Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Императрица Ван получила титул и поселилась в дворце Цзычэнь. На следующий день.   Цзинь-ван, сославшись на болезнь, подал прошение об отставке. Всем при дворе, в столице и в провинциях империи было известно, что в день военного переворота в Чэньцяо он, прикрывая своего старшего брата-императора, получил стрелу в живот и проявил выдающуюся доблесть. Поэтому все полагали, что, вероятно, старая рана вновь дала о себе знать. Вслед за этим к поместью Цзинь-вана потянулись многочисленные посланцы с самыми разнообразными редкими лекарствами и снадобьями для восстановления здоровья — ведь всем было ясно, что император особенно благоволит своему младшему брату по крови, и пренебрегать им ни в коем случае нельзя.   Однако же Чжао Гуанъи тайно принял монашеский постриг и, переодевшись в монашеское одеяние, отправился на юг. На момент отъезда Чжао Куанъинь всё же не сдержался:   — Не обязательно идти на такое, лишь чтобы заполучить крошечный уголок Цзяннани, — сказал он, приподняв брови. Взгляд его скользнул по бритой голове брата — и вдруг в глазах мелькнула тень улыбки. — Все эти годы ты оставался цел, а теперь вдруг решил стать чистым, как новорождённый. Чжао Гуанъи улыбнулся:   — Я ведь не по-настоящему принял обеты. Просто притворяюсь. Через несколько месяцев всё можно будет вернуть, как было.   Он надел монашеские одежды, взглянул в бронзовое зеркало — перед ним стоял человек с мягкими, спокойными чертами лица, выглядевший настолько праведно, что внушал полное доверие.   — Старший брат, я сделаю всё возможное. К моменту, когда в Бяньцзине пойдёт снег, у меня уже будет результат. Чжао Куанъинь на мгновение замер:   — «Когда пойдёт снег…» — повторил он. Когда-то он обещал показать ему, как падает снег. Теперь эти слова казались лишь безумной мечтой. Снег, дождь, весенние цветы — всё это не более чем штрихи на бумаге, пустая игра слов. — В этот раз всё иначе, — продолжил он. — Меня не будет рядом. Ты должен быть особенно осторожен во всём. Чжао Гуанъи кивнул:   — Старший брат, не беспокойтесь. Полагая, что старший брат всё ещё тревожится из-за его раны, он добавил успокаивающе:   — Монахи питаются лишь простой постной пищей, так что рана не обострится. За воротами дворца уже давно ждали тайно подготовленные повозка и кони — всё было готово, чтобы вывезти Чжао Гуанъи из города. В облике странствующего монаха он поклонился, собираясь проститься. Но вдруг Чжао Куанъинь резко схватил его за руку:   — Гуанъи. Он обернулся. Перед ним стоял старший брат — чёткий профиль, решительный взгляд, всё ещё полный силы, но в его жестах чувствовалась неуверенность, будто он замер на грани сказанного. Такого сдержанного, колеблющегося Чжао Куанъиня он ещё не видел. — Старший брат, есть ещё приказ? — Нет… Просто запомни… — Чжао Куанъинь глубоко вдохнул. — Если вдруг в Цзяннани что-то пойдёт не так, передай Ли Цунцзя: «В боковом дворе  — одна жизнь в обмен на другую». Пусть отпустит тебя обратно.  — В боковом дворе? — Не спрашивай. Просто запомни эти слова. — Да, старший брат. После того как Чжао Гуанъи вышел, Чжао Куанъинь опёрся на подоконник и долго молчал. Когда-то в боковом дворе он спас жизнь шестому принцу. Если Гуанъи действительно попадёт в беду — упоминание этого места заставит Ли Цунцзя остановиться. Он слишком хорошо знал, что для Ли Цунцзя важно. Даже если бы тот узнал, что Гуанъи — его родной младший брат, вряд ли бы стал действовать жестоко. Он… Чжао Куанъинь и сам не знал, как быть с Ли Цунцзя. Тот, как дым дождливой весны, висел где-то между близостью и недостижимостью — в вечном сне. Закрыв глаза, Чжао Куанъинь всегда видел его. Но стоило проснуться и попытаться дотянуться — всё растворялось в холодной отстранённости. Он уже дважды прощал: и на платформе Фэнхуан, и в башне Шэндинлоу. Но в третий раз простить невозможно. «Если ты действительно отпустил — зачем же являешься мне каждую ночь?» «Простить тебя?» — думал он. — «А кто простит меня?» «Пусть же ты увидишь — Чжао Куанъинь и вправду сошёл с ума». «Каким должен стать этот мир, чтобы ты, наконец, сошёл с небес и ступил в пыль— в мир смертных, в круг страданий? Ли Цунцзя, Ли Юй — кто бы ты ни был, Чжао Куанъинь ждёт тебя. Ждёт, когда ты придёшь… и спасёшь его от самого себя». Чжао Гуанъи весь путь проделал подобно странствующему монаху. Добравшись до берега реки Цзян, он уже оказался на землях Цзяннани. У берега покачивалась деревянная лодка. В ней стоял человек в простых одеждах, задумчиво глядя на бурлящую воду. Чжао Гуанъи улыбнулся и ступил на лодку. Мужчина слегка обернулся — сначала с удивлением, потом уже собрался поклониться, но Чжао Гуанъи качнул головой:   — Бедный монах просит у мирянина лодку, чтобы переправиться через реку. Человек в простых одеждах поспешно закивал: сейчас, сейчас переправит. Чжао Гуанъи сложил ладони:   — Благодарю, мирянин. — …Как так? — всё ещё недоумевал тот, развязывая верёвку и оглядываясь на монаха.   Но Чжао Гуанъи молчал. Только спустя долгое время тихо спросил:   — Как обстоят дела в последнее время? — Карта уже готова, — ответил тот. Чжао Гуанъи кивнул — как будто услышал всё, что нужно. Больше ни слова не было сказано. Когда лодка достигла южного берега Цзян и причалила к пристани Цзяннани, гребец, увидев, как монах ступает на землю, уже собирался что-то спросить, но Чжао Гуанъи обернулся первым:   — Бедный монах направляется в город. Человек в простых одеждах замер, а потом кивнул — словно давая клятву. Монах повернулся и пошёл к Цзиньлину. Вдалеке на горе Фэнхуан уже облетела листва, пейзаж выглядел увядшим.   — Когда на северном берегу Цзян облетят все хризантемы, — сказал он, — тогда ты и отправишься навстречу своему предназначению. Он всё видел ясно: в рукаве лодочника всё это время была спрятана вещь жёлто-золотого цвета — цвета императорской власти. Лодка вновь повернула к северному берегу. Человек в простых одеждах крепко сжимал предмет в рукаве и смотрел в сторону Цзиньлина. Прав он или нет — уже невозможно разобрать. Мстит ли он за ту ночную грозу или пытается доказать самому себе что-то — неважно. Он дал обещание. И должен его выполнить. Вступив в Цзиньлин, Чжао Гуанъи снял деревянный браслет с руки, спрятал его в рукав и тщательно оглядел себя — не осталось ли следов прошлой жизни. Убедившись, что всё в порядке, он вновь ступил на землю Цзяннани. Недалеко возвышался храм Аньдун. Он поднял голову — сердце сжалось от чувств, которые невозможно выразить словами. Вновь увидеть этот дымный храм, где когда-то вился ладан, — означало пережить слишком многое. Сколько событий, сколько поворотов судьбы остались между ними — всё это давило на грудь, не находя выхода. Он вернулся сюда из личных интересов. Возможно, если бы прошло больше времени, он уже