Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Наконец-то Чжао Гуанъи переступил порог императорского дворца Цзиньлина — мечту, что годами жгла его сердце. Он лишь сказал, что всю жизнь странствовал по свету и случайно обрёл чрезвычайно редкую драгоценность. Но, будучи монахом, он не нуждался в мирских вещах — и потому щедро раздарил её направо и налево. От чиновника префектуры до главного министра, все, кто сопровождал его к дворцу, получили щедрые дары. Ли Юй, конечно, ничего об этом не знал. Его волновало лишь одно: говорит ли этот человек правду. Ради одного этого обрывка древней нотной партитуры он прошёл сквозь столько бессонных ночей и долгих лет. Эхуан ушла. Всё, к чему он когда-то стремился, теперь казалось бессмысленным. Но всё же…   Ли Юй ждал в привычной для себя буддийской зале, медленно перебирая чётки в руках. Хотя он не хотел признавать этого, глубоко внутри он просто хотел окончательно убедиться в чём-то. Возможно, только увидев настоящий «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов», он сможет по-настоящему понять, какую боль и обман принёс ему Чжао Куанъинь. Иногда он прекрасно понимал всё, знал правду, но упрямо отводил глаза, отказывался смотреть и думать. Пока жизнь не загоняла его в угол, Ли Юй всё ещё хотел верить, что тот человек — всё тот же Чжао Куанъинь из бокового двора, тот, кто искренне сказал ему тогда: «Ты должен жить». Он решил: если жив — значит, будет жить изо всех сил. Даже если не хочет, даже если сердце разбито — он будет жить. Но в конце концов всё свелось к одному жалкому обману. Младший наставник медленно шёл по дворцовому саду, следуя за Лючжу. Он ожидал, что Ли Юя найдёт в зале Вэйян, где погибают в роскоши и праздности, ведь все знали, что императорская семья лишь напускает на себя благочестие, будто бы устремлена к буддизму. Но чем дальше он шёл, тем тише и уединённее становилось вокруг — в итоге он оказался у самой настоящей буддийской залы. Лючжу не могла не окинуть его любопытным взглядом: этот монах оказался совсем молод, почти ровесник императора. Простая деревянная дверь отделяла это место от суеты и роскоши мира. Дворец в Цзиньлине, о котором ходили легенды, славился своим великолепием — резные балки, позолоченные своды, шпили, уходящие в небо. Даже издалека было ясно, что здесь царит роскошь, недоступная простым смертным. Только оказавшись внутри, Чжао Гуанъи по-настоящему осознал масштабы. У самых простых слуг на лбах были наклеены кусочки золотой фольги — часть изысканного придворного убора. Дворец Вэйян был вымощен белым нефритом, а золотая крыша башни Юйсяо отражала солнечный свет так ярко, что резала глаза. Оглядываясь вокруг, Чжао Гуанъи остановил взгляд на той самой деревянной двери. Золотые цветы османтуса тихо опадали, тонкие ветви зимнего миндаля казались хрупкими, как кость. — Император находится в буддийской зале, — сказала Лючжу и тихо удалилась. Чжао Гуанъи медленно приблизился к двери. В тишине он услышал, как внутри кто-то тихо кашляет. Он нахмурился — в этом кашле слышалась хрипота, отдающая болезнью, и это было плохим знаком. Подойдя ближе, он увидел, что дверь приоткрыта — видимо, его приглашали войти. На душе у Чжао Гуанъи было мутно и тяжело. Он так долго мечтал увидеть Ли Юя, узнать, кто он такой — этот человек, что ради одного лишь портрета которого его брат пошёл на смерть. Помедлив мгновение, Чжао Гуанъи наконец переступил порог. В центре зала стоял позолоченный Будда, вокруг — бесконечные чадящие лампады, свет от которых отражался в