. Тогда Ли Юй не поехал бы в Цзинчжоу награждать наши войска, и император наверняка разгневался бы. Как только это дело было бы завершено, я велел бы дать ему противоядие. Но он, вернувшись, покончил с собой. Чжао Гуанъи замолчал, затем продолжил: — Похоже, он был верен до конца. Но дело не в моём давлении. У Хань Сицзая были свои причины. Он умер, чтобы доказать свою верность. И чтобы сказать мне: «я умер не потому, что боялся». Ван Фу покачал головой: — Этот Хань Сицзай — настоящий безумец. Чжао Гуанъи вдруг поднял глаза и пристально оглядел Ван Фу: — У каждого своя судьба. Разве у тебя самого нет своих убеждений? Он сделал паузу. — Поступок Хань Сицзая заставил меня начать уважать его. Ван Фу промолчал. — Смерть моего покровителя, военного министра, до сих пор не отомщена. Ван Фу не забудет этого до конца жизни. Он когда-то служил в поместье Ван Жао, и тот оказал ему великую милость.   Когда же Чжао Куанъинь, после переворота в Чэньцяо и долгих междоусобиц, взошёл на престол, бывший слуга перешёл под покровительство Цзинь-вана.   При дворе все понимали: между Императором и Цзинь-ваном скрывалось нечто большее, чем видимое согласие.   А когда Цзинь-ван стал собирать вокруг себя уцелевших сторонников Ван Жао, он и вовсе заявил открыто:   «Чжао Куанъинь повинен в смерти Ван Жао».   Чжао Гуанъи вдруг снова рассмеялся: — Не беспокойся, Ван Фу. Если бы не помощь того самого военного министра, я бы до сих пор оставался в заточении на юге. Дело Ван Жао — дело времени. Просто нужно немного подождать. И Чжао Гуанъи, и Ван Фу прекрасно понимали: у Цзинь-вана свои цели. Ван Фу же преследует лишь месть. Просто у каждого свои цели — союз временный, основанный на взаимной выгоде. Чжао Гуанъи посмотрел на фонарик: — На этом фонарике — почерк Императора. Я его узнаю. Раз фонарик дошёл до дворца Цзинь-вана, значит, тот, кому он предназначался, так его и не получил. Следовательно… Император не добился своего. Ван Фу согласно кивнул: — Ваша светлость совершенно правы. Чжао Гуанъи взглянул на небо — уже перевалило за полдень. — Если я не ошибаюсь, скоро должен прийти указ о вызове меня ко двору. Не успел он договорить, как снаружи библиотеки поспешно вбежал слуга: — Его Величество Император срочно вызывает Цзинь-вана во дворец для тайного совета! Чжао Гуанъи кивнул, отпуская его жестом руки. Ван Фу улыбнулся и, поклонившись, вышел. На пороге Чжао Гуанъи вдруг оглянулся на стол — там лежал тот самый фонарик. Изумрудный бумажный фонарик, изначально, видимо, не слишком чистый, а теперь ещё и покрытый пылью. Какой знакомый цвет… цвет, достойный самых сокровенных воспоминаний.   В памяти внезапно всплыл образ: та ночь у подножия платформы Фэнхуан, чей-то силуэт — изящный, неповторимый. Тонкая рука поднимается, чтобы откинуть прядь волос за плечо. Лишь профиль, освещённый тусклым светом одинокого фонаря в пустынной горной глуши — и всё равно невозможно не заметить эту безмерную, неземную грацию.   Одного этого силуэта хватило бы, чтобы навсегда отпечататься в сердце. Чжао Гуанъи вдруг задумался: а каково же лицо того, чей образ так долго живёт в памяти? Наверное, понятно, почему Император до сих пор настаивает на поездке в Цзинчжоу. Он повернулся, взял свечу и зажёг огонь. Пальцы слегка дрогнули, когда он поднёс к пламени изумрудный фонарик. Бумага, пропитанная водой, потом высохшая, стала хрупкой. Огонь быстро лизнул край, и вскоре фонарик вспыхнул целиком. На руке мужчины слегка качнулся деревянный браслет. У Императора его уже нет. Чжао Гуанъи холодно смотрел, как три иероглифа — «Ли Цунцзя» — пожирает пламя, превращая в пепел. Он медленно выдохнул: — Вес этого фонарика — тяжелее двух браслетов. Так что... не суди меня. «Глупый мальчик, не сердись на