Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Сегодня императрица Нюйин прибыла в храм Гуанлян для молитвы, а сопровождала её служанка Цзинчань. Как только императрица вошла в главный зал, все остальные слуги остались ждать снаружи. Цзинчань подняла глаза — ветви деревьев у стены храма шевелились под порывами ветра, колыхаясь туда-сюда. Она тихо вздохнула: — Снова поднялся ветер. В последнее время чувствуется прохлада — скоро, наверное, осень. Окружающие служанки тут же подхватили: — И дни будто стали короче. Раньше, чтобы наступили сумерки, требовалось сжечь три палочки благовоний, а вчера… Цзинчань бросила взгляд внутрь храма, потом обернулась: — Сегодня императрица в лёгких шёлковых одеждах. А вдруг выйдет — и простудится от ветра. Вы тут оставайтесь, я схожу в павильон Фэнцюэ, принесу ей пуховую накидку. Остальные кивнули, и она поспешила прочь. Однако, выйдя за пределы храма Гуанлян, Цзинчань не пошла по главной аллее, а свернула на боковую тропинку среди бамбука. Вокруг никого не было. Она уже начала нервничать, как вдруг из-за поворота стремительно появился монах в цзяша с золотыми нитями — тот самый юный наставник, к которому все в храме относились с величайшим почтением. Цзинчань отпрянула на два шага: — Ты… Тот, кого она привыкла видеть с опущенными веками и невозмутимым лицом, сейчас излучал такую суровую ауру, что у неё по спине пробежал холодок. — Ты и есть Цзинчань? Она кивнула. — Раньше твоя фамилия была Ван? Цзинчань на мгновение замялась, но всё же склонила голову. Перед ней стоял человек, казавшийся знакомым, но она не решалась поверить своим глазам. И только когда монах произнёс: — Ван Фу отправил тебя в Цзяннань? Цзинчань замялась, но всё же снова кивнула. Перед ней стоял кто-то знакомый, но она не решалась поверить своим глазам. Тогда монах тихо произнёс: — Это Ван Фу привёз тебя в Цзиньлин? В этот миг она узнала его. Перед ней, с обритой головой, стоял сам Цзинь-ван.  Цзинчань поспешно опустилась на колени: — Ваша светлость… как вы здесь… — и тут же осеклась. Монах жестом велел ей встать. — Ван Фу должен был тебе сказать: как только ты окажешься во дворце Цзиньлина, жди появления человека, обладающего необычной драгоценностью. Теперь ты его дождалась. Цзинчань прибыла сюда по заданию, но до конца не понимала, в чём суть дела. Цзинь-ван оказал огромную милость её семье Ван, и потому она, покинув родные края, прибыла в Цзяннань — это было её долгом. Но она и подумать не могла, что тот самый юный наставник, прибывший во дворец, окажется… самим Цзинь-ваном.  — По моему первоначальному замыслу, Лючжу должна была служить императрице. Почему же вместо неё пошла ты? Цзинчань вспомнила тот день, когда в глазах Императора она увидела тихий вздох. «Всего лишь служанка, — подумала она, — но он искренне понял её боль».   — После смерти императрицы Чжаохуэй Лючжу постоянно болела и впала в уныние. Его величество… Ли Юй понял, что ей тяжело, и не стал настаивать. Тогда он и приказал мне отправиться в павильон Фэнцюэ. Монах горько усмехнулся: — По твоим словам, выходит, он человек добрый и чуткий, даже к простой служанке относится с уважением. Цзинчань промолчала. — Ваша светлость, ради чего вы прибыли сюда? — Если бы ты осталась при Ли Юе — было бы проще. Теперь же придётся… воспользоваться императрицей. Он передал ей тёмный тканевый свёрток: внутри лежал лист бумаги с рецептом и пучок сухих, похожих на мёртвые ветки, трав. Цзинчань взяла свёрток и аккуратно спрятала. Убедившись, что вокруг никого нет, монах тихо сказал: — Вернувшись сегодня из храма, скажи императрице, будто услышала от Лючжу, что у Императора не проходит кашель с кровью. Ты принесла домашнее средство — пусть она сама отнесёт ему лекарство. Неужели это не вызовет у него благосклонности?  