густых чёрных занавесях, создавая причудливые тени. Всё вокруг теряло чёткие очертания. На жёлтой циновке в центре стоял мужчина в белом одеянии, бледный до болезненности, с распущенными чёрными волосами, струящимися по плечам, но при этом ни одна прядь не выглядела растрёпанной. Услышав шаги, Ли Юй медленно поднялся. Его движения были изысканными, почти танцевальными. Он не спешил оборачиваться, сначала тщательно, с достоинством завершил молитвенное поклонение. Чжао Гуанъи замер. Этот силуэт… именно этот силуэт. Единственное отличие — сегодня Ли Юй был в белом одеянии, а тогда, много лет назад, он увидел его внизу у подножья горы Фэнхуан, в одеянии цвета небесной воды, спокойно выходящего из повозки. Сумерки, пустынная окраина города — и вдруг весь мир словно сузился до одной-единственной точки: этого человека под ночным дождём. Теперь, в мерцающем свете свечей, перед ним стоял тот же человек в белом, медленно поворачивающийся к нему. Всего несколько шагов — и Чжао Гуанъи встретился с ним взглядом. Два цвета в одном зрачке — взгляд, завораживающий, как у демона. Тот самый портрет… и вдруг ожил. Ощущение было странным, почти нереальным. В этой строгой, торжественной буддийской зале Чжао Гуанъи вдруг увидел высшее проявление красоты и достоинства. Теперь он понял, что значит — «портрет ожил». Вот он, этот человек, смотрел на него — и в одном лишь повороте головы чувствовалась невероятная внутренняя сила. Чжао Гуанъи тихо вздохнул про себя. «Даже в одном повороте — сталь духа. Оказывается, люди не ошибались: этот Ли Юй — отнюдь не заурядный человек, и уж точно не такая хрупкая тень, какой он казался раньше — не просто красавец с безупречной внешностью. Его осанка и есть его внутренняя кость, а изящество — въелось в плоть и кровь, стало частью самой его природы». Чжао Гуанъи долго смотрел на него, прежде чем медленно сложил ладони, опустил глаза и произнёс:   — Амида Будда. Ли Юй окинул его взглядом. Молодой. Если он и вправду обладает какой-то драгоценной вещью, разве может он быть молодым монахом? Вдруг в памяти всплыл тот случай, когда он сам приходил в храм Аньдун в поисках нотной партитуры «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов».  «Монах сказал, что этот свиток находится у человека по имени Цзян Чжэн. Неужели…» — Простите, уважаемый Наставник, — внезапно спросил Ли Юй, — ваша мирская фамилия случайно не Цзян? Чжао Гуанъи внутренне вздрогнул. В одну секунду в голове закрутилось множество мыслей — как он должен ответить? Как он вообще узнал имя Цзян Чжэн? Следует ли признаваться или делать вид, что не понимает? Он пытался сохранить внешнее спокойствие, но сердце бешено колотилось. Взглянув на Ли Юя, он увидел, что тот ничуть не изменился в лице — задал вопрос будто бы случайно, с лёгким оттенком уважения. Он даже сделал несколько шагов навстречу, поднял чёрную шелковую завесу и жестом пригласил гостя к низкому стулу в углу залы. Видимо, он и вправду ничего не знает о связи между Цзян Чжэном и Чжао Гуанъи. Подумав ещё раз, Чжао Гуанъи осторожно ответил: — Ваше Величество упомянули Цзян Чжэна? Да, у меня с ним была прежняя дружба. Ли Юй чуть кивнул: — Значит, тот обрывок нотной партитуры, о котором вы говорили, принадлежал Цзян Чжэну? А где он сейчас? Чжао Гуанъи немного успокоился. Похоже, Ли Юй не знает, кто такой Цзян Чжэн. Он, вероятно, просто где-то слышал, что этот свиток был у того человека. Это упрощало ситуацию. — Цзян Чжэн… уже ушёл в край вечного покоя. Ли Юй с сожалением опустил глаза: — Вот оно что… Теперь