меня. Это не я нарушил клятву — это он первым отвернулся. В тот день, перед смертью, ты отдал мне браслет. А я столько лет был Чжао Гуанъи — разве это не честность? Теперь на моей руке остался лишь один. Прости, если я тоже начал чувствовать по-своему». «Кто я такой — Чжао Гуанъи?.. Наконец-то я тоже позволю себе быть собой». Фонарик догорел. Чжао Гуанъи резко развернулся и ушёл. По дороге во дворец он услышал новость: восьмого месяца пятнадцатого числа  состоится посвящение в императрицы Ван Юньцзе. Чжао Гуаньи резко натянул поводья. Днями он боялся этого момента — и вот, брат всё-таки не пощадил Юньцзе. Старая рана в желудке резко сжалась. Чжао Гуанъи прижал руку к животу, стараясь сохранить самообладание. Тот удар, полученный в ночь переворота в Чэньцяо… он тогда слишком рискованно прикрывал брата. Рана не была смертельной, но с тех пор периодически напоминала о себе, мешая то спать, то есть.  Чжао Гуанъи мрачно нахмурился.   «Всё это лишь оправдания. Если фонарик не дошёл до того, кому предназначался, ты просто передаёшь его другому?!» «Ты мучаешь её — клянусь, я заставлю тебя пожалеть». В ту ночь во дворце Бяньцзина не гасли огни. Никто не понимал, зачем Император, едва вернувшись из Цзинчжоу, проявил решимость, граничащую с безрассудством... и двинул войска прямиком на Цзяннань. Его прежняя сдержанность исчезла без следа — теперь покорение южных земель стало лишь вопросом времени.   Когда забрезжил рассвет, советники разошлись. Остались только Цзинь-ван и Император — для тайного разговора. — Гуанъи, ты действительно настаиваешь на таком риске? Они были одни. Чжао Гуанъи сел рядом с братом и кивнул: — Я провёл в Цзяннани более десяти лет. Династия Ли, три поколения — они, может, и не были великими правителями, но пользовались любовью народа. Если вы пойдёте туда силой, это вызовет недовольство. Нужно ослабить их изнутри, чтобы победа была лёгкой. Говорят, правитель Цзяннани в последнее время погружён в сутры и буддийские обряды. Это — мой шанс. Я знаю юг, знаю обычаи, знаю монастыри — это моё преимущество. Да и задание слишком деликатное — доверить его нельзя никому другому. Чжао Куанъинь несколько раз переспросил, взвешивая, но в конце концов кивнул: — Хорошо. Когда ты готов отправиться? Чжао Гуанъи вдруг сжал живот, лицо исказилось от боли. Он с трудом сдержался: — После… после церемонии вашей свадьбы, восьмого месяца пятнадцатого числа. Тогда и отправлюсь. Слова давались ему с усилием — ясно, что рана снова обострилась. Чжао Куанъинь тут же вскочил: — Гуанъи! Почему ты не сказал, что рана не зажила? В прошлый раз я приказал лекарю идти в твой дворец, а ты не пустил! — Со мной всё в порядке. Чжао Куанъинь вздохнул. Видя, что брат всё ещё сжимает живот, он почувствовал вину. Повернулся, налил ему тёплый чай. Подумав, вспомнил, что ночь прошла в напряжённых военных советах, и спросил: — Как с едой? Что-нибудь ел? — Пока только мягкую пищу. Лекарь сказал — избегать холодной и жёсткой еды, тогда будет всё порядке. Чжао Куанъинь вышел и велел подать тёплую кашу, особо указав — постную. Император никогда не любил изысканных блюд, приём пищи для него всегда был простым, без роскоши. Поэтому слуги принесли всего лишь миску простой каши с османтусом. *** Примечание переводчика.  