Даже за короткое время стало ясно: нрав Ли Юя холоден и сдержан. Да и тень императрицы Чжаохуэй всегда между ними. Внутри дворца их отношения отнюдь не такие тёплые и гармоничные, как о них судачат за его стенами. Цзинчань заколебалась. Монах мягко добавил: — Не бойся. Тебе нужно лишь сварить лекарство и передать. Рецепт можно показать кому угодно — это настоящее средство от кашля с кровью. Через три дня симптомы должны пройти. Как только будет результат, кто станет задавать вопросы? Он сделал паузу, затем продолжил: — Но самое важное: когда будешь варить отвар, обязательно добавь вот это. Это растение растёт только в самых высоких горных районах на севере. В Цзиньлине его не найти — крайне редкое. Цзинчань кивнула, понимая, что рецепт — не просто лекарство. Любопытство взяло верх, она осторожно коснулась сухого растения пальцами: — А… что оно делает? Монах поправил одеяние, готовясь уйти обратно в храм: — Всего лишь белена. Дурман. Цзинчань слышала о ней — на севере её часто используют в медицине. Она не поняла, зачем это нужно, но решила не задавать лишних вопросов. Спрятав свёрток, она поспешила обратно в павильон Фэнцюэ, взяла пуховую накидку и вернулась — всё прошло спокойно, без происшествий. В храме Младший наставник сел во главе монахов, закрыл глаза и стал читать сутры. Недалеко императрица совершала молитву. Действительно, это всего лишь обыкновенная белена, широко распространённая на севере. При попадании в организм она воздействует на меридианы человека, и самостоятельное употребление может вызвать помутнение сознания, что довольно опасно. Однако пять цяней семян белены после варки можно использовать в лекарственных целях для лечения кашля с кровью, а обычные люди могут принимать её для регулирования внутреннего жара. Сама по себе она не является чем-то особо важным, но именно для Ли Юя, родившегося с необычной внешностью — двухцветными зрачками, — попадание этого средства в организм и воздействие на его аномальные меридианы может иметь совершенно иные последствия. В его сознании мелькнула мысль, и, прикинув сроки, он понял, что завтра утром во дворец должен прибыть посланник из империи Сун. *** Бяньцзин. Павильон Цзычэнь.  Зеркало отражало длинные волосы Юньцзе — они уже ниспадали ниже колен. Линъэр аккуратно расчёсывала их, но сама Юньцзе была напряжена: — Быстрее заплети их, я всё равно пойду проверю, только так я успокоюсь. — Ваше величество, не стоит так тревожиться. Вчера вечером госпожа выглядела вполне бодрой. Если вы будете слишком взволнованы, это только усилит её переживания. Слова были утешительными, но Линъэр сама понимала: госпожа уже не протянет и нескольких дней. Руки её дрогнули, она поспешила позвать служанок, чтобы помочь императрице переодеться. Болезнь госпожи Ван — старое хроническое недомогание, сопровождавшее её с детства Юньцзе. С годами оно то отступало, то возвращалось. Но после того как Юньцзе вышла замуж и была возведена в ранг императрицы, болезнь вдруг обострилась, и теперь госпожа Ван не могла встать с постели. Едва рассвело, а Юньцзе вернулась в павильон Цзычэнь только после третьей стражи. Сердце её сжималось от тревоги, но она боялась ходить слишком часто — не дай небеса, матушка заподозрит, что с ней что-то не так. Матушка всегда была чуткой и проницательной. Эта болезнь, в сущности, и была порождена многолетними придворными интригами, изнурявшими душу. *** Примечание: 三更 третья ночная стража — время с 23:00 до 1:00. В Древнем Китае было пять ночных страж (更) по два часа каждая, с 19:00 до 5:00. *** Юньцзе привела себя в порядок, но на сердце было тревожно. Она металась по покоям, не зная, что делать, как вдруг к двери в панике подбежала служанка: — Ваше величество! Плохо… плохо дело!.. Юньцзе почувствовала, будто белая шёлковая ткань, туго стягивающая ей