понятно, почему я не мог найти его, куда бы ни обращался. Чжао Гуанъи не стал распространяться. Увидев, что его приглашают сесть, он без излишней скромности занял стул рядом с Ли Юем. Когда император подал ему чай, он принял его с полным спокойствием. В конце концов, перед ним был правитель Цзиньлина, но этот монах вёл себя так, будто не придаёт этому никакого значения. Такое поведение вызывало у Ли Юя особое уважение. Льстивых и поклоняющихся он видел предостаточно. А ему, по сути, всю жизнь не хватало тех, кто смотрит на него не снизу вверх. — Когда я прибыл в Цзиньлин, — начал Чжао Гуанъи, — как раз состоялась ваша свадьба. Мне довелось услышать, как покойная императрица Чжаохуэй исполнила Нишан Юйи… К сожалению, это был не настоящий «Танец радужных одеяний и перьевых шлейфов». Ваше Величество, вас обманули. Это нужно прояснить — ради покойной императрицы. Глаза Ли Юя — его знаменитые двухцветные зрачки — на мгновение потемнели. Но это произошло так быстро, что можно было подумать — показалось. Уже в следующее мгновение на лице вновь появилась лёгкая, почти прозрачная улыбка. Его спокойные, изысканные черты не выдавали боли. — Не скрою от вас, — мягко произнёс он, — этот свиток и вправду не подлинный. Покойная императрица Чжаохуэй всю жизнь мечтала об обрывке нот «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов». Откуда взялся этот свиток, какова его история — всё это связано с давними обстоятельствами. Сейчас уже не важно. Я лишь надеюсь, что вы принесли настоящий свиток, чтобы рассеять мои сомнения. Чжао Гуанъи тихо усмехнулся, достал из рукава шелковый мешочек и передал его Ли Юю: — Ваше Величество обладает таким глубоким пониманием музыки, что никто иной не посмеет судить о подлинности. Пожалуйста, сами убедитесь — то, что я говорю, правда. Ли Юй взял в руки лёгкий, как пушинка, свёрток из шёлка — и вдруг замер. Пальцы дрогнули, провели по ткани, словно боясь раскрыть. Чжао Гуанъи наблюдал за ним с холодным интересом. — Ваше Величество? Ли Юй, одетый в белое, глубоко вдохнул, пытаясь справиться с тревогой. Наконец, с горькой усмешкой он раскрыл мешочек и достал свиток. Тот выглядел куда более изношенным, чем тот, что дал ему Чжао Куанъинь. На шёлке, пережившем войны и скитания, ещё виднелись пятна крови. Ли Юй затаил дыхание и стал внимательно изучать ноты. Он лучше всех знал: это был подлинный шедевр танской музыки — фа-цюй, высшее достижение императорской музыкальной традиции. С барабанами Юйян земля вздрагивает, внезапно разрывается мелодия «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов».  На шелке чётко были записаны восемнадцать частей — «Небесная мелодия эпохи золотого века:   «Небесные врата погружены во мрак, ночь ещё не кончилась,   Под изумрудными облаками звучит божественный танец радужных одеяний и перьевых шлейфов.  Один звук нефритовой флейты растворяется в пустоте,   Луна полна над горой Лишань, водяные часы дворца тянутся бесконечно». *** Примечание переводчика.  Фа-цюй (法曲) — особый жанр придворной музыки эпохи Тан, изначально связанный с буддийскими и даосскими ритуалами, позже ставший частью императорских церемоний. Отличался изысканностью, духовной глубиной и сложной структурой. Считался «музыкой небес» и исполнялся только в самых торжественных случаях. В отличие от знатных «дацюй» (больших мелодий), «фа-цюй» подчёркивал внутреннюю гармонию и сакральность. Цитата из знаменитой поэмы Бай Цзюяня «Песня о вечной печали» (长恨歌) — произведения, посвящённого трагической любви императора