桂花粥 (guìhuā zhōu) — жидкая каша с османтусом. Обычно готовили из риса, разваренного до полной мягкости с добавлением цветков османтуса. Османтус (лат. Osmānthus) — род вечнозелёных лиственных цветковых растений семейства Маслиновые, включающий около 36 видов. Большинство из них произрастают в Восточной Азии. Цветки османтуса имеют приятный и насыщенный аромат, напоминающий апельсиновый цвет или персики. *** Каша была сварена до нежной гладкости. Покои тут же наполнились тёплым ароматом. У обоих братьев лица немного расслабились. Чжао Гуанъи слегка улыбнулся: — Вам незачем так беспокоиться, старший брат. Но Чжао Куанъинь был в отличном настроении. Держа миску, он смотрел на мрачное от боли лицо Чжао Гуанъи и вдруг увидел в нём того самого мальчишку, каким он был в детстве. — Помнишь, как раньше, когда ты болел, лежал с недовольным лицом и всё звал старшего брата? Улыбка Чжао Гуанъи на мгновение стала натянутой, но он быстро восстановил спокойствие: — Да… Раньше я был слишком беспомощен… Чжао Куанъинь поднёс миску ближе: — Больно ещё? Выпей горячей каши — она согреет желудок. Чжао Гуанъи ясно видел тревогу в глазах брата. Долгое время он молчал, потом глубоко вздохнул и медленно покачал головой: — Уже намного лучше. Чжао Куанъинь взял ложку, аккуратно зачерпнул кашу и, слегка подув, как будто это было делом привычным, небрежно продолжил: — У нас на заднем дворе дома тоже рос османтус. Каша, которую матушка варила, была невероятно вкусной. Я часто вспоминаю её, куда бы ни шла моя дорога. Он произнёс это так непринуждённо — и просто поднёс ложку к губам Чжао Гуанъи. Тот на мгновение замер. Аромат рисовой каши, лёгкий дух цветов османтуса в воздухе — всё было так тепло, так безмятежно, что он вдруг ощутил себя частью этого мгновения. После великого разлива, после того, как воды поглотили всё на своём пути, он и забыл, что бывает человеческая доброта. А теперь старший брат, с мягким взглядом и расслабленными бровями, смотрел на него по-настоящему заботливо.   Он открыл рот и принял кашу. Теперь этот бывший мальчишка, игравший с мечами во дворе, — Император, истинный сын Неба. Но он всё так же кормит младшего брата ложечка за ложечкой. И Чжао Гуанъи спокойно принимает эту заботу. — Я помню, — сказал он, — каша матушки действительно была вкуснее. Дворцовая, хоть и изысканна, не сравнится с домашним вкусом. Рука Чжао Куанъиня на мгновение замерла. Потом он снова зачерпнул кашу и поднёс к губам брата: — Теперь легче? Чжао Гуанъи улыбнулся и кивнул. Когда каша была съедена, Чжао Гуанъи почувствовал лёгкую тоску — будто не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Но слова нужно было сказать: — Старший брат… А Ван Юньцзе… Как она поживает? Я помню, что раньше у неё были сомнения, она не хотела этого брака. Сейчас — посвящение… Простите, что говорю прямо, но разве это не слишком сурово? Чжао Куанъинь поставил миску на стол, но ответил не сразу. — Решение принято. Чжао Гуанъи ещё чувствовал во рту тёплый привкус османтуса. Вспомнив её слёзы, он собрался с мыслями: — Старший брат, барышня Юньцзе однажды пришла в буддийский храм и попросила меня рассказать сутры. У неё есть связь с буддизмом. Будда милосерден. Если её сердце всё ещё полно тревог, не позволите ли вы мне навестить её? Если она страдает — я постараюсь утешить. Чжао Куанъинь согласился. Через мгновение добавил: — На самом деле, я тоже переживаю. Лучше, если ты её навестишь. Когда он снова увидел Юньцзе, отметил, что она похудела. Весть о посвящении она уже знала — глаза её опухли, хотя и были тщательно прикрыты. Увидев Цзинь-вана, она склонилась в поклоне. Он жестом остановил её: — Юньцзе, мы давно не виделись. А ты всё такая же… Он внимательно посмотрел на неё. Её черты остались прежними — мягкие, нежные. — Почему каждый раз, когда я тебя вижу, ты выглядишь такой грустной? Служанка Линъэр, как всегда, не сдержалась: — Госпожа плакала всю ночь… — Линъэр, выйди. Служанка замолчала и ушла. Чжао Гуанъи остался один на один с Юньцзе. Он не знал, что сказать. Они молча смотрели друг на друга. Первой заговорила она: — Ваша светлость пришли… по велению Императора? — Я пришёл по своей воле. Я знал, что ты не можешь смириться. Юньцзе