Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

凉冷三秋夜  安闲一老翁  卧迟灯灭后  睡美雨声中  灰宿温瓶火  香添暖被笼  晓晴寒未起  霜叶满阶红  Холодными осенними ночами  Спокойный старик Ложится поздно, после того как свет погас Спит сладко под звуки дождя Пепел ночует в тёплой бутылке с огнём Благовония согревают одеяло На рассвете, в холоде, не встаёт Иней покрыл листья алые на ступенях Китайский поэт Бай Цзюйи (白居易) из эпохи Тан. В стихотворении передано умиротворение старости, гармония с природой и осенней меланхолией.   *** Слабый аромат цветов османтуса — это и есть утро осени. Ли Юй медленно открыл глаза — словно выплывал из глубокого, тягучего сна. На лбу залегла тонкая морщинка, будто отпечаток невысказанной боли. Он снова попытался сфокусироваться — и вдруг увидел свет. Ещё неясный, размытый, но — свет. Над головой проступали очертания резного балкона с узором, инкрустированным золотом: девять драконов, танцующие фениксы, лотосы, переплетённые в вечном круге. — Правитель? — голос Нюйин дрожал. В нём слышалась сдерживаемая тревога. Он замер, ощущая, как мир вокруг постепенно приобретает резкость — как капли дождя, скатывающиеся по стеклу, наконец выстраиваются в линию. Опершись на локти, он приподнялся и прислонился к шелковой подушке с изображением дракона. Контур покоев стал чётче: мебель, шторы, резьба на стенах — всё возвращалось на свои места. Ли Юй провёл ладонью по глазам, словно стирая последние остатки тумана. — Что… вчера… — Вчера вы потеряли сознание в храме Гуанлян, — тихо ответила Нюйин. Увидев, что его взгляд прояснился, она чуть расслабилась и подала чашу горячего чая. — Императорский лекарь осмотрел вас. Говорит, причина — слабость тела и внутренний жар души. Опасности нет. Но нужно беречь покой. Дать духу отдохнуть. Ли Юй молчал. Никто не знал, что он чувствовал на самом деле. Все считали, что он просто устал — дух и тело истощены после долгих дней молитв и скорби. Нюйин колебалась: — Я не упоминала о кашле с кровью… Если всё ещё плохо — может, позвать лекаря? — Уже намного лучше, — отмахнулся он. — Да и лекарство принимаю каждый день.   Если станет известно, что у правителя в таком возрасте — кровохарканье, во дворце тут же вспыхнут слухи. А если эти вести дойдут до Севера…   — Не говори об этом, — твёрдо добавил он. — Если узнают, что я болен, они не дадут мне передышки ни на миг. Нюйин кивнула. Он отпил чай, задумчиво глядя в сторону окна. — Который час? — Только что объявили час Чэнь. *** Примечание: Час Чэнь (辰时), час Дракона — время с 7:00 до 9:00 утра, период полного пробуждения всего живого. *** — Сегодня пасмурно. Открой все окна по бокам. Нюйин на миг замешкалась. Её взгляд последовал за его глазами — за окном цвёл османтус, как раз в пору. Она подошла и распахнула створки. В покои хлынул прохладный воздух, наполненный сладковатым, терпким ароматом — будто сама осень вошла в покои. — Как приятен этот осенний аромат, — сказала она. Ли Юй лежал, опираясь на подушку с драконьим узором, вспоминая вчерашнее. Образы плыли перед глазами — то ли сон, то ли явь — всё смешалось, и чем сильнее он старался вспомнить, тем дальше ускользали воспоминания. — Я помню… Младший наставник был в храме. Он… что-нибудь говорил? — Он сказал лишь, что вы слишком устали и упали в обморок перед алтарём. Просил не тревожить дух, не напрягать ум. Нужен покой. Ли Юй не ответил. Наверное, всё, что он видел, — просто бред. В уединённом храме не могло быть никого постороннего. Только его собственные видения. Только сон.   «А что, если я что-то сказал? Что, если выкрикивал что-то наяву?..» Он как раз об этом думал, когда Нюйин вдруг тихо добавила: — Наставник упомянул… что в беспамятстве вы не переставали называть одно имя. Говорит, это из-за сильной тревоги за империю. Ли Юй замер. — Он… сказал, какое имя? — спросил он, почти инстинктивно — не столько из желания знать, сколько из страха, что это услышали.   И тут же пожалел. Лучше бы он промолчал. Нюйин стояла у окна, колеблясь. Она искала слова, чтобы не нарушить приличия. — Это… Наставник сказал… вы называли имя императора Северной Сун… и называли его… личное имя. — Довольно, — резко оборвал он. — Мне нужно отдохнуть. Возвращайся в павильон Фэнцюэ. Он чуть повернулся к стене, устроившись на ложе. Глаза его… странные. В последнее время он чувствовал в них какую-то перемену — словно прозрачность, словно пелена, будто мир смотрел на него сквозь стекло. Нюйин поклонилась и направилась к двери. Но, уже у самого выхода, остановилась. Что-то в ней сжалось — вопрос, давно сидевший в сердце. Она была прямолинейной по натуре. — Здесь никого нет, — сказала она, не поворачиваясь. — Я давно хотела спросить… Вы… вы ведь знали его раньше? — Ты о Чжао Куанъине? Она не осмелилась повторить имя вслух, лишь тихо кивнула. Ли Юй тихо рассмеялся. Его худые плечи дрогнули под белой одеждой. Спина была обращена к ней — она не видела его лица, но почувствовала: он действительно улыбнулся. Улыбнулся — или просто дрогнул от боли. Пальцы его медленно перебирали кисти на краю шелкового покрывала. — Знал? — прошептал он, будто самому себе. — Скорее нет, чем да. — Но… — голос Нюйин стал тише. — Всему миру известно: никто больше не смеет произносить эти три иероглифа. Только вы… только вы называете его по имени. Ли Юй не ответил сразу. Потом — голос его стал чуть глубже, в нём зазвучала тень усмешки: — И что же ты хочешь этим сказать? — Нюйин не знает, что произошло… просто…   — Просто ты чувствуешь, что между мной и ним — не просто формальные отношения императора и подданного? — Его пальцы медленно обвивали нить бус, скручивая её в узел. Взгляд его скользнул к шраму на запястье — он коснулся его, будто проверяя, на месте ли. — Скажи, Нюйин… как ты думаешь, что такое Цзяннань?   Неожиданный вопрос застал её врасплох. Она невольно опустила голову, потом кивнула:   — Османтус Цзяннани в третий месяц осени, дымка над рекой Циньхуай… слава об этом разнеслась по всему миру.   — Теперь ты — супруга правителя этой страны. Эти османтусы, эта дымка — всё это теперь твой пейзаж. Нюйин, разве ты не получила всё, о чём мечтала?.. — Он замолчал на мгновение, а потом голос его внезапно понизился, стал тягучим, почти ласковым, но в этой ласке чувствовалась скрытая угроза. — Зачем тебе знать больше?.. А если узнаешь…   Он сделал паузу.   — …то Цзяннань больше не будет стоить того, чтобы в ней оставаться. Твоя сестра… она устала.   Его белые одежды были безупречны, но в голосе не было привычной мягкости. Каждое слово, произнесённое медленно и чётко, словно резало воздух. Утренняя прохлада, наполненная ароматом цветов, вдруг стала тяжёлой, в ней появилось что-то зловещее. Нюйин почувствовала, как по спине пробежал холод. Что-то поняла — и в то же мгновение пришло осознание: лучше бы не понимала.   — Сестра… — произнесла она, бледнея. — Что она узнала?.. Её смерть… связана с ним?   — Эхуан не была связана с ним, — тихо ответил Ли Юй. — Но я… я — был.   Слова повисли в воздухе. Нюйин растерялась, огляделась — вокруг никого. За окном — ярко цветущие кусты османтуса, вдалеке — тихое пение монахов храма Гуанлян.   