Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика.  笙箫 (shēng xiāo) — два традиционных китайских инструмента:   笙 (shēng) — губной орган с бамбуковыми трубками, звук которого ассоциируется с тоской;   箫 (xiāo) — продольная бамбуковая флейта, часто используемая в траурной или медитативной музыке.   Шэн и сяо — инструменты, связанные с одиночеством и размышлениями. В классической поэзии их звучание символизирует грусть, утрату или невозможность веселья.   «何以» — приём, характерный для древнекитайской лирики (например, у Ли Бо или Ду Фу). Он подчёркивает безысходность: герой не может петь, потому что окружён «музыкой скорби».   В стихах эпохи Тан фраза «笙箫默» «шэн и сяо умолкли» означает прекращение веселья и наступление тишины после печальных событий.   *** «Губной орган» — это русский перевод названия китайского инструмента «笙»(shēng), который действительно может вызвать недоумение. По этому, вот пояснения от переводчика. Шэн — (笙) Это древний китайский язычковый духовой инструмент, состоящий из: Бамбуковых трубок (обычно 17–37 штук) разной длины, Металлических язычков внутри трубок, Корпуса-резонатора (чаше из дерева или металла). Играют на нём, вдувая воздух ртом через отверстие на корпусе и закрывая/открывая пальцами отверстия на трубках. *** Ветер бушевал над рекой Цзян. Этот день он провёл на южном берегу. Та же самая маленькая хижина из соломы — он не мог войти в Цзиньлин. Не потому что не имел возможности вернуться, а потому что уже не имел права. Под тем самым сливовым деревом покоились последние надежды его жизни. Теперь там остался лишь белый прах. А-Шуй сидел на сухой циновке, оцепенело уставившись в пустоту.   Положение на обоих берегах с каждым днём обострялось, слухи множились, как осенние листья.   Время хризантем уже клонилось к закату. Чем ближе приближался тот день, о котором он когда-то мечтал,   тем сильнее его мучила бессонница. Так в чём же была правда?   Всё-таки правильно ли он поступил… или нет? Сколько ещё сможет продержаться прославленный Цзиньлин? В его объятиях бережно хранилась та самая схема, которую он ценил больше жизни. Вся его судьба зависела от этих свитков. Каждый человек когда-то носил в сердце слишком много мечтаний, порой таких грандиозных, что сам не верил в них. А когда однажды они внезапно оказываются на пороге — начинаешь сомневаться: а реальны ли они на самом деле? А-Шуй размышлял, и в конце концов лишь безнадёжно качал головой. Наверное, те люди из переулка были правы — он и впрямь слишком глуп, так и не научился понимать жизнь. Иногда он вспоминал слова Ли Юя — и вынужден был признать: да, он действительно беспомощен. Не смог даже спасти Хунэр. И если даже совершит сейчас нечто грандиозное, потрясёт небеса и землю — где тогда будет Хунэр? Если он уже давно потерял Хунэр — то зачем тогда всё это? Зачем держаться за то, ради чего боролся столько лет? Сомнения, колебания… Неужели нерешительность — это и есть трагедия всей жизни Фань Жоушуя? Мысли кружились в голове, как вихрь. Чем больше он думал — тем сильнее не спалось. В конце концов он просто перевернулся на циновке, закрыл глаза и решил больше ни о чём не думать. «Ладно, ладно… Что будет — то будет. Раз уж так сложилось, будем ждать, пока опадут хризантемы». На следующее утро Ли Юй получил новый указ.   Чжао Куанъинь назначил Ли Цуншаня военным губернатором фэннинской армии Сун. В тот момент он находился в храме Гуанлян. Выслушав доклад, он велел всем выйти. Младший наставник, казалось, не совсем понимал: если хотели просто задержать его на несколько дней — так и быть. Но теперь-то что? Однако Ли Юй устало усмехнулся: — Всё-таки боится, что я слишком тревожусь. Раз уж назначил на должность — значит, не причинит ему вреда.   