покачала головой: — Смириться или нет — не имеет значения. Не стоит смеяться надо мной. Она только что привела себя в порядок. Длинные волосы были просто собраны в высокую причёску, которую украшала только деревянная шпилька, в простом платье она казалась ещё более хрупкой. — Должно быть, жизнь во дворце не так уж и легка, — тихо сказал он, садясь и горько вздыхая. Но Юньцзе оказалась спокойнее, чем он ожидал. Она взглянула в зеркало, оценивая своё бледное лицо: — Да, я плакала. Матушка сделала мне выговор. А потом… я кое-что поняла. — Что сказала твоя матушка? — У Императора тоже есть свои причины. Отец был военным министром — за годы службы нажил врагов. Это естественно. Если мы останемся за пределами дворца — мы не будем в безопасности. А я — дочь погибшего чиновника из прежней династии. Как я могу долго оставаться одна? Только так он может защитить меня и мою матушку.  Чжао Гуанъи улыбнулся — но в глубине его глаз что-то изменилось. — Значит, ты поняла все выгоды и недостатки — и сделала выбор? Она долго смотрела на него. Потом вдруг сказала: — Он изменился. А я и не думала, что и вы, Ваша светлость, станете не таким, как раньше. Дворец… и впрямь меняет людей. Чжао Гуанъи уже собрался ответить, как вдруг снаружи раздался голос Линъэр: — Ваша светлость, госпожа Ван пришла повидать госпожу Юньцзе! Юньцзе удивилась. «Матушка в последнее время чувствовала себя всё хуже, да и приходила совсем недавно — что могло случиться теперь?» Чжао Гуанъи встал и велел впустить её.  Госпожа Ван вошла. Её лицо было желтоватым, как воск, видно было, что она еле держится на ногах — пальцы дрожали. Увидев Чжао Гуанъи, она на мгновение замялась, затем склонилась в поклоне. Он тут же остановил её жестом: — Приходил ли к вам императорский лекарь? — Болезнь давняя, дни мои, наверное, сочтены. Не хочу беспокоить Его Величество и Вашу светлость… Её вежливые слова, казалось бы, обычными, но потом она вдруг посмотрела прямо на Юньцзе: — Я просто хочу хоть на день дольше побыть с этой девочкой. Восьмого месяца пятнадцатого числа — её счастливый день. Осталось чуть больше месяца… Лишь бы дожить до тех пор — и сердце будет спокойно. Говоря, она с трудом сдерживала горечь, и вдруг закашлялась. Чжао Гуанъи бросил на неё беглый взгляд — в его глазах мелькнула тень. Он попытался сменить тему, но госпожа Ван не отрывала взгляда от дочери, и каждое её слово кружилось вокруг предстоящей свадьбы.  — Такая высокая милость… Его Величество так добр, помнит старые чувства… Ведь… Она говорила с усилием, голос её дрожал. Линъэр поспешно поддержала её, бросив взгляд на Чжао Гуанъи. Тот стоял в центре покоев, будто не слыша, погружённый в свои мысли. Госпожа Ван вынуждена была продолжать, держась за стол: — Ведь… между Его Величеством и Юньцзе когда-то была глубокая привязанность… — Болезнь госпожи Ван не терпит сквозняков, — прервал Чжао Гуанъи. — Вижу, что с Юньцзе всё в порядке. А вот ваше здоровье вызывает большее беспокойство. Линъэр, проводите госпожу Ван отдохнуть. Я доложу Императору и прикажу, чтобы лекарь приходил каждый день. Госпожа Ван замолчала. Её потрескавшиеся губы шевельнулись, будто хотели что-то сказать, но она лишь бросила долгий взгляд на дочь и, опираясь на служанку, медленно вышла. Чжао Гуанъи улыбнулся: — Юньцзе, твоя матушка по-настоящему изводит себя ради тебя. Юньцзе смутилась: — Матушка просто боится, что нас, мать с дочерью, будут обижать… Не судите её строго, Ваша светлость. Она невольно взглянула на Чжао Гуанъи. Его положение теперь было столь высоко — а на руке он всё так же носил тот самый старый деревянный браслет. В утреннем свете она вдруг снова заметила на нём трещину. — Это… тот самый браслет, который я когда-то повредила. Чжао Гуанъи не