шею, теперь внезапно ослабла — и она повисла в пустоте, не зная, радоваться ли или страдать. Даже подумала: быть может, лучше было бы задохнуться. *** Павильон Аньчунь. Госпожа Ван была уже при смерти. Вчера вечером у неё был миг ложного оживления — показалось, будто наступает выздоровление. Но теперь её лицо осунулось, стало страшно худым. Она лишь слабо подняла руку, указывая на драконий узор в резной панели под потолком, и не могла произнести ни слова. Юньцзе кивнула — она поняла. Сегодня её дочь — императрица. Всю жизнь госпожа Ван больше всего боялась за Юньцзе. Она лишь желала, чтобы дочь не совершила глупости, не лишилась звания императрицы— тогда, по крайней мере, Чжао Куанъинь не оттолкнёт её, и она будет в безопасности. Отец умер в горькой нищете, а теперь и мать поспешно уходит. Юньцзе вдруг ощутила странное спокойствие. Раньше она всегда легко плакала, но теперь, осознав, что осталась совсем одна, слёз не было. Рядом Линъэр рыдала в голос. Вдруг она вспомнила что-то, резко вскочила и выбежала прочь. Было ещё рано. У павильона Шоуюань стояла тишина, ни души. Линъэр упала на колени, рыдая. Служанка вошла, чтобы доложить, но вскоре вышла с ответом: — Его величество последние дни занят важными делами, не спал всю ночь. Позже доложите.  Линъэр заплакала сильнее, отказывалась уходить. Наконец шум привлёк Чжао Куанъиня. Он вышел, взглянул на небо: — Линъэр? Что случилось? — Госпожа… госпожа только что… скончалась… — А императрица? Как она? — В павильоне Аньчунь… — не успела она договорить, как к павильону Шоуюань подошёл советник Чжао Пу: — Ваше величество, вопрос о посланнике в южную Тан крайне срочен. Прошу принять решение. Чжао Куанъинь глубоко вздохнул: — Назначить посмертно госпожу Ван «Госпожой из Ханьской провинции», выдать указ о погребении в соответствии с ритуалом. Линъэр покачала головой: — Ваше величество, пожалуйста, зайдите к императрице… После ухода госпожи Ван боюсь, как бы она не сломалась от горя… Но голос Чжао Пу вновь зазвучал настойчиво: — Ваше величество… Чжао Гуанъи всё ещё в Цзяннани — кто знает, каково ему там сейчас. А скоро предстоит отправить посланника к Ли Юю. Чжао Куанъинь не спал всю ночь, в голове роились дела, одно сложнее другого. И вот — ещё и известие о смерти госпожи Ван. Взвесив всё, он решил сначала успокоить ситуацию. Юньцзе — разумная женщина, она поймёт. Сейчас главное — не позволить личным чувствам повлиять на государственные дела. — Линъэр, иди обратно. Как только разберусь с делами — сразу приду. Служанки закрыли двери павильона Шоуюань. Линъэр, сгорбившись, медленно пошла прочь. — Раз уж мой младший брат оказался в опасности, оставшись в твоей южной земле, то и ты пришлёшь своего брата — пусть будет обмен. Чжао Куанъинь отправил посланника в Цзяннань с указом: на этот раз он лично повелел принцу Чжэн Ли Цуншаню прибыть с данью в столицу. Чжао Пу принял указ и ушёл, он понял: Император до конца не доверяет. Если Ли Юй что-то заподозрит — посмотрим, хватит ли у семьи Ли такой беспощадной решимости пойти до конца. Когда все ушли, в павильоне Шоуюань остался только Чжао Куанъинь. Он сидел на стуле и думал: «До чего же дошло… На самом деле это совсем не то, чего я желал в те дни. Твой нежный образ — он никогда бы так не замышлял, не рассчитывал. Может, я просто слишком много тревожусь? Если бы можно было — зачем бы нам сейчас быть врагами, зачем требовать полную покорность?»  «В ночь седьмого дня седьмого месяца… Если бы ты пришёл ко мне хотя бы раз — я бы сдержал слово. Отпустил бы тебя. Отдал бы три тысячи ли гор и рек. Ведь та дымка над реками и холмами — это и есть твоя душа». «Ты же знаешь — я не из тех, кто сдаётся легко». Чжао Куанъинь снова вздохнул. В этот момент вошёл Ван Цзиньэнь, чтобы прислуживать. — Зажги сандал. Ван Цзиньэнь замер. «Его величество никогда не любил благовоний. Что с ним сегодня?» — Ваше величество, вы устали? Может, позвать лекаря? В голове мелькнула мысль: «не из-за тревожного состояния души ли Император пожелал жечь сандал, чтобы очистить разум?» — Я велел добавить сандаловое благовоние — зачем эти лишние слова?! — прозвучало с явным раздражением. Когда это стало делом чужих, чтобы задавать вопросы? — Да… — Ван Цзиньэнь, смутившись, поспешил за благовонием. Прошло немало времени, прежде чем Чжао Куанъинь вновь ощутил, как в воздухе медленно расходится знакомый аромат сандала. Тонкая струйка бледного дыма поднялась вверх, словно зыбкая улыбка: «В сезон опадающих цветов вновь встречаемся с тобой». Он уже потянулся, чтобы коснуться её, как вдруг небо стремительно пронзила стрела, перерезав все нити воспоминаний. Всё рассеялось. Только запах остался. Чжао Куанъинь резко сорвал с перегородки императорский меч. Свет клинка, словно ледяная молния, рассёк полумрак покоев, наполненных сандаловым дымом. Его взгляд был ещё холоднее, чем отблеск стали: — Ли Цунцзя! Однажды ты сам будешь зажигать для меня этот сандал! Лезвие опустилось — раздался звон разбитого металла и фарфора: курильница раскололась надвое. Меч мог рассечь золото и нефрит, и в этот миг он будто стремился разрубить и саму природную преграду Великой реки Цзян.  За дверью раздались встревоженные голоса — кто-то спрашивал, что случилось. Чжао Куанъинь безразлично бросил меч на пол, распахнул дверь и вышел. Пройдя несколько шагов, он вдруг вспомнил только что произошедшее — госпожа Ван так и не смогла продержаться ещё несколько дней. Надо навестить Юньцзе. *** Вдруг наступила осень. Цветы опадали с ветвей, в Цзиньлине деревья османтуса источали аромат.   «Цикады шумят под редкими листьями древней софоры,   Дерево, вобравшее косые лучи заката, отражает одинокий город.   Хочешь знать, сколько скорби в сединах поэта Паня?   За одну ночь прибавилось несколько новых седых прядей». *** Примечание переводчика.  (Sophora japonica) — 槐 (хуай) — дерево, известное как «китайская акация». Несмотря на внешнее сходство с акацией, это отдельный вид, имеющий глубокое символическое значение в китайской культуре. Софора ассоциируется с одиночеством, грустью, старением и дворцовой тоской. Часто высаживалась во дворцовых садах и у храмов. В поэзии эпохи Тан и позднее софора стала символом неприкаянности и потери.  Седина поэта Паня (潘鬓 Пань бинь) — отсылка к Пань Юэ (247–300), знаменитому поэту эпохи Цзинь, который в молодости поседел от горя после смерти жены. Его образ стал устойчивой поэтической метафорой преждевременной старости, вызванной скорбью. Фраза «Пань бинь» «волосы Паня» вошла в литературу как символ душевной боли, утраты любви, внутреннего изнеможения. В данном контексте — отражение внутреннего состояния Ли Юя: он не просто стареет — он стареет от боли.  Османтус (桂树 гуй шу) — цветущее дерево, аромат которого особенно силен осенью. В китайской культуре османтус символизирует осеннюю ностальгию, нежную грусть, память о прошлом. Его аромат часто ассоциируется с одиночеством, любовью, оставшейся в прошлом, и недостижимым счастьем. В контексте повествования его цветение подчёркивает наступление неизбежного: осени, упадка, утраты. *** Едва он закончил читать стихотворение, как ввели посланника для аудиенции. Ли Юй предстал перед ним в ярко-жёлтых одеждах — цвете императора, что вызвало у посланника явное неодобрение. Но указ императора Сун передать всё равно нужно было. — Цуншань? — выслушав указ Чжао Куанъиня, Ли Юй ощутил волнение внутри, но внешне остался спокоен. Он вежливо пригласил посланника в гостевой дворец, после чего сам переоделся в белое и направился в храм Гуанлян. Младший наставник каждый день сидел в молитвенных покоях, погружённый в