Казалось, всё — как всегда: золотая броня мира, яркое солнце, чистое утро.   Но внутри этой красоты уже давно гниль разъедала кости.   — Правитель… прошу, отдохните, — наконец вымолвила она. — Я ухожу.   Она поспешила прочь, не оглядываясь.   Ли Юй медленно встал. Глаза, казалось, восстановились — но почему-то мир выглядел тусклым, будто за стеклом. Он подошёл к окну, посмотрел на цветущие деревья.   Сколько ещё должно быть отдано, чтобы всё стало ясно?.. «На самом деле, ты тоже колеблешься, не так ли?..» Тихий вздох. Цветы будто потускнели.   Под ярким солнцем его двухцветные зрачки стали ещё прозрачнее, чем вчера. *** Бяньцзин. В дворцовой академии живописи Тайцзу тайно повелел художникам срочно создать портрет по образцу, присланному Цзинь-ваном.   Если бы южане увидели это изображение — они бы не поверили своим глазам. В тот день после полудня, наконец освободившись от дел, Чжао Куанъинь решил пройтись. Он велел евнуху Вану следовать за собой. — Как поживает императрица? — спросил он вдруг, вспомнив, что давно не был в её павильоне. Евнух Ван покачал головой:   — По словам служанки Линъэр, её госпожа всё ещё в глубокой тоске. Чжао Куанъинь задумался.   — Дел столько, что и не до неё… Её матушка ушла… Теперь она совсем одна. Даже в статусе императрицы, разве можно назвать её жизнь светлой? Он направился в женские покои, собираясь зайти в главный зал, но вдруг заметил у павильона Хуанфан несколько служанок, которые что-то перебирали в корзинах. — Кто живёт здесь теперь? — спросил он, не вспоминая, когда этот павильон был передан. Евнух Ван улыбнулся:   — Ваше Величество забыли? Недавно вы приняли ко двору госпожу Хуажуй. Чжао Куанъинь на мгновение замер.   Он и впрямь забыл. Принял её лишь ради укола бывшему правителю Шу. Сам же был погружён в дела — и о жене, и о новой наложнице не думал.   Но он слышал о ней. После падения государства Шу она написала стих:  «На городской стене взвился белый флаг,   А я в глубинах дворца и знать не могла.   Сто сорок тысяч воинов сдались без боя —   Ни одного среди них не было мужчины». Чжао Куанъинь, хоть и не разбирался в поэзии, сразу понял: так пишет не простая женщина.   И в нём проснулось любопытство. Раз уж он пришёл — посмотрит. Он направился к павильону Юньцзе, минуя Хуанфан. Служанки Хуажуй, увидев императора, в ужасе бросились на колени. Чжао Куанъинь бросил взгляд на то, что они держали в руках:   — Что это? — Ваше Величество… сандаловое дерево. Евнух Ван тут же изменился в лице. Он ринулся вперёд:   — Как вы смеете! Кто разрешил вам трогать сандал?! Во дворце не было писаного запрета, но с самого восшествия Чжао Куанъиня на престол действовало негласное правило: «никогда не упоминать сандал вслух и никогда не использовать его в благовониях». Кто бы ни нарушил это правило — немедленно вызывал гнев Императора. Причина была неизвестна, но все боялись и обходили этот запах стороной. Хуажуй только вошла во дворец — откуда она могла знать? Наверное, хотела зажечь сандал, потому и приказала служанкам отобрать лучшие куски. — Я пыталась уговорить госпожу, — прошептала одна из служанок, — но она не послушала… сочла шуткой. Евнух Ван в ужасе думал: «Как же так — только-только Император стал спокойнее, а теперь…» Он уже собрался прогнать их, но Чжао Куанъинь поднял руку. Его лицо стало холодным. В глазах — тень ярости. — Значит, госпожа велела вам зажечь этот аромат?.. — медленно произнёс он. — Видимо, она очень любит сандал. Служанки в ужасе закивали:   — Да, Ваше Величество… да… Ван Цзиэнь склонил голову:   — Ваше Величество, новая наложница во дворце не знает порядков — это моя вина. Позвольте мне сначала позаботиться об императрице.   *** Примечание переводчика.  Ван Цзиэнь — имя евнуха (историческая личность при императоре Сун Тайцзу). *** Он хотел поскорее уйти от этой неловкости, а позже уже разобраться с нарушением, но вдруг Чжао Куанъинь изменил решение:   — Я сам зайду. Ты останься снаружи.   Ван Цзиэнь ничего не мог поделать — пришлось повиноваться. Войдя в покои, Император сразу почувствовал, как повсюду разливается аромат сандалового дерева. Сердце Чжао Куанъиня мгновенно смягчилось. Этот запах… словно был его неминуемым отголоском прошлого.. Каждый раз, вдыхая его, он испытывал странное, невыразимое чувство. Несмотря на то, что было уже невозможно вернуть прежние времена, запах сандала каждый раз возвращал воспоминания о прошлом. Именно поэтому он запретил кому-либо ещё зажигать этот аромат — никто не был достоин. После него — «после него» — никто больше не мог быть достоин этого запаха. Это была его душа…   Чжао Куанъинь медленно вошёл в глубину покоев, тихо вздохнул. Вокруг — пустота, никого. В этот момент за ширмой раздался лёгкий шорох. Женский голос, чуть раздражённый:   — Сколько можно возиться с ароматом? Сколько вы там задерживаетесь?   Из-за ширмы вышла женщина в шёлковом наряде. На ней было светло-жёлтое длинное платье, возможно, только что надетое. Серебряные подвески у висков подчёркивали яркость её лица, невероятно привлекательного. Бледная кожа, тонкие черты — поистине не зря её называли Хуажуй. Её глаза сверкали, но, услышав шаги, она подумала, что это слуга с благовониями, и не придала значения. Однако, увидев перед собой фигуру в жёлтом одеянии, она в ужасе поняла — это Император. На мгновение она растерялась, но быстро собралась и, изящно улыбнувшись, произнесла:   — Рабыня приветствует Ваше Величество.   Она начала опускаться в поклон, но Чжао Куанъинь ясно видел: она оставила место, ожидая, что Император подойдёт и поднимет её. Очевидно, Хуажуй считала, что ей не следует кланяться до земли — она уже привыкла к ласке и почёту. Чжао Куанъинь холодно усмехнулся и остался стоять на месте. Хуажуй, опустив голову, внутренне разозлилась: «Неужели Император настолько не понимает тонкостей?» Но делать нечего — пришлось завершить поклон. Да, её слишком баловали. Чжао Куаньъинь спросил ледяным голосом:   — Это ты зажгла сандал? — Да, это я, Ваше Величество. — Кто дал тебе на это разрешение? — У людей есть нрав, и у ароматов он тоже есть. Люди разные — и каждый предпочитает свой запах. Неужели Ваше Величество не любит сандал? Император, ещё минуту назад погружённый в воспоминания под действием аромата, вдруг разозлился от её самонадеянного тона, хотя внешне остался спокоен:   — Значит, ты и вправду понимаешь, что аромат следует за человеком? Хуажуй улыбнулась — поистине, красавица, которой нет равных. Чжао Куанъинь медленно приблизился, внимательно разглядывая её.   — Да, черты лица у тебя действительно прекрасны… Неудивительно, что Мэн Чан отдал ради тебя целую империю. Хуажуй нахмурилась:   — Дела прежней страны — это уже прошлое. Женщина в смутные времена — как плавающий лист. Раз я теперь при Императоре — я следую воле Неба. Чжао Куанъинь усмехнулся:   — Умнее, чем я думал. Значит, не просто красивая кукла. Хуажуй ещё ярче улыбнулась, соблазнительно:   — Так разрешите ли Вы мне, Ваше Величество, продолжать жечь сандал? Чжао Куанъинь поднёс руку к её щеке. Такая женщина… поистине, бедствие для государства.   — Ты прекрасна… и достаточно умна… — медленно произнёс он, слегка наклоняясь к ней.   Казалось, вот-вот последует ласка, признание, милость. Но вдруг он резко сжал пальцы и ударил её по лицу. Пощёчина прозвучала как выстрел. Хуажуй вскрикнула, упала на пол. Слёзы тут же брызнули из глаз, на щеке проступил красный след. Она никогда в жизни не испытывала такого унижения. — Жаль, что ты не достойна благородства сандала! — взревел Чжао Куанъинь. — Сандал может быть только его. Только его! Все остальные — лишь осквернение!   Его голос гремел, заставляя Хуажуй дрожать от ужаса. Увидев её на полу, напуганную до слёз, Император холодно добавил:   — Я думал, раз ты написала те стихи о падении государства, ты — женщина с высоким духом. Но сегодняшнее зрелище… глубоко разочаровывает. Ты знаешь, почему сто сорок тысяч воинов сложили оружие? А теперь плачешь — и на что ты надеешься? Хуажуй молча смотрела на него, не произнося ни слова. Чжао Куанъинь резко указал на курильницу в углу:   — В моём дворце запрещено жечь сандал. На первый раз — прощаю. Но если снова узнаю… Он резко развернулся и вышел, не оборачиваясь. За дверью покоев Хуанфан три служанки стояли на коленях, дрожа от страха. В руках они держали поленья сандала, не зная, что с ними делать. Когда Чжао Куанъинь вышел, его настроение, ещё минуту назад спокойное, теперь было мрачным и тяжёлым. Он взял у них ароматические поленья и ушёл сам. У него пропало желание идти в Цзычэнь. Он вернулся один в свои рабочие покои. На столе лежали карты военных операций на юге и севере, последние донесения. Он бросил сандаловые поленья прямо на карты.   Так трудно было получить то, чего он хотел больше всего. Вся империя уже в его руках… А вот одна тень — так и остаётся неразрешимой загадкой. Он — Чжао Куанъинь. Всего, чего он хочет, он обязательно добивается. Без этой веры он и по сей день оставался бы безымянным военачальником, живущим под чужим крылом. — Послать людей в живописную академию — пусть поторопят художников с той картиной!   Ван Цзиэнь поспешил выполнить приказ. Через два дня портрет действительно был представлен. Император остался чрезвычайно доволен, велел повесить его в Зале Добродетели и строго наказал беречь. Затем тут же пригласил ко двору Ли Цуншаня. У семьи Ли и вправду был только Ли Хунцзи — человек выдающихся способностей. Что касается Цуншаня, то с первого взгляда было ясно — он человек кроткий и мягкий. Пусть и не обладает утонченной грацией Ли Юя, но в его облике всё же чувствуется изысканность и достоинство. С тех пор как Ли Цуншань прибыл в Бяньцзин, все вокруг держались перед ним с величественной торжественностью, словно на приёме. Однако, когда он предстал перед Чжао Куанъинем, то обнаружил, что Император вовсе не так грозен, как ожидалось, и немного успокоился, приняв приглашение войти во дворец. Император повелел Цуншаню сопровождать его по дворцовому саду, чтобы вместе полюбоваться осенними хризантемами. Они шли вдоль галерей, с ними было лишь несколько слуг, державшихся на почтительном расстоянии. Чжао Куанъинь внимательно разглядывал черты лица Ли Цуншаня. Он не был так изящен, как Ли Юй, — ведь не каждому дано обладать той самой особой духовной силой. Даже отдалённое сходство казалось лишённым души, не передавало сути. Император задумчиво смотрел, будто в забытьи.   