ответил. Он взглянул в окно — день уже вступил в свои права. Повернувшись к двери, он произнёс: — Мне пора идти. — Юньцзе… Она молча ждала, что он скажет дальше. Но вдруг он развернулся и медленно пошёл к ней. — Раз уж ты знаешь свою судьбу — больше не плачь. Она кивнула. Но чем ближе он подходил, тем сильнее она смущалась и инстинктивно сделала шаг назад. Чжао Гуанъи улыбнулся. — Восьмого месяца пятнадцатого числа… Луна будет полной. И вдруг поднял руку — снял с её волос деревянную шпильку. Самая простая, без узоров, без украшений. Волосы Юньцзе мягко рассыпались по плечам. — Ваша светлость? — Через месяц ты станешь императрицей. Такие шпильки тебе больше не подойдут. Отдай её мне. Впервые в его голосе прозвучала неоспоримая уверенность. Его лицо, обычно мягкое, без резких черт, как у Чжао Куанъиня, вдруг стало острым, как лезвие. Юньцзе смотрела, как он выходит, сжимая в руке шпильку. И вдруг, когда он уже был у двери, она впервые за всё время окликнула его: — Чжао Гуанъи. Он шёл, не оборачиваясь. По лицу медленно расползлась улыбка. Шаги не замедлились. Впервые она назвала его по имени. Не «Ваша светлость». Не «господин». Но Чжао Гуанъи уже не мог остановиться. Да и, в сущности, это имя и не принадлежало только ему. Кто-то когда-то говорил:   «Тот, кто полон любовных желаний, не видит Пути. Подобно чистой воде, в которой помешали рукой: когда все соберутся вокруг, никто не увидит в ней своего отражения. Люди, чьи сердца переполнены желаниями, становятся мутными — потому и не видят Пути. Вы, шраманы, должны оставить желания. Когда желания и скверна исчезнут, Путь откроется». *** Седьмое седьмого Один под луной дымной Нанкин,   Где звёзды, как слёзы, — не стереть.   Мост из сорок — лишь мираж в пустоте,   А сердце разбито, чтоб не болеть. Ты в храме, в белом, с пипой в руках,   С огнём в глазах и льдом в жилах.   Танец радужных шелков — во прах,   И кровь на губах — как шёпот в устах. Ты помнишь: «Твои руки — холодны».   Феникс сгорел, но не смог согреть.   А ныне ты — пленник мечты,   Где каждое слово — путь к смерти. На севере — меч, и луна полна,   Там свадьба, как глас войны, близка.   Фонарик в реке — не дойдёт до дна,   Но пламя в душе не погасит враг. Ты пишешь на бумаге — «Ли Цунцзя»,   Но имя горит, как проклятье в ночи.   Кто помнит тебя? Только тень, не царя,   А мальчика с шрамом на тонкой руке. А он — с браслетом, что помнит былой клятвы,   Смотрит в пламя и шепчет: «Прости».   Не я начал, но конец — мой.   И боль — не твоя, а моя. Один фонарик — и тысячи судеб,   Один вздох — и разбиты миры.   Кто виноват? Кто был прав? Кто был сильней?   Но луна не ответит, и шёпот — в тиши. Ты кормишь брата кашей с османтусом —   Тепло домашнее в сердце храня.   Но каждый глоток — как предательство,   Ведь завтра пойдёшь убивать меня. А девочка с шпилькой в волосах   Плачет, но знает: «Так надо».   И в этот момент — ни побед, ни грехов,   Лишь осень, что шепчет: «Когда же конец?» Narinamc *** Послесловие: «Три тысячи ли земли Цзяннани —   Не в налогах, а в слезах измеряй.   Тот, кто любил — платил жизнью.   Тот, кто правил — терял покой.   А Путь — не в отречении,   А в том, чтобы помнить,   И всё равно идти». *** 七月初七  金陵一夜笼愁烟，   星如泪点不许干。   鹊桥空作云中幻，   心碎方能不复寒。   君在禅房白衣立，   琴在手，火在眸，寒在骨。   霓裳羽衣成尘土，   唇上血，如低语，入幽谷。   犹记那年她说：   “君手何其冷。”   凤凰焚身终不暖，   今朝困梦，字字通冥。   北国剑起月正圆，   婚诏如战鼓催边。   河上青灯沉未灭，   心中火，敌难熄，夜难眠。   君书旧名“李从嘉”，   墨迹如咒烧长夜。   谁人尚记君颜色？   唯余残影，少年腕上伤痕裂。   彼亦执镯，忆旧日盟言，   对火低语：“非我负君。”   非我始，终局却由我承，   痛非你受，痛在吾身。   一盏灯，系千家命，   一叹息，碎万里情。   谁对？谁错？谁强谁赢？   明月无言，寂寂唯余风声。   君喂兄食桂花粥，   家味藏心暖未苏。   每咽一口皆背叛，   明日便去，杀我如屠。   少女青簪垂鬓旁，   泪落却道：“理应当。”   此时无胜，亦无罪愆，   唯有秋声，轻问：何时终？   *** 跋曰： “三千余里江南地，   不在赋税，在泪痕。   爱者以命偿，   王者失安宁。   道不在出离，   而在铭记之后，   仍肯前行。”