Зачем же так? Не отпускаешь Цуншаня, чтобы рассердить меня, а потом сразу же даёшь понять, что он в безопасности. «Чжао Куанъинь…» Он хотел сказать ещё что-то, но почувствовал, что это неуместно. Ли Юй лениво отмахнулся. А Младший наставник вдруг понял: с тех пор как Чжао Куанъинь стал сталкиваться с Ли Юем, он будто изменился. Такое поведение — совсем не в его обычном духе. «Ну что ж… придётся подождать ещё несколько дней». Как раз в этот момент пришла Цзинчань с лекарством: — Правитель, пришло время принять лекарство. Ли Юй почувствовал, что давящее ощущение в груди и лёгких за последние дни заметно уменьшилось. Лекарство действительно помогало. Недаром Нюйин каждый день заботливо его готовит. — Мне уже намного лучше. Завтра можно не приносить. С этими словами он поднёс чашу к губам. Цзинчань воспользовалась моментом и бросила взгляд на Младшего наставника. Тот не отводил глаз, мысленно подсчитывая дни. Хватит. Он едва заметно кивнул. Цзинчань тут же ответила: — Да, Правитель. Приняв лекарство, Ли Юй велел убрать поднос. Младший наставник сидел напротив, и при дневном свете мог ясно разглядеть его лицо. Его глаза — с двухцветными зрачками в каждом — уже не были такими тёмными, как раньше. Теперь цвет стал светлее, прозрачнее. Глядя на него, Младший наставник вдруг почувствовал… жалость. Но тут же он внутренне усмехнулся. «Жалеть? Как можно жалеть его — Ли Юя?» Ведь он всю свою жизнь купался в роскоши и славе. Всё, чего обычные люди не могут достичь — он получал легко, будто дарованное Небом. Даже саму императорскую власть ему подарили, рискуя жизнью, перейдя на его сторону. Кто-то сам открыл ему путь, кто-то изменил своей стране — ради него. «Ли Юй, твоя жизнь и так была слишком идеальной.   Так пусть же я привнесу в неё немного несовершенства, чтобы ты познал боль утраты». «Всё это — ради тебя.   Даже мой старший брат из-за тебя не захотел понять её чувства». «Ли Юй… в конце концов ты не властен над сердцами людей.   А тем временем Юньцзе потеряла обоих родителей, живёт в одиночестве во внутренних покоях, тоскует и грустит.   А он всё ещё использует Ли Цуншаня, чтобы досадить тебе». «Не думай, что всех можно покорить своей воле». Младший наставник резко нахмурился, пристально глядя на шрам на его запястье.   Такое воплощенное изящество, разрушенное из-за одной-единственной царапины… Если он потеряет своё величие — что останется для восхищения тысяч? «Если старший брат не может решиться — тогда это сделаю я.   Я нанесу тебе самую глубокую рану.   Посмотрим тогда, Ли Юй, сможешь ли ты и дальше управлять сердцами людей». Прозвучал вечерний колокол. Ли Юй вышел из храма Гуанлян. Лючжу уже давно ждала его за воротами:   — Правитель, пора ужинать. — Подайте ужин в павильон Фэнцюэ, — ответил он.   — Да. Лючжу повиновалась и поспешила вперёд, чтобы объявить о прибытии. Две молодые служанки остались сопровождать Ли Юя, медленно шагая за ним сквозь вечерние сумерки. Вокруг не было ни единого источника света — только из покоев сочился перламутровый блеск, ослепительно яркий в темноте. Ли Юй шёл, ориентируясь на этот свет, стараясь разглядеть дорогу. Вдруг он почувствовал странное ощущение, остановился, оглянулся. Опять это чувство…   Служанки позади, увидев, что он словно оцепенел, обеспокоенно позвали:   — Правитель? Ли Юй поспешно скрыл своё удивление и, будто бы случайно, поднял глаза к павильону Юйсяо — самому высокому зданию во дворце, где обычно устраивались пиршества. Когда человек теряет свет, его подсознание невольно ищет самое яркое место. Золотые крыши, усыпанные жемчугами, сияли особенно ярко. Ли Юй поднял взгляд — и в этот момент угол падения света оказался как раз таким, что в глаза ему ударил ослепляющий блик. На мгновение перед глазами возникла огромная тёмная тень, всё поплыло, зрение стало расплывчатым. Короткая, но резкая темнота вызвала сильное головокружение. Ли Юй поспешно зажмурился, но уже не мог ориентироваться в пространстве. Он даже не успел подумать, как прохладный вечерний ветер пронзил его насквозь. В воздухе всё ещё витал сладкий аромат цветов. Последнее, что он услышал, — это крик служанок позади. Правитель, словно испугавшись чего-то, медленно, очень медленно опустился на землю. Река Циньхуай текла, как и прежде. На разукрашенных лодках и не ведали о бедах мира, о ненависти между народами и падении империй. Лишь пели бессмертные стихи, словно нынешний миг — вечность. «Расстались в середине весны —  всё режет сердце, больно глядеть.  