забыл бы, как пахнет этот воздух, как звучит шёпот ветра в храмовых соснах. Чем дальше человек уходит от себя, тем больше он отдаляется от своей первоначальной цели. А он с самого начала никогда не был человеком, способным на покой. Иначе, может, и прожил бы до конца дней в этом храме, в тишине, под дождём Цзяннани — и это тоже была бы доля счастья. Держа в руках чётки, Чжао Гуанъи вдыхал воздух Цзяннани. Каждая частица его тела расслабилась. На мгновение он закрыл глаза — и снова увидел тот день: проливной дождь, а в храме — вечный свет, который ни ветер, ни буря не могли погасить. Он прожил здесь более десяти лет. Сделав шаг в сторону храма, он уже собирался подойти ближе — просто взглянуть издали. Но вовремя остановился. Этот путь — пока ещё закрыт. В городе повсюду объявили набор монахов. Каждому, кто примет обеты и уйдёт в монастырь, обещали две золотые монеты. Вскоре повсюду начали строить храмы и народ спешил туда, перешёптываясь: — После свадьбы Император вдруг вознамерился посвятить себя буддизму… По-моему, это всё из-за смерти императрицы Чжаохуэй. Слишком уж сильно он её потерю переживает, — сказал торговец, перебирая шкатулку с помадой и украшениями. Женщина, только что выставившая на прилавок благовония, отмахнулась:   — Если бы дело было только в этом, зачем так спешить с назначением новой императрицы? В делах императорской семьи ничего не понять. Другие покачали головами, но тут же заметили новые товары:   — Сейчас ведь в храмы все толпами спешат — повезло же тебе, бабушка, с торговлей-то! На улице Хуасин все только и говорили об этом. Чжао Гуанъи, стоя в толпе, тихо усмехнулся. В душе он подумал:   «Какой ещё «император»? Самодержец в изгнании, а всё равно держится за императорские ритуалы. Если бы не мой старший брат… Ну да ладно». Вдруг толпа замерла: по улице шёл монах. Вид у него — будто обычный монах, но в каждом движении чувствовалась недоступная простому люду величавость. Он носил цзяша, однако вышитые золотом края одеяния выдавали его происхождение.  *** Примечание переводчика.  Цзяша (袈裟, jiāshā) — это монашеская одежда в буддизме.   Происходит от санскритского kāṣāya — «окрашенная ткань». Китайская цзяша сшита из лоскутков ткани — символизирует отречение от мира, бедность, отказ от красоты.  Во времена династии Тан китайские буддийские монахи обычно носили серовато-чёрные одеяния, и в разговорной речи их даже называли Цзыи (緇衣), то есть «те, кто носит чёрные одеяния». Форма напоминает поля, разделённые на участки — отсылка к земле 田tián, смирению. Золотая вышивка на цзяша — крайне нетипична для настоящего монаха. Разве что у тех, кто имел высокий сан, но и это было редкостью. В поздние эпохи (например, в династии Цин) у императорских наставников-лам могли быть украшенные цзяша, но даже тогда — золото было строго ограничено, использовалось как нить в ткани, а не как вышивка. При династиях Тан или Сун — такое почти невозможно. *** Во дворах и на террасах обычных домов ещё виднелись отголоски Праздника середины осени: алые и золотые гирлянды, не снятые с деревьев после торжеств, колыхались на ветру. Люди же, не глядя на эти мирские украшения, ринулись в храмы, будто спасаясь от самой жизни. Как же это смешно. Он на мгновение замедлил шаг. «Ли Юй делает это намеренно», — подумал Чжао Гуанъи. «То же самое празднество, с той же роскошью — будто хочет показать моему брату: «Я всё ещё здесь. Я не сломлен». Торговцы продолжали болтать. Улица Хуасин кипела, незаметно наступил полдень. Но монах не стал искать храм, чтобы поселиться. Вместо этого он направился сквозь шумную толпу прямо в ближайший административный центр уезда.  