Сюаньцзуна династии Тан и его наложницы Ян Гуйфэй. «Барабаны Юйян» — отсылка к мятежу Ан Лушаня (755 г.), который положил конец «золотому веку» эпохи Тан. Слово «разрывается»  (惊破) — игра слов: оно означает как «внезапно прервать», так и «разрушить гармонию». Музыка «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов», символизирует расцвет империи, а её прерывание — начало упадка. Гора Лишань — реальное место в провинции Шэньси, где находилась императорская резиденция Хуацинь, любимое летнее убежище императора Сюаньцзуна и Ян Гуйфэй. Водяные часы (宫漏) — древнекитайский прибор для измерения времени в императорском дворце. Их «длинный стук» символизирует тягучесть времени в одиночестве, тоску и ожидание. Образ луны, наполняющейся над горой, усиливает ощущение меланхолии и неизбежности судьбы. *** Ошибки быть не могло. Цзэн, сяо, ди, кунхоу, би-ли, шэн — и все прочие инструменты «золота, камня, шёлка и бамбука — свидетельствовали о непревзойдённом мастерстве. Такой глубины, такой гармонии звука не мог достичь никто, кроме творца эпохи расцвета Тан. Поддельный свиток не передал бы этого ци-юнь — ни духа, ни ауры величия, ни той тонкой связи с небесной гармонией. *** Примечание переводчика.  金石丝竹 — букв. «золото, камень, шёлк, бамбук» — идиоматическое выражение, обозначающее все виды музыкальных инструментов в традиционной китайской классификации: золото — колокольчики, гонги; камень — цинь (каменный гонг); шёлк — струнные (арфа, цинь); бамбук — духовые (флейты, сяо). *** Письмо — как человек, музыка — как эпоха. В каждой ноте чувствовалась сталь древнего духа, жёсткая, как клинок. Это была не просто музыка — это был отпечаток крови и костей предков, их дыхание, вплетённое в шёлк. Подделать шесть нот и семь тонов — можно. Но невозможно подделать то, что пронизывает каждую строчку: саму суть. Ошибка была в том, что тогда он не захотел разобраться. Он не пожелал взглянуть на то, что дал ему Чжао Куанъинь. Сейчас, в пустынной буддийской зале, среди струящегося благовонного дыма, среди роскоши, давно ставшей прахом, Ли Юй не испытывал даже горя. Он чувствовал лишь пустоту в руках. Всё, что он считал важным, всё, что он собирал годами, теперь сплелось в один тугой, неразрешимый узел. Он душит его. Узел, который не распутать. «Эхуан…» Пальцы Ли Юя побелели от напряжения, глаза потемнели. Внезапно его сотряс сильный кашель, и по губам потекла кровь. — Ваше Величество! — Чжао Гуанъи действительно не ожидал, что его здоровье настолько подорвано. Он слышал, что после смерти императрицы Чжаохуэй Ли Юй почти не выходил из покоев, не посещал утренние приёмы, но не думал, что всё так плохо. «Хорошо», — мелькнуло в мыслях. — «очень хорошо». Он скрыл усмешку, а на лице появилось выражение заботы: — Когда сердце привязано к чему-то, а это что-то уходит — неужели можно не бояться? Ваше Величество, ваша душа полна скорби, а сердце истощено. Вы сами себя губите. Долгое время оба молчали. Наконец Чжао Гуанъи тихо спросил: — Ваше дыхание тяжёлое, вы кашляете с кровью… Как давно это с вами? Ли Юй не ответил. Он смотрел только на обрывок свитка. — То, что вы сказали, — правда. Это действительно подлинный танец радужных одеяний и перьевых шлейфов.  