Под террасой сливовый цвет падает, как снежная метель,  смахнёшь — а он снова покрывает плечи.  Прилетает журавль — но вести нет.  Далёк путь домой, и сон о возвращении не сложится.  Тоска по разлуке — словно весенняя трава:  чем дальше идёшь — тем гуще она растёт…»  Чистый голос повторялся несколько раз. Над берегом — силуэт, порхающий, словно испуганный журавль. *** В павильоне Цзычэнь в Бяньцзине Юньцзе уже много дней не произносила ни слова. Она просто сидела у окна, тихая, спокойная, будто бы равнодушная. Но это спокойствие было настолько глубоко, что становилось тягостным. Сначала Линъэр старалась изо всех сил рассказать что-нибудь интересное, чтобы развеселить её. Но в конце концов и она сдалась. В тот день она принесла чашу изысканной каши «пяти вкусов» — такой ароматной, что по пути сама почувствовала голод.   — Ваше Величество, попробуйте кашу. *** Примечание: 五味粥 wǔwèi zhōu — каша пяти вкусов. 五味 — пять вкусовых ощущений (сладкое, кислое, горькое, острое, солёное). Основные ингредиенты: рис, бобовые, красные финики, орехи. В южных провинциях Китая в кашу добавляют гинкго, арахис, семена лотоса, красные финики, каштаны и т. д., а также имбирь, корицу и другие приправы. Таким образом, в каше соединяются пять вкусов. *** Она поставила фарфоровую чашу, обернулась и увидела, что на длинном столике по краю медленно выстроились ларцы с шёлком.   — Эти шелка прислал Его Величество. Ваше Величество, хоть взгляните. Юньцзе не отвечала. Лишь слегка подняла глаза. Линъэр вздохнула:   — Ну и его вина тоже…   Опять не сдержалась, опять ляпнула лишнее — как всегда. Повернулась и убрала ларцы в сторону:   — Ваше Величество, сначала выпейте кашу, разбудите аппетит. Потом подадут ужин. После нескольких настойчивых взглядов Юньцзе наконец встала, подошла и взяла чашу. Медленно, аккуратно стала пить. И в самом деле — вкусно. Линъэр с облегчением заметила, что лицо императрицы немного смягчилось.   Всё так же, как всегда: тщательно умывалась, причесывалась, ела. Только говорила — всё меньше и меньше. — Я только что шла сюда, — вдруг сказала Линъэр, — и видела нескольких служанок из боковых покоев. Они тихо перешёптывались… Говорили, что несколько дней назад Его Величество собирался прийти к Вам… — она говорила с надеждой, хотела верить, что он всё ещё помнит. Но тут же вспомнила, чем всё закончилось — и осеклась. Голос стал тише:   — …но потом пошёл в павильон Хуаньфань. Юньцзе аккуратно промокнула уголки губ шёлковым платком. Взгляд у неё был вопросительным.   Линъэр поспешно замахала руками:   — Ничего-ничего! Юньцзе тихо вздохнула. И впервые за долгое время заговорила:   — Раз уж сказала — чего бояться? Линъэр робко прошептала:   — …но потом пошёл к павильону Хуаньфань. — А.   Юньцзе лишь слегка кивнула.   Но Линъэр вдруг разозлилась:   — Раньше ведь клялся: «Женюсь только на одной императрице, больше не возьму наложниц!» А теперь — и эта Хуажуй входит в гарем! Юньцзе улыбнулась — но улыбка вышла горькой:   — Он — император. Ты слышала, чтобы у императора не было наложниц? Сказав это, она снова опустилась на подушку, будто бы уставшая от самого разговора. Линъэр продолжала бормотать:   — С тех пор, как ушла госпожа, он ни разу не пришёл. Ваше Величество каждый день в такой тоске — да вы ещё и заболеете! Если уж называешься мужчиной — держи слово! Если раньше он говорил, что вы… вы для него всё — то почему теперь… Юньцзе жестом велела