В храме Аньдун прозвучал вечерний колокол. Раздался тихий голос:   — Ваше Величество, трапеза подана. Ли Юй открыл глаза. Внутри храма было темно, невозможно было понять, день сейчас или вечер. Он и не заметил, как прошёл ещё один день. Встав, он открыл дверь и увидел, что снаружи его ждёт Лючжу. За ней, опустив голову, стояла Цзинчань. — Лючжу… — Ли Юй посмотрел на неё. Лицо её выглядело лучше, чем в последние дни, но усталость и скорбь всё ещё читались в глазах. Она с детства шла за Эхуан, а теперь, после её смерти, осталась с ним одна. Она молчала, но горечь в её сердце не исчезала. Он хотел сказать что-то утешительное, но понимал: в нынешние дни любые слова — пустая вода.   — Поправилась? Лючжу хорошо знала нрав Ли Юя. Она лишь кивнула, глядя в его глаза с двухцветными зрачками:   — Лючжу уже почти здорова. Ваше Величество, не стоит тревожиться. Она опустила взгляд и увидела, как он инстинктивно растирает запястье со шрамом. В вечерних сумерках рука его казалась слишком худой, до боли хрупкой. Лючжу вздохнула. Она знала — бесполезно говорить, он всё равно не послушает. Но всё же тихо произнесла:   — Ваше Величество, берегите себя. В эти дни, когда меня не было, некому было напоминать Вам о еде. Не забывайте есть. Ли Юй улыбнулся:   — Лючжу… Я знал, что, как только ты вернёшься, сразу начнёшь говорить об этом. Он уже собирался двинуться вперёд, как вдруг увидел, что Пяопэн спешит к нему. Заметив Лючжу — сегодня она впервые вышла из покоев — он слегка расслабился. — Что случилось? — спросил Ли Юй, бросив взгляд на небо.   Но Лючжу заговорила первой, слегка упрекая:   — Опять ты такой нетерпеливый. Разве нельзя подождать хоть немного?   Она беспокоилась о здоровье Ли Юя и не хотела, чтобы его ужин вновь задержали из-за какой-нибудь пустяковой причины. Пяопэн бросил взгляд на Цзиньчань, стоявшую в стороне с опущенной головой, молчаливую. Немного помедлив, он снова посмотрел на императора:   — Ваше Величество… Снаружи храма было необычайно тихо. Ли Юй окинул взглядом двор — кроме двух приближённых служанок, вокруг никого не было.   — Говори, — сказал он. Пяопэн шагнул вперёд и доложил:   — В Цзиньлине появился странствующий монах. Он утверждает, что обладает подлинным отголоском эпохи Великой Тан…   — Подожди, — внезапно оборвал его Ли Юй.   Лючжу удивлённо вздрогнула, собираясь что-то сказать, но он, одетый в белое, лишь слегка качнул рукой:   — Лючжу, иди в павильон Фэнцюэ и жди меня там. Подайте ужин в покои новой императрицы. Лючжу не могла ослушаться — только кивнула и отступила. Цзинчань последовала за ней. Когда они миновали угол храма, Цзинчань тайком подняла глаза на Ли Юя. В ночном свете его белые одежды делали его силуэт особенно хрупким и одиноким. Впереди Лючжу окликнула её, чтобы передать приказ о подаче ужина. Цзинчань поспешно побежала, отвечая, но в душе её уже роились мысли. Цзинчань знала: Лючжу — не такая, как другие придворные. Она служила Ли Юю и Эхуан с самых юных лет. Теперь Ли Юй — император, а Лючжу всё так же остаётся простой служанкой, без чинов и почестей. Но сегодня он сам спросил о её здоровье. В его взгляде мелькнуло раскаяние.  