Чжао Гуанъи видел, как он старается сохранить спокойствие, но дрожь в руках и бледность лица выдавали волнение. — Я вижу, ваше сердце встревожено. Что вас мучает? Ли Юй медленно поднял голову и посмотрел на него. Молча. Потом взял чашу, сделал глоток чая, смыл с губ горький привкус крови. Его изысканное лицо постепенно успокоилось. Но глаза — эти глаза с двухцветными зрачками — всё ещё смотрели на Чжао Гуанъи. В них читалось нечто, что нельзя было выразить словами. Человек в цзяша странствующего монаха с золотой вышивкой по краю, сразу же склонил ладони и голову — жест, полный тихого уважения. — Ваше Величество можете быть спокойны. Я всего лишь странствующий монах, случайно ставший обладателем этого свитка. Мой старый друг Цзян Чжэн ушёл в мир иной, и этот свиток остался у меня, но он мне ни к чему. Я лишь отдал его вам. Завтра я отправлюсь дальше. Ли Юй покачал головой: — Я не сомневаюсь в ваших намерениях. Просто… вы не знаете, что между этим свитком и мной уже была связь. Покойная императрица Чжаохуэй ушла… И даже если бы я получил настоящий свиток — вода уже разлилась, её не соберёшь обратно. Чжао Гуанъи оставался спокоен, словно и вовсе был не удивлён: — У каждого есть свои привязанности. Если у вас есть скорбь в сердце — расскажите мне, монаху. Возможно, я помогу. Ли Юй тихо усмехнулся, медленно взял свиток и вновь убрал его в шёлковый мешочек: — Ничего особенного. Просто меня обманули. Видимо, я и вправду был глупцом. — Тот, кто осмелился принести вам поддельный свиток, — не простой человек. — Не простой… — Ли Юй встал и подошёл к окну. За окном — чистое небо, лёгкий ветерок приятно овевал лицо. Человек в белом одеянии глубоко вдохнул, будто пытаясь сменить тяжесть в душе на что-то лёгкое. Он окинул монаха спокойным взглядом. Тот — служитель Будды, знает ли он что-то — не важно.   — Сказать — тоже не вредно. Покойная императрица тоже страдала из-за этого поддельного свитка. Вы сегодня развеяли мои сомнения. Теперь я знаю точно: тот человек задумал недоброе. — Всё в мире имеет причину и следствие. Сегодняшняя беда — следствие вчерашнего поступка. Зная причину, вы сможете понять, а раз поняли — зачем держаться за боль? Результат уже не изменить. Чжао Гуанъи замолчал и тихо принялся читать сутры. Его слова, однако, заставили Ли Юя нахмуриться. «Причина…» «Чья вина в этой причине? В том, что я дважды предал? Или в том, что ты, стоя в боковом дворе, не смог поднять руку? Или, может быть, в тот день, под тем деревом, я не должен был тебя спасать?» На резном окне — тонкие ветви зимнего миндаля, изысканные, как кость. Ли Юй положил на них ладонь, вздохнул и устремил взгляд вдаль. Ряды дворцов, слои облаков простирались повсюду, закрывая горы и реки, окутанные дождевой дымкой. Будто бы хрустальная цепь, протянувшаяся прямо из-под его белых одежд, связала его дух и потянула вперёд — сквозь изгибы судьбы, мимо самой пропасти, и в конце концов оказалось, что он сжимает в руке лезвие меча. Оно так и висит — не опускается, застыв в воздухе. Ни днём, ни ночью — лишь бесконечное эхо одних и тех же слов: «Ты думаешь, что держишь мир в ладонях, потому что носишь лик расцвета? Ты можешь просить — но не всё тебе дадут. Ты думаешь, что понимаешь сердца людей, но видишь лишь отражение своих мечтаний — цветы в зеркале, луну в воде». «Глупец».  «Сначала — брат Хунцзи, потом — Эхуан. Ты зашёл слишком далеко. И всё равно — чего ты хочешь?» Шрам на запястье всё ещё здесь. Прошло много времени, но рана не зажила. Косой след на руке — и даже на расстоянии видно, насколько близка была смерть. Ли Юй, прислонившись к окну, устало закрыл глаза. Под шёпот буддийских сутр он инстинктивно погладил запястье. Даже в такой позе он оставался прекрасен. Говорят, что одно его запястье может свести с ума весь Цзиньлин. Чжао Гуанъи видел это собственными глазами — и увидел шрам. Оказывается, кто-то действительно смог ранить его изящество. Что произошло между ним и его старшим братом — Чжао Гуанъи не знал. Но сейчас, по нескольким фразам, он почувствовал, что эта связь гораздо глубже, чем он предполагал. Гораздо трагичнее. Монах, принёсший драгоценную нотную партитуру, был удостоен почестей. Император издал указ: назначить его Младшим наставником и оставить при дворе. Официально — за глубокое знание буддийских учений и широкие познания, приобретённые в странствиях. На следующий день было объявлено, что для Младшего наставника во дворце построят храм Гуанлян, куда пригласят сто монахов — каждый день они будут читать сутры. Однажды днём Ли Юй в белом одеянии пришёл во дворец Фэнцюэ. Служанка доложила и Нюйин вышла его встретить. Увидев, что он держит в руках, она на мгновение замерла. — Это… настоящая нотная партитура «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов»? — её голос дрогнул, но тут же снова стал ровным, как мёртвая вода. Нюйин взяла свиток, внимательно осмотрела: — Ещё в восточном дворце я говорила сестре: этот свиток — не похож на настоящие ноты. Ли Юй жестом остановил её: — Не нужно. Он не хотел возвращаться к этому. — Эхуан сказала, что оставляет тебе всё, что у неё есть. Теперь и этот свиток — твой. Нюйин, держа шёлковый свиток обеими руками, замерла. Подняла глаза на него. Перед ней — человек, мягкий, как нефрит, но взгляд его пронзает, словно клинок. Он хочет отдать ей этот свиток…   Пальцы её дрогнули — и она спокойно опустилась на колени. Обеими руками вернула свиток: — Прошу вас, оставьте его себе. Это — мечта всей жизни императрицы Чжаохуэй. Я не смею прикасаться к этому. Ли Юй удивился: — Ты… Она осталась на коленях, не двигаясь, не произнося ни слова, лишь держала свиток, ожидая, когда он примет его обратно. Долгое молчание. Наконец Ли Юй улыбнулся — тихо, с грустью — и взял свиток: — Нюйин… Ты выросла. Нюйин опустила голову и медленно поднялась: — Благодарю, Ваше Величество. У женщин рода Чжоу всегда была в крови эта гордая, непокорная сталь. Когда Ли Юй ушёл, она прижала к себе пипу. — Сестра… Я уже взяла у тебя слишком много. Если буду желать ещё…   Чем больше я хочу — тем дальше он от меня уходит… Все знали: эта пипа — не простой инструмент. При жизни императрицы Чжаохуэй никто не смел до неё дотронуться. Каждый раз, когда она её брала, делала это с поклоном, сама вытирала шёлковой тканью. Теперь и Нюйин хранила её с таким же почтением. Пока пипа здесь — в этом глубоком дворце у неё ещё оставалась надежда. Она легко коснулась струн. Зазвучали тонкие, изысканные ноты. Ей это нужно — каждый день слышать их, чтобы напоминать себе: «Я хочу превзойти тебя». «Но его образ всё бледнее.   Память не отпускает, боль не проходит.   Дождь льётся в осеннюю тоску,   Грусть усиливает болезнь,   Сердце разрывает тоска,   Перед глазами — мутная пелена». «О, Будда, помни обо мне —   Одинокий бедняк, заблудившийся в доме». На стол с глухим шлепком упала бумага, пропитанная вином. Белый рукав взметнулся — и лист оказался брошен. Чернила растеклись, но сквозь пятна чётко проступали строки, написанные с такой силой, будто пронзали бумагу. Свечи в фонарях всё ещё горят. Той ночью Ли Юй сидел в буддийской зале, держа в руках свиток, и пил вино. Вечный огонь лампад не гас. Он, в белом одеянии, сидел, обессиленный, перед Буддой, пил полночи. Вечером, как обычно, Младший наставник пришёл, чтобы прочесть вечерние сутры — но увидел лишь, как император изящно поднимает руку с чашей вина. — Ваше