Цуншань же, чувствуя на себе пристальный взгляд, недоумевал. Наконец, не выдержав, он почтительно поклонился:   — Ваше Величество? Чжао Куанъинь покачал головой:   — Ничего…   Он отвернулся, глядя вдоль галереи:   — Сейчас в Цзиньлине, должно быть, тоже красиво. Наверное, Правитель там сочиняет стихи, восхищаясь красотой реки. — Я давно живу в провинции, последний раз видел Правителя перед отъездом. — А как он поживает в последнее время? Ли Цуншань помолчал, затем тихо ответил: — Правитель всегда отличался благородством и достоинством. Но на этот раз… кажется, у него на сердце тяжёлая скорбь. Взгляд Чжао Куанъиня потемнел:   — Скорбь… Ли Цуншань сдерживался, помня о достоинстве. Ведь между их империями уже сложились враждебные отношения. Говорить о том, что Правитель страдает, — значит унижать свою страну. Да и, по его мнению, причина была ясна:   — Ничего особенного. Правитель и покойная императрица были очень близки. Полагаю, он скорбит о кончине императрицы Чжаохуэй. Едва он закончил, как вокруг фигуры в жёлтых одеяниях будто сгустился ледяной воздух. Чжао Куанъинь холодно фыркнул:   — Очень близки… Да, это все хвалят. Говорят, Правитель в последнее время всё время проводит в храмах. Неужели всё это ради императрицы Чжаохуэй? — Это естественно. После её ухода вся страна погрузилась в траур. Чжао Куанъинь громко рассмеялся:   — «Естественно»… Да, «естественно»! Правитель Цзяннани, конечно, редкий пример верности и чувствительности — в мире таких больше не найти! Ли Цуншань не понимал, в чём он мог ошибиться, но видел, что Император разгневался, и предпочёл замолчать.   А Чжао Куанъинь вспоминал, как тот трижды предавал его доверие, а после смерти Эхуан искренне скорбел — и до сих пор скорбит. Внутри всё сжалось от горечи:   — Мне донесли, что после кончины императрицы Чжаохуэй правитель написал похвальное слово — шедевр, пронизанный болью. Ты, как брат, наверняка помнишь его. Ли Цуншань кивнул:   — Талант правителя превосходит моё понимание. В этом тексте такие глубокие чувства — невозможно забыть. — Прочти его, — приказал Император, и в его голосе не было места для возражений.   Ли Цуншань повиновался. Под сводами императорского дворца он тихо, с грустью, стал читать:   — «Вечны небеса и земля, но люди страдают. Когда желания сильны, печаль и радость сплетаются в узел. Чувства — вот дом души, а события — врата, через которые они приходят…» Чжао Куанъинь слушал молча. Каждое слово было пронизано образом того, в изумрудных одеждах. Каждая строчка будила воспоминания. Он видел перед собой деревянные ступени башни Шэндинлоу, как медленно поднимался по ним, а сверху доносилась — струна за струной — музыка, сотканная из крови и души. Такая же самая боль. И вот — силуэт на галерее, поднимающий руку, чтобы опрокинуть чашу… И он — застывший, смотрящий на него снизу вверх, с глупой, безумной тоской. — «Кто будет оплакивать мою одинокую тень? Кто разделит мою боль?» — продолжал Цуншань.   Но вдруг Чжао Куанъинь резко перебил, с горькой усмешкой:   — Боль без предела… Да, действительно — боль без предела. И ты ещё говоришь о такой боли… Я думал, ты давно стал безразличен ко всему, что касается чувств… Голос Цуншаня замер. Он стоял растерянный, глядя на Императора, который, казалось, говорил уже не с ним, а с кем-то невидимым. Долгое время оба молчали.   