чтение сутр. Увидев входящего, он слегка приоткрыл глаза: — У Императора дух неспокоен. Значит, в сердце скопилась пыль. Ли Юй улыбнулся с оттенком самоиронии: — Всё же я всего лишь обычный смертный, день за днём погружённый в суетные заботы. Наставник всё видит ясно. — Будда говорил: «Жизнь человека подобна пребыванию среди терновника. Если сердце не трепещет, человек не совершает пустых движений — значит, не страдает. Но если сердце трепещет, человек действует безрассудно, и тело его рвётся, кости ломаются от боли». Младший наставник снова закрыл глаза, говоря тихо: — Пока в сердце Императора остаётся неразрешённая привязанность, тело будет страдать — болезнь не отступит. Ли Юй сел рядом, держа в руках чашу тёплого слабого чая: — Среди терновника… действительно… Но зачем он требует именно Цуншаня в качестве посла? Такое прямое указание — явно не к добру. *** Примечание переводчика.  荆棘之中» — «среди терновника» — это метафора из буддийского изречения:   «Жизнь человека — словно пребывание среди терновника» — символ страданий, искушений, боли.  *** Младший наставник лишь потянулся за чашой: — Очень хороший чай. Ли Юй улыбнулся: — «Гучу Цзысунь». Молодые листья с лёгким фиолетовым оттенком, нежные побеги загнуты, словно оболочка бамбукового ростка. Жаль, сезон уже прошёл. А иначе аромат непременно наполнил бы весь храм — подлинный шедевр чайного искусства. Младший наставник сделал лёгкий глоток. Даже простая чаша чая не могла избежать тонкого следа его изысканности. В храме по-прежнему висели чёрные занавеси, свет был тусклым, и в полумраке чай в фарфоровой чаше казался прозрачным, растворяясь в тишине и одиночестве. Вдруг вспомнился силуэт в ночи — светло-изумрудный, легчайший, как отблеск луны. Но теперь Ли Юй больше не хотел носить этот цвет небесной воды.  Может, это и есть разновидность сожаления? *** Примечание переводчика.  Цвет «тяньшуй би» (天水碧, tiān shuǐ bì) — буквально «цвет небесной воды» — особый оттенок светло-бирюзового или изумрудно-голубого шёлка, ставший легендарным в культуре эпохи Южная Тан (X век). Существует предание, что этот цвет появился случайно: однажды ночью развешенная для просушки ткань была орошена дождём под светом луны, и вода, смешавшись с красителями, создала неповторимый оттенок — прозрачный, как небесная влага, и глубокий, как весенний бамбук. Название «тяньшуй би» буквально означает «изумрудный цвет небесной воды».  Во дворце Южной Тан этот оттенок стал символом изысканности, нежности и тоски по недостижимому. Он был особенно любим императрицей Эхуан, женой Ли Юя, и часто ассоциируется с их любовью. Когда Ли Юй перестаёт носить одежду этого цвета — это не просто смена вкуса, а символическое прощание с прошлым, отказ от памяти, подавление боли.   Цвет становится метафорой утраченной гармонии, исчезнувшего мира, духовной смерти.  Во времена Южной Тан  (937–975 гг.) — последнего независимого государства перед объединением Китая под властью династии Сун — 天水碧 стал не просто цветом одежды, а духовным символом.  В поэзии Ли Юя и в последующей литературе тяньшуй би превращается в поэтический образ, обозначающий: любовь, утраченную навсегда, красоту, разрушенную временем, мечту, растворившуюся, как ткань под дождём.  