Величество… Это святое место… Буддийский храм… Человек в белых одеяниях не слушал и не отвечал. Затем обернулся, мельком посмотрел на него: — Сегодня Наставнику не нужно меня наставлять. Уходите. Голос его был мягким, почти ласковым. И тут же — ещё одна была чаша опорожнена. В свете свечей губы его казались ярко-алыми — наверняка снова кашлял кровью. Но он и бровью не повёл, даже не сел за стол — просто прислонился к циновке, сидя прямо на полу. Младший наставник должен был уйти. Но не ушёл. Он увидел — в глазах императора боль. Редкость. В глазах Ли Юя — и вправду читалась боль. Разве он не считал себя почти божеством? Разве не утверждал, что давно оставил позади и радость, и скорбь, закалён в безмолвной медитации? Младший наставник подошёл ближе, позволив своей монашеской одежде расстелиться по холодному камню. Он сел рядом, прямо на плиты перед Буддой. Улыбка едва коснулась губ Ли Юя — идеальная, как резьба по нефриту. — Младший наставник пришёл, чтобы читать мне сутры и избавить меня от страданий? Если так — уходите. Монах покачал головой. Его взгляд скользнул по полу — там, небрежно брошенный, лежал свиток с подлинными нотами «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов». «Вот что привело его к этому…» Одно решение, принятое в мгновение ока.   И в памяти монаха всплыл деревянный браслет, спрятанный у него в рукаве. Ли Юй продолжал пить бессознательно, будто сам не зная зачем. Монах сел рядом, принял позу медитации, сложил ладони и смотрел на этот мертвенно-белый силуэт. И сколько бы чаш он ни выпил — глаза оставались ясными, как утренний лёд, чистыми, как небо после бури. Ли Юй наконец приподнялся, огляделся. Те же самые вещи, те же тяжёлые чёрные шторы, те же тени. Ничего не изменилось. Он всё так же заперт здесь. Почему сегодня даже во сне не увидеть хотя бы мираж? Он вдруг резко обернулся к монаху: — Скажи… Почему я не пьянею? Волосы его струились по плечу, будто ливень ночи. Белые одежды, роскошно расстелившись, лежали, как вода. Он, опираясь на циновку, медленно повернулся — семь частей смятения, три — тоски. Ресницы опустились, и весь он стал выглядеть потерянным, будто душа покинула тело. А губы — всё ярче, всё алее, как свежая рана. Иногда он вызывал сомнения: а не демон ли он на самом деле? Монах, по-прежнему сложив ладони, смотрел на его глубокие, полные муки глаза. Дыхание замерло. «Та картина… Она не передавала и тысячной доли его красоты». Ли Юй обессилено опустил голову. Вино стекало по его шее. — Младший наставник, странствуя по свету… слышал ли ты, что говорят простые люди? Он сделал ещё глоток — уже с вызовом, как бывший учёный, потерявший чин и честь, теперь пьющий в деревенской харчевне. Но его одежды — белоснежные, из тончайшего шёлка Цзиньлина, императорский дар, вышиты дымчатыми узорами, будто туман над рекой. Эти одежды, стоящие целое состояние, волочатся по полу, теряясь в пыли и винных пятнах. — Говорят, — ответил монах, — что правитель Цзиньлина любит роскошь, что в его дворце день и ночь не прекращаются пиршества. Ли Юй тихо рассмеялся: — Тогда открою тебе один секрет… Он приподнялся, повернулся к монаху, будто боясь, что услышит сам Будда. Голос его стал таинственным шёпотом. Он приблизился к фигуре в монашеских одеждах. — Я… никогда не был пьян. Прошептав это прямо в ухо монаху, он вдруг громко рассмеялся. Но в глазах — ни тени опьянения. Только ледяная, беспощадная ясность. Ли Юй, наклонившись вперёд, уже собирался отстраниться, вернуться на своё место. Он и не думал оказаться