Затем Чжао Куанъинь вдруг произнёс, глядя на Цуншаня с проницательной улыбкой:   — Скоро… Уже скоро. Цуншань недоумевал. Но Император быстро взял себя в руки, снова стал спокоен и медленно пошёл дальше по галерее. Вскоре они вошли в сад Зала Добродетели — место, где традиционно вывешивались портреты знаменитых полководцев династии Сун, чтобы вдохновлять и предостерегать. Будто бы случайно, Чжао Куанъинь предложил:   — Сегодня нет дел. Принц может войти и осмотреть зал. Цуншань не мог отказаться. Он последовал за Императором. На стенах висели портреты — все с ярко выраженной воинственной статью, с гордым, решительным обликом. Цуншань почувствовал раздражение: всё это было слишком явной демонстрацией силы, вызовом. Он понял: всё это — лишь демонстрация силы. А повод с осенними хризантемами — всего лишь прикрытие.   Как вдруг его взгляд упал на один из портретов — и он замер.   — Это…   Чжао Куанъинь как раз смотрел в другую сторону, будто бы равнодушно разглядывая другие полотна. Услышав вопрос, он медленно подошёл, сохраняя спокойный тон:   — Принц узнаёт этого человека? Я сам на мгновение забыл… Кто это? — Он приблизился, будто пристально рассматривая портрет, хотя прекрасно знал, кого он изображает.   Позади него Ли Цуншань резко втянул воздух:   — Как портрет генерала Линя оказался здесь?! Чжао Куанъинь стоял к нему спиной. Легкая улыбка скользнула по его губам, но голос звучал будто бы с наигранным удивлением:   — Ах да… Я и забыл. Генерал Линь Жэньчжао — тоже человек из Цзяннани. Должно быть, у него были глубокие связи с империей Тан. Ли Цуншань невольно напрягся, голос его стал громче:   — Позвольте спросить, Ваше Величество, как вы получили этот портрет? — Скажу тебе без утайки, — спокойно ответил Император. — Раз правитель Цзяннани уже признал себя вассалом, Сун стал его сюзереном. В прошлом месяце я, оценив таланты генерала Линя, специально направил указ о его прибытии в Бяньцзин. Он согласился и прислал этот портрет как знак верности. Едва Чжао Куанъинь закончил, как Цуншань побледнел. Внутри кипела ярость, но он не мог выразить её словами. Долгая, тягостная пауза. С трудом сдержавшись, он вынужден был осмотреть сад до конца, прежде чем покинуть дворец. Сердце Ли Цуншаня было полно тревоги — он хотел как можно скорее вернуться в Цзяннань и доложить обо всём. Но, к его разочарованию, Чжао Куанъинь не подавал и признаков того, что собирается его отпустить.   И в этот самый момент во дворец пришло новое послание от правителя Цзяннани. — Ли Юй просит меня отпустить Ли Цуншаня обратно. Чжао Пу, увидев задумчивость Императора после прочтения письма, осторожно сказал:   — Платежи данью уже завершены. Согласно обычаям, у Цуншаня нет причин дальше задерживаться в Бяньцзине. К тому же замысел Его Величества и Его Высочества Цзинь-вана уже достигнут. Самое время его отпустить. Чжао Куанъинь положил письмо на стол, придавив его ладонью:   — Редкий случай — Ли Юй так тревожится. Вот я и не отпущу. Точно так же, как в прошлом, когда Чжао Куанъинь был послом династии Чжоу, дело уже было решено, но он нарочно не отправился через реку, заставляя ждать семь дней подряд. Не ради насмешки — просто всякий раз, когда речь шла о Ли Юе, он терял самообладание. Чжао Пу вздохнул про себя. «Этот правитель Цзяннани и впрямь необычен — не только постоянно раздражает Императора, но и вновь и вновь перехватывает инициативу. В конце концов, опасения Цзинь-вана были не напрасны. Если бы не его личное путешествие в Цзяннань, рискуя собственной жизнью, чтобы привязать Императора к плану, то из-за этих колебаний вся затея по покорению Цзяннани снова превратилась бы в бесконечные расчёты и сомнения». Чжао Пу в душе восхищался: Цзинь-ван действительно обладал глубокой дальновидностью. Этот шаг заставил Императора пойти до конца — отступать было уже невозможно. Война должна начаться. Никто не знал, что именно произошло между ними. Чжао Куанъинь никогда не был человеком, склонным к сомнениям. Все зависимые государства он присоединял решительно и быстро. Но только не Цзяннань.   