Отказ от цвета — символ духовной смерти. Когда Ли Юй, после смерти Эхуан и падения государства, перестаёт носить тяньшуй би, это означает:   «Я больше не принадлежу тому миру. Я отрёкся от красоты, потому что она причиняет боль». *** Ещё раз медленно отпив чай, Младший наставник заговорил спокойно: — Что скажете насчёт указа Императора? Примете ли вы его? Длинная прядь волос упала на лицо Ли Юя, скрыв глаза: — Подчинимся указу. Младший наставник не увидел на его лице ни капли упрямства, ни следа той гордости, что ожидалась от Императора. Оказалось, он не так уж и держится за честь и гордость. Видимо, и он понял — человеку порой приходится кланяться. — Всё это лишь чтобы увидеть моё унижение… Я слишком хорошо знаю его нрав… — тихо пробормотал Ли Юй, говоря больше сам с собой, зная, что никто не услышит. — Я отправлю Цуншаня — он не посмеет причинить ему вред. Но если я откажусь, он тут же пойдёт на жестокие действия. Судьба народа Цзяннани — на волоске. Слава, жизни… Если я смогу купить мир для миллионов своим именем в проклятиях потомков — значит, это и есть мой подвиг. Тихий вздох, вырвавшийся почти незаметно. Рука, перебиравшая буддийские чётки, замерла. Младший наставник посмотрел на человека в белом. Он должен был быть тем, кто пьянствует и живёт во сне, слабовольным отпрыском императорской семьи; должен был быть тем глупцом, который воображает, будто с одним кувшином вина и одной палкой в руке сможет свободно скитаться по бескрайнему миру... а теперь — вот он, сидит спокойно, словно ветер утих, и в глазах — глубокая тоска, которую уже не скрыть. Сидит, поднимает чашу чая и улыбается. Можно было бы ожидать, что Ли Юй замешкается, будет бороться с собой — но он принял решение с поразительным спокойствием. Одно лишь слово — и возразить нечего. Действительно, отказаться отправить Ли Цуншаня в Бяньцзин сейчас — всё равно что заранее повесить меч над головой. И вот Ли Юй, казалось бы, с такой ясностью понимает нрав Чжао Куанъиня… Обычный человек, движимый жалостью, стал бы колебаться, боясь за жизнь брата. Но он — не таков. В этом и заключается его трезвость. Именно поэтому он и решился рискнуть, погрузиться в эту южную страну, чтобы лишить Чжао Куанъиня ясности видения. Вернуться в Цзяннань — действительно, это было правильное решение. Младший наставник сделал ещё один глоток слабого чая и вдруг почувствовал: теперь он понимает, почему одна картина способна заставить смотрящего забыть о жизни и смерти. Ли Юй ценит каждую жизнь — не важно, высокое ли это положение или низкое, богатство или бедность. Это его не трогает. В этом и заключается истинное благородство — не в титулах, а в природе души. С детства он не знал страданий мира, не понимал, насколько редки и драгоценны те блага, что у него есть. Поэтому в его сердце — чистота: он не унижает себя и не презирает других. Для него все должны быть равны. А между тем, слова Ли Юя вызвали у Младшего наставника всплеск гнева. В сущности, это был отголосок собственной неполноценности — амбиций, стремления к признанию, хитростей. Ведь именно внутренняя пустота порождает жажду борьбы и обладания. Он поднял глаза на того, у кого в одном зрачке два цвета, и вдруг осознал: не все могут быть такими, как ты. Сколько людей изнуряют себя ради пропитания — как ты можешь понять их? Как вообще ты способен понять, легко говорить о спасении народа от огня и воды, сидя в покое и не зная нужды? В его сердце вспыхнуло множество чувств — и гнев тоже. Наставник вдруг почувствовал, как лицо его стало непроницаемым, настроение — переменчивым, как небо перед бурей. — Младший наставник? Он лишь сейчас осознал, что вышел из себя. С усилием вернул себе спокойствие, вновь принялся мысленно читать сутры. Когда-то он сжёг все буддийские тексты в своём доме, и не думал, что придётся вновь к ним возвращаться. «Зачем?» Чьи-то волосы словно сплелись вокруг его мыслей. Он вздрогнул, будто проснувшись. Эти слова Ли Юя — и он уже потерял контроль над собой. — Ваше величество… вы хотите сказать, что готовы принять проклятия потомков ради покоя сегодняшнего дня? Он не успел ответить. За окном раздался голос молодого монаха: — Ваше величество, императрица приказала Цзинчань доставить лекарство. Ли Юй слегка нахмурился: — Лекарство? Он встал и вышел. Перед ним стояла Цзинчань в простых одеждах, скромно опустив голову, держа в