так близко — просто хотел рассказать пустяковую, почти смешную историю. Но не успел он выпрямиться, как монах, до этого строго сидевший, вдруг резко протянул руку и сжал его запястье. Младший наставник почувствовал, как узко и хрупко оно стало — кости проступали под кожей с почти изысканной чёткостью, придавая облику ещё больше тонкой, болезненной грации. И посреди этого — шрам, косая рана, будто напоминание о чём-то незабвенном. — Ваше Величество… — тихо спросил он. — Сегодня вы и вправду хотите напиться? Ли Юй замер. Он смотрел на него, не в силах пошевелиться. Только что перед ним был монах, скромно склонившийся в молитве. А теперь — этот внезапный жест, этот голос… что-то в нём было до боли знакомо. Он не мог понять — откуда. Но в груди вдруг сжалось, как будто время разорвалось, и он снова оказался в прошлом.   Он смотрел на него — а тот не отводил взгляда, всё ещё держал его руку, будто изучал шрам. Наконец Ли Юй пришёл в себя. Резко, почти грубо, он вырвал запястье. — Младший наставник, — холодно произнёс он, — вы намерены пить со мной и нарушать обеты? Если нет — уходите. Он уже начал подниматься с пола, но в этот момент монах вдруг сказал: — Сегодня я обязательно нарушу обет.   «Только вот… не знаю ещё — какой именно». Ли Юй резко обернулся. Он нахмурился, пристально рассматривая монаха — этого молодого, спокойного, с лицом, лишённым страстей. Да, возрастом они почти ровесники, но в нём чувствовалась та тихая уверенность, что свойственна только тем, кто ушёл от мира. Его черты — мягкие, с оттенком южной изысканности, без резких северных углов — ничем не напоминали того человека.   И всё же… эти слова. Этот тон. Это было слишком похоже на… Ли Юй в третий раз за вечер потерял своё обычное изящество. Он стоял, как застывший силуэт, оцепеневший от внутреннего потрясения. А монах оставался спокоен — настолько, будто и не он только что нарушил тишину священного храма. Словно ничего не произошло. Он взял из рук Ли Юя чашу с вином. — Я прожил в храме более десяти лет, — тихо сказал он, — и ни разу не пробовал, каково это — пить вино. И, не дожидаясь ответа, поднёс кубок к губам и одним глотком осушил его. Ли Юй застыл в изумлении. В этот миг в строгой, вечной тишине буддийской залы будто бы появились два безумца — один в белых одеждах, другой в монашеских одеяниях. Две потерянных души, стоящих на краю воспоминаний. Краем глаза монах увидел мерцающий свет лампад — такой же, как в ту далёкую ночь. В памяти всплыл дождливый вечер, маленький мальчик, упрямо стоящий на коленях перед Буддой.   Тот мальчик верил в сердца людей.   Верил, что доброта — сильнее меча.   Верил, что прощение — не слабость. И вот теперь он поднимает пустую чашу, смотрит на Ли Юя — и тихо говорит: — Я тоже не опьянею. *** Буддийская зала  Тени лампад, шёлковый дым,   Будда в золоте — вечный, немой.   Белый силуэт у окна —   Словно призрак, забытый судьбой.   Шрамы скрыты под тонкой рукой,   Кровь на губах — как след от вина.   «Я не пьян», — но в глазах пустота,   Только эхо былого вина.   Монах молча берёт кубок в ладонь,   Где когда-то дрожала струна.   «Я не опьянею», — шепчет во тьму,   Но в ответ — лишь холодность окна.   Османтус падает в тишине,   Шёлк времён — оборвана нить.   Танец радужных крыльев во мгле —   Кто его сможет разучиться любить? Narinamc *** 佛堂 灯影幢幢，香雾缭绕，   金身佛陀——永恒而沉默。   窗边白衣翩跹，   恍若被命运遗忘的魂魄。   伤痕掩于纤指下，   唇间血痕似残酒。   "我未醉"，却眸映空茫，   徒余往昔余韵幽幽。   僧人默然执杯盏，   曾颤栗的丝弦今在否？   "我亦不醉"向夜色低语，   唯闻窗棂沁寒透。   木樨零落寂无声，   岁月绸缎——丝缕已休。   霓裳羽衣舞幽冥，   谁能忘却这缱绻温柔？