ей идти подавать ужин:   — Ты слышишь, как он это говорит, но не задумываешься — а мне ли это было сказано? Линъэр растерялась:   — Ваше Величество… Что вы имеете в виду? Эти слова Его Величества — наверняка клятва вам! Юньцзе покачала головой:   — Нет. Он женился на мне лишь для того, чтобы исполнить волю моего отца и отблагодарить его за прежнюю доброту. Эти слова… были сказаны не для меня. Они предназначались другому. Кому именно — я не знаю. Линъэр не поняла, о чём речь, и поспешила выйти, чтобы распорядиться насчёт ужина. *** Холодные волны бились об изумрудную черепицу,   утренний свет ложился на золотые столбы.   В Цзиньлине — всё та же опьяняющая, нежная прелесть. Постепенно Ли Юй приходил в сознание. Тела он не чувствовал — не было ни боли, ни тяжести, лишь глаза и голова словно сдавливались изнутри. В последнее время ему всё труднее было выносить свет.   Он задумался — и открыл глаза. Голос Нюйин тут же раздался рядом:   — Правитель? — спросила она с тревогой. Увидев, что он наконец пришёл в себя, она с облегчением выдохнула и тут же обернулась:   — Цзинчань, позови лекарей! Скажи — Правитель очнулся. — Погоди, — вдруг сказал Ли Юй. Его тонкие пряди падали на лоб. Он медленно поднял руку и отвёл их за ухо. Нюйин подошла и с тревогой посмотрела на него с края ложа.   — Больше нельзя медлить. Болезнь с каждым разом становится сильнее. На этот раз обязательно нужно, чтобы лекари осмотрели вас. Ли Юй долго молчал. Пальцы его медленно водили по краю подушки, будто вычерчивая невидимые узоры. Нюйин подумала, что он колеблется, и смягчила голос:   — Правитель, не бойтесь. Раньше лекари сказали — тело в порядке. Пусть зайдут ещё раз, осмотрят как следует. Наконец он поднял голову. Нюйин вздрогнула: в такой близости она впервые заметила — цвет его двухцветных зрачков стал намного светлее, чем раньше. Она замерла от изумления.   И в этот момент он задал вопрос, от которого у неё по спине пробежал ледяной холод: — Почему бы не зажечь свет? Нюйин с трудом сдерживала дрожь. Голос предательски дрожал. За окном — ясное небо, дневной свет заливал покои. Она осторожно положила руку ему на лицо:   — Вы… Ли Юй слабо улыбнулся, опустил веки:   — Я больше не вижу, верно? Он почувствовал, как её рука дрожит в его ладони. Она пыталась сдержаться, но не могла.   Он продолжал улыбаться — изысканно, как всегда. Только глаза его были пустыми, будто смотрели в пустоту. Он крепко сжал её руку, чуть повернулся в её сторону и, опираясь на локти, приподнялся. Голос его был спокоен — до такой степени, что Нюйин почти не поверила своим ушам:   — Не бойся. Сейчас выйди и прикажи лекарям уйти. Скажи — я встал, чувствую себя отлично, всё в порядке. Только чтобы никто не заподозрил. Хорошо? Его рука была холодной, но при этом — удивительно твёрдой.   — Нет… Вы уже… — начала Нюйин.   Он мягко покачал головой и поднёс палец к губам:   — Тсс… Не говори лишнего. В этот момент он был настолько спокоен, настолько безмятежен — что казался не человеком, а кем-то иным. Такой лёгкий, как облако, будто бы это она была слепой, а он — видел всё ясно. Он не испытывал страха. Его слова сами по себе внушали уверенность. Это была страшная сила — сила, которой невозможно было не повиноваться. Нюйин собралась с духом, вышла и, как он велел, спокойно распорядилась, чтобы лекари ушли. Когда она вернулась, он всё так же лежал на ложе — спокойный, с закрытыми глазами.   — В последние дни погода, должно быть, хорошая, — тихо сказал он. Нюйин кивнула: — да. — Понятно, — прошептал он. Его дыхание было ровным, глубоким. Он говорил с ней мягко, будто бы о пустяках:   — Нюйин… Ты боишься? Он снова задал этот вопрос. С тех пор как она осталась с ним, он часто спрашивал её об этом. Нюйин глубоко вдохнула, подвинула стул и села рядом:   — Нет. Не боюсь. Он тихо усмехнулся.   — Может быть, скоро пройдёт… Просто всё темнее и темнее. Внезапно Нюйин осенило:   — А если зажечь свет? Может, при свете вы увидите? Он покачал головой:   — Вчера я увидел перламутровый блеск — и сразу закружилась голова. Стало ещё хуже. Нюйин долго смотрела на него. Наконец, собравшись с мыслями, решилась сказать:   — Ваши глаза… с двухцветными зрачками… стали светлее. Он молча провёл пальцем по веку, касаясь глаза.   — Говорят, это знак императора… А теперь, видимо, приходит расплата за грехи. — Он улыбнулся ещё шире. — Всё-таки они всегда были моим проклятием. Нюйин сжала губы:   — Двухцветный зрачок — редкий знак великой удачи. Говорят, он указывает на мудрость, добродетель, силу духа. Признак истинного императора. — Посмотри на меня, — тихо сказал он. — Это тот самый «истинный император»? «Мудрый и храбрый»? Нюйин замолчала. Ли Юй вдруг задумался, голос его стал чуть грустным:   — В детстве брату Хунцзи не нравилось, что я отличаюсь от него. Эти глаза были для него камнем на сердце. Если бы он знал сейчас, что я получил такую расплату… Наверное, наконец-то обрёл бы покой. — Зачем вы так говорите… — сказала Нюйин. Она знала, что для него эти двухцветные зрачки никогда не были чем-то особенным. Но с детства о нём говорили как о знамении, его восхваляли, считали признаком судьбы. Ли Юй слегка приоткрыл глаза:   — Стало лучше. Постепенно он начал различать очертания вокруг. Но в глубине души он понимал — как никто другой: тело, несущее в себе необычность, глаза, теряющие цвет, непереносимость света — всё это не предвещало добра. Каждый раз становилось хуже. Возможно, в следующий раз он уже ничего не увидит. Чувствуя, что зрение частично вернулось, он попросил Нюйин помочь ему встать.   — Я должен поскорее вернуть Цуншаня. Иначе… если со мной что-то случится, он останется в чужой земле, как изгнанник. Рука Нюйин сжалась сильнее. Ли Юй вновь улыбнулся. Он уже мог разглядеть её лицо — испуг, который она пыталась скрыть за маской спокойствия. Всё ещё мутно, перед глазами — пульсирующая боль.   — Нюйин, — тихо позвал он. Она подняла на него взгляд. Впервые он смотрел на неё с такой нежностью, что даже окружающий свет будто стал мягче. Его губы медленно произнесли:   — Я сказал — всё в порядке. Значит, всё в порядке. И она кивнула, поверила:   — Да… Всё в порядке. Правитель Цзяннани вновь направил письмо с просьбой отпустить Ли Цуншаня. На этот раз Чжао Куанъинь наконец согласился. Пришло время, когда отказываться уже было невозможно. Как только Цуншань переступил границу Цзяннани, он, не дожидаясь отдыха, сразу же поспешил в Цзиньлин ко двору. Но, прибыв в столицу, узнал, что Правитель уже покинул дворцовый совет — собрание было прервано. Ему оставалось лишь отправиться в храм Гуанлян. Храм был тихим и уединённым. Свет здесь был гораздо приглушённее, чем в обычных залах. У Ли Юя зрачки уже потеряли фокус, любой свет вызывал головокружение, поэтому он больше не мог появляться в главном зале. Все важные дела теперь велись здесь. Ведь если бы он вдруг ослеп прямо во время приёма — это вызвало бы панику по всей империи. Человек в белых одеяниях, увидев Цуншаня, наконец вздохнул с облегчением.   «Какой же глубокой ненавистью должен был быть наполнен брат Хунцзи, чтобы решиться на такой поступок…» Ли Юй никогда не понимал чужих амбиций. Потому что у него было всё то, за что другие готовы были отдать свои жизни. Цуншань увидел, что Младший наставник сидит в стороне, погружённый в медитацию. Он замялся, не зная, можно ли говорить при нём. Ли Юй видел лишь смутные тени. Пряди волос у него на лбу на половину прикрывали глаза с двухцветными зрачками — чтобы скрыть их бледнеющий цвет. Сбоку он выглядел почти потусторонне, с оттенком странной, зыбкой красоты. Цуншань поклонился, но взгляд его с любопытством упал на Младшего наставника. — Встань, Цуншань, зачем такие церемонии? — голос Правителя остался таким же спокойным, как всегда. Заметив, что