руках позолоченный лаковый ларец. В воздухе едва уловимо пахло травами. — Женщинам из гарема не положено свободно входить сюда. — Цзинчань виновна, — тихо сказала она, — но в последнее время ваше здоровье пошатнулось, императрица несколько ночей не спала от тревоги. Сегодня она сама сварила лекарство и просит вас принять его, чтобы не мучить её сердце. Ли Юй посмотрел на её серьёзное лицо и понял: опять Лючжу взболтнула лишнее о его кашле с кровью. Вот почему все так встревожены. — Ничего страшного. Иди. Но Цзинчань опустилась на колени: — Императрица знает, что вы не хотите беспокоить императорского лекаря, и уже много дней мучается тревогой. Прошу вас, как бы то ни было, примите это лекарство и отдохните. Ли Юй вздохнул: — Встань сначала. Она осталась с опущенной головой. Он протянул руку и взял ларец. — Передай императрице: я выпью. Но пусть не распространяет слухи о моём недомогании — не нужно тревожить весь двор. Цзинчань поспешно кивнула. Он жестом велел ей уходить: — Иди. Вернувшись во внутренние покои, Ли Юй достал чашу с отваром и поставил на стол с лёгкой усталой усмешкой: — Знал бы, что стоит только приболеть — и сразу начнётся суета. Теперь ещё и императрица прислала лекарство. Младший наставник осторожно вдохнул аромат отвара — и сердце его успокоилось: — Императрица действует из добрых побуждений. Ли Юй задул пар, поднёс чашу ближе. Тёмно-коричневая жидкость выглядела невкусно, да и запах — горький, с металлическим привкусом крови — раздражал ноздри. Он слегка нахмурился, колеблясь. Вид его сомнений вдруг показался наставнику почти забавным. — Ваше Величество, пейте спокойно. Я, хоть и не лекарь, но по запаху кое-что распознать могу: корень белого пиона, солодка, кора феллодендрона, фенхель… — не успел он назвать все ингредиенты, как Ли Юй мягко перебил: — Младший наставник, я не сомневаюсь в лекарстве. Просто… Он улыбнулся. — Просто я всегда ненавидел пить отвары. Запах невыносим. С детства боялся болезней. А ведь сам другим советую так легко, будто это пустяк. Вспомнил, как умолял Эхуан выпить лекарство — уговаривал, ласкал, улыбался. А сам-то тоже терпеть не мог горечи трав. Младший наставник вдруг рассмеялся. Перед ним — в белых одеждах, без тени обычной меланхолии и отстранённости — был человек, чья душа в этот миг напоминала ребёнка: чистая, светлая, лишённая притворства. — Может быть… — начал он, но слова застряли у него в горле. — Жаль, в храме нет ничего вкусного, иначе бы Ваше величество могли приказать подать что-нибудь сладкое, чтобы смягчить горечь. Ли Юй с сожалением покачал головой: — И в самом деле не хочу пить это лекарство. — Ваше величество, у вас застой ци в лёгких, кашель с кровью нельзя запускать. Императрица сама сварила отвар — пожалуйста, выпейте. Ли Юй не мог возразить. С сожалением нахмурившись, он поднял руку и выпил всё до капли. Младший наставник, убедившись, что он выпил лекарство, наконец успокоился. Ли Юй достал чистый белый шелковый платок и аккуратно вытер лёгкий след отвара с губ — движение было изысканно и изящно, как у поэта, завершающего стих. Но, глядя на пустую чашку, он лишь тихо вздохнул: — Какая польза от лекарств, если самое главное — узел в сердце — так и остаётся неразвязанным. *** Османтус пахнет в старом саду, Шёлк императорский — белый, как снег. Горечь отвара на скорбном листке, Сердце, смирись — не изменишь судьбе. Тени былого скользят по стене,  Шёпот монаха — как звон в тишине.  Дважды в зрачке отражён небосвод, Кто-то решил — твой последний исход. Сандал догорит, рассыпаясь в прах, Стрелы судьбы не вернуть назад. Цзяннань, прощай... Но в чужой стороне Снится мне ветер в османтусовом сне.  Narinamc *** 桂花香在旧庭园，   帝衣如雪白无痕。   药苦堪怜枯叶上，   此心应断莫还魂。   往事影斜墙，   僧语寂如霜。   重瞳映天意，   谁判终章？   檀香焚尽落残灰，   命箭离弦不可追。   江南别矣…异乡夜，   犹梦金风桂子飞。