Он искренен даже с теми, кто стоит ниже него. «Кто-то обладает отголоском Золотого века...» — фраза не была закончена, но Цзинчань услышала ясно. Спеша по дворцовым переходам, она думала: «То, что должно прийти — придёт».  Когда все ушли, перед храмом остались только Ли Юй и Пяопэн, стоявший у ступеней.   — Повтори, — тихо сказал император. — Есть монах, который утверждает, что у него — остатки подлинной партитуры  «Нишан Юйи» — «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов». Он желает преподнести его Вашему Величеству. Ли Юй нахмурился:   — Кто в Цзяннани не знает, что на башне Юйсяо императрица Чжаохуэй вновь исполнила «Нишан Юйи»? Разве такие городские слухи достойны доклада? Пяопэн вздохнул:   — Но монах утверждает, то что исполняла императрица Чжаохуэй, — не настоящий танец. Он хочет преподнести подлинную партитуру нот и просит Ваше Величество его оценить. Говорит: «Если я лгу — пусть Император распорядится моей судьбой по своей воле». Ли Юй молчал. Долгое время он стоял неподвижно. Потом тихо сказал:   — Он монах… А по законам буддизма — монах не может лгать.   Завтра пусть его приведут ко мне. Но об этом никому ни слова.  Он слишком хорошо знал Чжао Куанъиня. Тот — лжец.   А значит… может ли быть, что подлинная партитура нот до сих пор существует? Он горько усмехнулся.   Но даже если бы он получил его сегодня — кому он его покажет? Он думал, что, возможно, это обрадует её. Хоть немного снимет с него груз вины.   Но неужели эта мысль уже сама по себе — не эгоизм? И за всё это время он так и не понял — чего она хотела.   Кроме этих нот, он не мог вспомнить ничего, что бы доставило ей радость. А она…   Она всегда помнила его вкусы, его привычки.   Ради него ела дымчатые лепёшки,   ради него носила оттенок «небесной воды»,   ради него зажигала пурпурный сандал, ради него просила:   «Вернись на платформу Фэнхуан. Посмотри на закат».  Ли Юй тихо закрыл дверь храма и медленно пошёл к павильону Фэнцюэ. Подойдя к павильону, он увидел: жемчужный свет погас, во всех больших покоях императрицы — холодная пустота. Ночью здесь почти не было людей. Ли Юй обернулся — посмотрел на Лючжу и других служанок, идущих сзади. Его взгляд остановился на Цзинчань. Сегодня она была в розовато-бежевом платье, ловка и живо двигалась — очень напоминала Нюйин.  — Цзинчань, — сказал он, — отныне ты будешь служить при императрице. Заботься о ней. Лючжу хотела что-то сказать:   — Ваше Величество… Он понял её. По уставу, именно она должна была служить новой императрице.   Но сердце её было ещё с Эхуан. Потеря сестры была для неё невыносима.   Если он заставит её служить ей сейчас — она снова заболеет. Тихо, почти шёпотом, он добавил:   — Лючжу… останься со мной. — Слушаюсь, — ответила она.  В уголке её глаза блеснула слеза, но ресницы дрогнули — и влага исчезла, не оставив следа. Как же хорошо она понимала его: всю тяжесть, что давила ему на плечи, и эту тихую, почти невысказанную заботу, с которой он оберегал её.   Собрав дыхание в кулак, она мягко коснулась его рукава и повела в передний зал.   Нюйин сидела в павильоне.  Сквозь резные ставни пробивались лучи заката, играя на золотых нитях её фениксовой короны. Она казалась хрупкой — будто фарфоровая кукла, забытая среди дворцовых реликвий. Подбородок покоился на ладони, а взгляд утонул где-то за горизонтом. Когда дверь распахнулась и свита вошла в покои, она вскочила так резко, что нефритовые подвески на поясе зазвенели, и поклонилась ниже, чем требовал этикет.   