Цзяннань стала табу.   Многие втайне мечтали лишь об одном — хоть раз увидеть того Правителя, чтобы понять: кто он? Какой же демон скрывается за этим нежным обликом? Пока Чжао Пу размышлял об этом, Чжао Куанъинь вдруг велел:   — Напиши указ: назначить Ли Цуншаня военным губернатором фэннинской армии. Чжао Пу не понял замысла, но повиновался и ушёл. В Цзяннани, получив весть, Ли Юй в зале Вэйян сразу понял, что имел в виду Чжао Куанъинь.   — Он хочет держать Цуншаня как заложника, чтобы я мучился.   Но какой смысл говорить о гневе, когда не можешь ничего изменить?   Он швырнул указ от Северной Сун и покинул зал Вэйян. В глубокую осень аромат цветов османтуса позади зала Вэйян был особенно насыщенным. Некоторые смелые служанки тайком собирали цветы, чтобы отнести во внутренние покои. Обычно Правитель редко покидал храм Гуанлян, и собрания затягивались надолго. Но сегодня Ли Юй, разгневанный, внезапно вышел, и служанки, испугавшись, тихо вскрикнули и поспешно поклонились. Ли Юй, потирая виски, посмотрел на их руки:   — Цветы османтуса?   Он стоял под деревом в белом одеянии — сама изысканность, воплощённая в человеке. Служанки же тревожились лишь о том, не нарушили ли они этикет, лица их были напряжены. Увидев их страх, Ли Юй смягчился:   — Да ладно, что же вы? Вставайте.   Они облегчённо выдохнули. Он же, успокоившись, поднял руку, глядя на цветущее дерево:   — Круглый год цветут цветы. Сейчас — хорошее время.   Затем взглянул на небо, потемневшее к вечеру:   — Только, пожалуй, погода испортится. Похоже, скоро пойдёт осенний дождь.   С этими словами он покачал головой и ушёл — словно с сожалением. Служанки молча смотрели, как его белые одежды развеваются по ветру, сердца их трепетали.   Некоторое время спустя старшая из них обернулась, подняла глаза к небу — ослепительное солнце сияло в зените.   — Странно говорит Правитель. Сегодня солнце так ярко — откуда тут взяться дождю?   Другая, держа в руках цветы, потянула её за рукав:   — Ты слишком смелая, уже судишь о словах Правителя. Пойдём скорее. В храме Гуанлян Младший наставник встал и открыл окно. По каменным ступеням храма сновали монахи, подметая опавшие листья.   — Дни стали жарче, а ветер — холоднее, — сказал он. — Ночью он срывает так много сухих листьев.   Младший наставник улыбнулся, глядя на свет неба, и закрыл окно. *** Осенний свет, дрожащий в храме... Осенний свет, дрожащий в храме,   Скользит по золоту драконов.   Ты снова видишь сны — но знаешь,   Что сон и явь уже смешены.   В руке — чай, горький, как признанье,   На губах — привкус старых ран.   А за окном, в дыханьи утра,   Цветёт османтус, как обман.   Ты помнишь взгляд его — тот самый,   Что жёг тебя сквозь дым веков.   Но в Бяньцзине, в тени багряной,   Твой призрак вплетён в их оковы.   Сандал дымится в чьих-то покоях,   Но пахнет пеплом, не огнём.   А ты всё ждёшь — не дождь, не слово,   А лишь того, что не вернёшь.   И в небе, чистом до предательства,   Уже чернеет грозный след.   Ты знаешь: завтра будет поздно.   Но завтра — тоже уже нет.  Narinamc *** 秋光颤颤照佛堂... 秋光颤颤照佛堂， 掠过金龙鳞甲凉。 旧梦重温终觉破， 幻真交织已难详。 手捧苦茶如悔恨， 唇沾余痛似陈伤。 推窗忽见晨曦里， 金桂欺人满树芳。 犹记灼灼穿世焰， 千年烟烬烙心痕。 汴京宫阙深如血， 君影幽囚缚棘藤。 檀香袅袅他人殿， 焦土余腥岂复燃？ 空候雨声传密语， 终知逝水不回还。 晴空如洗藏锋刃， 天际惊雷墨迹生。 明日知君迟半步， 奈何明日亦——成空。