брат похудел ещё сильнее, он увидел, как чётко проступают кости на его запястье. Ли Юй медленно поднёс к губам изящную белую фарфоровую чашу с чаем. — Говори. Здесь нет ничего, что нельзя было бы сказать. В эти дни я живу здесь. А Наставник — монах, он не вмешивается в мирские дела. Но Младший наставник вдруг медленно открыл глаза:   — У Чжэн-гогуна тревога так сильна, что чувствуется за несколько шагов. Правитель в эти дни слаб здоровьем. Прошу гогуна отложить доклад на несколько дней. Только теперь Ли Цуншань понял: Ли Юй действительно выглядел уставшим — не так, как раньше. Он скрывался в храме, чтобы никто не узнал. Цуншань колебался, брови его нахмурились:   — Правитель… Ли Юй улыбнулся:   — Говори, Цуншань. Тот больше не сдерживался — ведь от этого зависела судьба всей Цзяннани:   — Ваше Величество, когда я был в императорском дворце Бяньцзина, случайно увидел портрет генерала Линь Жэньчжао, вывешенный в Зале добродетели. Сам Император сказал, что Линь уже согласился на переход в Сун и скоро прибудет в столицу, чтобы получить титул. Ли Юй молчал. Младший наставник медленно встал и, сделав несколько шагов, отошёл за чёрную занавеску, чтобы не слышать дальше. Но вдруг раздался голос Ли Юя:   — Наставник, не нужно. Прошу, садитесь. В последние дни, когда он не мог видеть, он часто беседовал с Младшим наставником о буддийских учениях. В душе он знал: он не святой. После такого удара, такой внезапной утраты — тоска сжимала сердце, а сказать об этом было некому. Только запах благовоний и тишина храма давали хоть какое-то утешение.   А этот монах… он явно понимал людей. Его слова не были высокомерными, как у многих отшельников. Он говорил так, как будто знал, что хотят услышать. Когда человек внезапно погружается во тьму, он невольно хватается за что-то — хоть за тень, лишь бы не быть одному. Услышав слова Ли Юя, Младший наставник бросил взгляд на его глаза — боялся, как бы зрение не исчезло вновь. В конце концов, он вернулся на своё место и снова закрыл глаза, не вмешиваясь. Молчание Ли Юя пугало Цуншаня всё больше:   — Ваше Величество! В Зале добродетели вешают только портреты основателей династии Сун. Не может быть и речи о том, чтобы использовать это как шутку над простым послом вроде меня. Дело генерала Линь Жэньчжао — не пустяк. Особенно сейчас. Если он перейдёт к Сун — Цзяннань падёт. — Как ты думаешь, какое наказание заслуживает такой предатель? — спросил Ли Юй.   — Только смертная казнь, — твёрдо ответил Цуншань. Ли Юй улыбнулся:    — Даже если Линь Жэньчжао умрёт — Цзяннань всё равно не спасти. Цуншань замолчал. В сердце кипела ярость.   — Правитель… — Ты слишком легко судишь о жизни и смерти, — тихо сказал Ли Юй. — Будь он предателем или нет — беда для Цзяннани неизбежна. А пока я не вижу, чтобы он предпринял какие-либо действия. Дело слишком серьёзное. Нужно тщательно расследовать. Цуншань, только что вернувшийся с севера, глубоко чувствовал обстановку в Бяньцзине. Он знал: если Линь действительно перешёл на сторону Сун, то всё уже потеряно. В порыве тревоги он не мог подобрать слов, чтобы изложить всё яснее, и лишь повторял:   — Его необходимо устранить. Нельзя медлить. Ли Юй видел, что брат пережил тяжёлый путь, претерпел унижения и устал.   — Цуншань, иди отдохни, — мягко сказал он.   Бесполезно было что-либо говорить дальше. Цуншань поклонился и вышел. Ли Юй медленно прижал бледную руку ко лбу, прикрывая глаза с двухцветными зрачками. Он чуть прищурился, глядя сквозь пальцы. Всё, что он видел, — смутные, расплывчатые тени. В этой тусклой мгле мир возвращался к своему первоначальному облику: беспорядок, неразделённость неба и земли, тьма, в которой нет ни формы, ни света. Только оттенки серого.   Больше не было золотых буддийских статуй, не было священного величия — лишь пустые глазницы, как у сгнившего пагодного карниза.   