Редкость. Император, покинувший храм уединения, пришёл разделить трапезу с императрицей.   Ли Юй ступал бесшумно, его белые одежды сливались с туманом, поднимающимся от озера — больше отшельник, чем владыка.   Она уже не помнила, когда в последний раз видела его в изумрудных шелках, украшенных горами и реками. А после смерти сестры… утренние приёмы стали пропускаться чаще, чем проводиться. Даже жёлтый шёлк с узорами дракона, цвет власти, теперь пылился в сундуках.   Казалось, сама его душа отреклась от трона.   Осталась лишь бледная, как тень, фигура. Свет от жемчужных стен многократно усиливал её очертания, делая ещё более зловещей. Казалось, перед ней — не человек, а дух, вышедший из мира демонов. Рука Нюйин невольно задрожала. Она потянулась к кувшину с вином, чтобы налить ему, но вдруг почувствовала, как сверху накрывает её ладонь — холодная, как лёд, холоднее самого драгоценного нектара. Она вздрогнула. Кувшин уже начал падать, но он поймал его одним движением. — В эти дни я соблюдаю пост, — сказал Ли Юй, беря сосуд. — Пить вино мне нельзя. Он спокойно занял почётное место во главе стола. Голос его, как всегда, был ровным, без тени волнения. Нюйин кивнула и отпустила кувшин. Его руки были чрезвычайно худыми, но движения — изысканными, как у каллиграфа. В её памяти Ли Юй всегда был таким: удивительный, ослепительный, неповторимый. Но теперь в нём появилась усталость — не от болезни, а глубокая, безымянная, как будто он носил в себе груз, который невозможно снять. — Ты будто чего-то боишься, — сказал он. Нюйин молча покачала головой. — Я помню, как ты однажды сорвала ветку цветущего дерева. Прежняя Нюйин совсем не была такой, как сейчас. Она посмотрела на стол — перед ними стояла простая, почти монашеская еда, явно приготовленная по его вкусу. — Времена изменились, — тихо ответила она. — И вы, Ваше Величество, тоже не тот, что раньше. Она была женщиной более резкой и яркой, чем Эхуан, — несмотря на юный возраст, духом не уступала никому. Ли Юй улыбнулся. Его двухцветные зрачки, глубокие, как бездна, в отблеске жемчужного света вдруг стали живыми, наполненными человеческим теплом. — Значит, ты уже пожалела? — спросил он. — В доме императора всё не так, как в обычной семье. Не то, о чём ты мечтала? — Если бы не было сестры… может, всё сложилось бы так, как я себе представляла. Но теперь я понимаю: некоторые вещи невозможно вернуть, просто превзойдя их. Её слова заставили Ли Юя долго молчать. Наконец он тяжело вздохнул, сделал глоток тёплой каши — и почувствовал, как тепло разлилось по животу, принося редкое облегчение. — Возможно, ты права… а возможно, и нет. Ты слишком возвысила в памяти свою сестру. Ты думаешь, что её жизнь была такой, о которой все мечтают. Но и я… не так хорош, как думают другие. Даже… Он замолчал на мгновение, потом продолжил есть простую белую кашу: — …многое из того, что я сделал, ты и представить себе не можешь. Нюйин молча ела эти постные блюда. На столе позади неё стояла шаоцао пипа — должно быть, её принесли, пока она ждала. Ли Юй бросил на неё взгляд — и в его глазах мелькнула тень сожаления. — Вы все… слишком много от меня ждёте. Не только ты. Весь этот мир. Она задумалась. Ела свою кашу рассеянно, почти не замечая, как несколько капель попали на прядь волос. Ли Юй тихо вздохнул: — Всё-таки… ты ещё ребёнок. Он протянул руку, чтобы смахнуть крошки с её лица. Его пальцы коснулись её тёплой щеки — и это прикосновение стало для него потрясением. Чужое тепло — он не ощущал его так давно. Нюйин вздрогнула от ледяного холода его пальцев и инстинктивно отстранилась. Но он вдруг схватил её за руку, резко привлёк к себе и посадил на колени — не как владыка, а как утопающий, цепляющийся за спасение. Он закрыл глаза, будто вбирая в себя тепло её тела. — Тебе холодно? — прошептал он. — Нет… — выдохнула она.   На улице было далеко не холодно. Но он, казалось, страстно нуждался в тепле, в близости, в подтверждении, что он всё ещё жив. Он сидел, обнимая её, но голос его оставался предельно сдержанным: — Чжао Куанъинь… не отпустит меня. Ты боишься? Его слова прозвучали как монолог, но в конце превратились в вопрос. Нюйин пахла лёгким цветочным ароматом. Он вдыхал его, закрыв глаза, будто это давало ему покой хоть на мгновение— и потому не хотел отпускать. После тёплой еды его разум ослаб, усталость накрыла волной. И в полудрёме перед ним снова встало его лицо — наглое, надменное, с приподнятыми бровями, будто бросающее вызов самому Небу. Он тоже когда-то сказал эти слова.  «Я хочу весь мир и тебя». «Если ты снова предашь меня — я сожгу весь Цзиньлин».  И он сдержал слово.   Один огонь — и всё прошлое превратилось в пепел.  Та самая партитура нот — разрушила их любовь, убила их счастье.  Эхуан умерла от его руки. Кто знает…   Мир — и он.   А теперь Чжао Куанъиню остался всего один шаг до полной победы.  Тот, кто решает — никогда не сворачивает с пути. Грудь Ли Юя судорожно вздымалась. Кровь вновь подступила к горлу. Но он сдержался.   Шрамы на платформе Фэнхуан не высечены на камне — они всё глубже врезаются в его плоть.  Внезапно голос Нюйин вернул его в этот пустынный, одинокий павильон Фэнцюэ: — Я не боюсь. Он тихо рассмеялся, прижавшись к её спине: — Я один несу столько любви, столько боли… Зачем тебе тонуть со мной в этой глубокой тьме, Нюйин?.. Если однажды ты испугаешься — скажи мне. Я отпущу тебя. Голос его стал тихим, почти неслышным. Но Нюйин почувствовала дрожь в его теле. Она не видела его лица, но смотрела на пипу, стоявшую на столе — и выражение её глаз постепенно менялось. В них вспыхнула та самая дерзкая решимость, что была в ней, когда она была второй дочерью семьи Чжоу — игривой, своевольной, без колебаний рвущей цветущие ветки. В его объятиях она звучала твёрдо, решительно — не как юная барышня, а как человек, принявший судьбу:   — Я останусь с тобой. *** Дым над Цзяннань Опять осенний ветер рвёт парчу,   В дворце Цзычэнь — чужая тишина.   Ты в шаге от меня — и не коснусь,   Лишь в бронзе зеркал тень твоя видна.   Твой смех — как клинок в забытом свитке,   Твой взгляд — как пепел после гроз.   Я жду, когда на башню Юйсяо   Спустится снег… но снег — лишь ложь.   Монах в золотых нитях — не спасенье,   Партитура нот — не воскрешенье.   Ты снова здесь — в узоре на парче,   В моём безумьи, в каждом коротком дне.   Я дважды прощал. В третий — сгорю.   Ты снова придёшь — и снова солжёшь.   Но даже во тьме, даже во сне   Я знаю: ты мой — и я не отдам.   Narinamc *** 江南烟  秋风又撕锦，   紫宸殿外寂无声。   一步之遥不可触，   铜镜唯照君影深。   笑如残卷刃，   眸似雷烬冷。   我待玉霄楼阁上，   落雪时节…雪却为谎。   金线袈裟非救赎，   霓裳谱曲难回魂。   你仍在——织锦纹络中，   在我痴妄，每个短暂晨昏。   两次宽恕。第三次——焚身。   你再来时，依旧欺诳。   但即便黑暗，即便梦乡，   我知：你属我——绝不退让。