С этой стороны берега — красный чэньши — суета кипит, как огонь.   А с той — перед самым окном встают холодные, как лёд, зеленоватые горы. Вдруг ему захотелось взять в руки цинь, заиграть и спеть.   Кажется, он уже очень давно не прикасался к струнам. Младший наставник тихо спросил:   — Ваше Величество… Как вы поступите? — Вы о чём? — О деле Линь Жэньчжао. Ли Юй лишь глубоко, протяжно вздохнул.   И тогда вспомнил — все струны давно порваны.   И на чём же играть?  *** «Весенние воды тихо текут,   А сердце разбито навсегда.   Хоть я и жив, но уже не живу —   Только тень бродит по дворцу...» 春水静静流， 心已永远碎。 身存如未活—— 唯影绕宫闱。 *** Примечание переводчика.  Чэньши (尘世, пиньинь: chénshì) — китайское выражение, буквально означающее «мир пыли» или «мирская жизнь».  尘 (чэнь) — пыль, прах, символ суеты, временного, нечистого. 世 (ши) — мир, жизнь, существование. В буддийской и даосской традициях чэньши — это мир страданий, желаний, борьбы, власти, политики, страсти — противопоставление духовному миру, покою, просветлению. Таким образом, «красный чэньши» — это: красный — цвет крови, власти, страсти, войны, императорского двора; чэньши — мирская суета, борьба за трон, измены, интриги, страх, надежды. «Красный чэньши — суета кипит, как огонь» — образ Цзяннани, двора, Бяньцзина, всего мира, который Ли Юй больше не может видеть ясно, но чувствует как пожар.  *** Фань Жоушуй  (樊若水, Fán Ruòshuǐ) — историческая личность периода Пяти династий и десяти царств в Китае (X век), сыгравшая важную роль в объединении страны под властью династии Сун.  Фань Жоушуй изначально был чиновником и учёным из южного государства Южная Тан (937–975), которым в то время управлял император Ли Юй — последний и, возможно, самый поэтичный правитель Южной Тан, известный своими стихами и трагической судьбой. Однако, разочаровавшись в неспособности Южной Тан защищать себя перед лицом растущей мощи северной династии Сун, Фань Жоушуй принял судьбоносное решение: он перешёл на сторону Сун и стал помогать императору Чжао Куанъиню (основателю династии Сун) в подготовке к завоеванию Южной Тан. Он тайно измерил ширину реки Цзянхуэй в ключевом месте (возле современного Цзиньцзяня), методом соединения лодок верёвками, чтобы рассчитать, сколько понадобится времени и ресурсов для переправы армии. Составил подробные военные схемы и представил их Чжао Куанъиню, включая карты, тактику переправы и слабые места обороны Южной Тан. Руководил строительством понтонного моста через Янцзы — первого в истории такого масштаба, что позволило армии Сун быстро перейти реку и начать успешное наступление. Это нападение в 974–975 годах привело к падению Южной Тан и аресту Ли Юя, который был увезён в столицу Сун, где провёл остаток жизни как «почётный пленник», продолжая писать пронзительные стихи о утрате родины. Фань Жоушуй остаётся спорной фигурой: С точки зрения династии Сун — он герой, стратег, который помог объединить Китай после долгого периода раскола. С точки зрения Южной Тан и её последователей — предатель, бросивший свою родину и правителя ради карьеры. В китайской историографии и литературе его часто изображают как трагического интеллектуала, разрываемого между долгом, выживанием и личными амбициями. Его история — классический пример моральной дилеммы: «спасти страну от развала, предав своего правителя, или остаться верным, но обречь всех на гибель?» В художественном отрывке этого романа, А-Шуй — это, скорее всего, литературный образ Фань Жоушуя. Автор использует уменьшительное имя «А-Шуй» (ā-shuǐ — «как вода») для создания интимности, человечности, подчёркивая его внутренние сомнения, боль утраты (Хунъэр — возможно, вымышленный персонаж, символ прошлого) и трагедию выбора. Таким образом, Фань Жоушуй = А-Шуй — это один и тот же человек, только в исторических источниках он — стратег, а в литературе — герой, терзаемый сожалением и бессонницей под осенними хризантемами.