Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

На следующее утро Ли Цуншань прибыл к храму Гуанлян ещё до рассвета. Он стоял у дверей буддийского зала, ожидая аудиенции у Правителя Ли Юя. Как раз в этот момент из зала вышел Младший наставник. Увидев перед собой  Чжэн-гогуна, он слегка склонил голову: — Правитель провёл ночь в покоях для медитации за храмом и ещё не входил в зал. У Чжэн-гогуна какие-то срочные дела? Ли Цуншань медленно шагал взад-вперёд, погружённый в тревожные мысли: — Размышляя всю ночь, я пришёл к выводу, что вопрос с Линь Жэньчжао нужно срочно решить. Если затянем, а он действительно отправится в Бяньцзин — это будет беда невиданного масштаба. Младший наставник тихо закрыл за собой деревянные двери храма и медленно спустился по каменным ступеням: — Разве Правитель вчера не сказал, что дело требует тщательного расследования? Думаю, его решение не изменится. Ли Цуншань ещё сильнее нахмурился, бормоча себе под нос: — Я и так знал, какой у шестого брата нрав: кажется, он беззаботен, но на самом деле упрям и не слушает советов. Вчера он лишь временно отложил это дело, а если оно обернётся катастрофой… Что тогда делать? Наставник, стоя рядом, чуть приблизился: — Чжэн-гогун, не стоит так тревожиться. Позиция Правителя ясна. Но Цуншань не сдавался: — Нет! Это дело касается самой жизни Цзяннани. Я обязан найти способ изменить решение Правителя. Он бросил взгляд на небо. Солнце ещё не взошло, но скоро Ли Юй должен был прийти в зал. На Младшем наставнике по-прежнему была золототканая цзяша — та самая, с узорами из золотых нитей. — Мне, как монаху, не подобает вмешиваться в государственные дела, — мягко произнёс наставник. — Однако Правитель прибыл сюда из-за внутреннего изнеможения. Он пришёл в храм Гуанлян, чтобы отдохнуть духом. То, что вы задумали, вряд ли изменит его решение, если будете действовать в одиночку. Лучше вернитесь, посоветуйтесь с другими чиновниками, затем вместе подайте доклад, изложив все последствия. Только так можно донести до него истину. Ли Цуншань задумался. Эти слова были разумны. В одиночку он точно не переубедит шестого брата. С детства Ли Юй пользовался особой любовью императора-отца и с ранних лет жил в самом сердце императорского дворца. Хотя они редко виделись, Цуншань знал его нрав: казалось, что тот легко уступает, но в глубине души был непреклонен. Сегодняшняя встреча, скорее всего, ни к чему не приведёт. — Слова Наставника мудры. Младший наставник слегка склонил голову, сложив ладони: — Правитель прибыл сюда, потому что его душа полна тревог. Он устал и пришёл в храм Гуанлян, чтобы временно укрыться от суеты. Чжэн-гогун, вы поняли — это должно остаться между нами. Никому больше знать нельзя. Ли Цуншань кивнул. Вчера, когда он видел Правителя, тот выглядел спокойным, без признаков болезни. Но теперь он понял: это не телесная хворь, а душевная усталость. — Прошу Наставника заботиться о нём. Надо обязательно пригласить императорского лекаря, чтобы он полностью вылечил Правителя. С этими словами он поспешно ушёл. Младший наставник беззаботно бросил несколько колосков зерна на пустую площадку за храмом, чтобы птицы, которым с наступлением осени трудно найти пищу, могли хоть как-то прокормиться. Здесь молодые монахи подметали двор, но сухие листья быстро скапливались, и каждый порыв ветра приносил новые слои увядшей листвы. Стоя и глядя на опавшие листья, он вдруг услышал шаги. Ли Юй медленно приближался. Утренний свет был ещё слабым, его шаги — тихими, почти бесшумными. Постепенно он различил очертания Наставника: — Если я правильно понимаю, Цуншань не отступит? Младший наставник, услышав голос, сразу открыл перед ним деревянные двери буддийского зала: — Правитель точно угадал. Ли Юй огляделся — Цуншаня не было: — Он уже ушёл? — Когда я выходил из зала, увидел, что Чжэн-гогун долго стоял здесь в тревоге, но в итоге ушёл. — Голос наставника был спокоен, будто ничего особенного не произошло. Ли Юй горько усмехнулся: — Я же приказал ему вернуться в свои земли. Эта поездка на север, была, долгой и утомительной. Видимо, раздражение заставило его ухватиться за это дело, и теперь он хочет любой ценой добиться своего. Но как это легко сделать? Наставник молчал. Он лишь увидел, как Ли Юй вздохнул — глубоко, словно с дыханием вырывалась тяжесть, накопленная за долгие месяцы. Затем, в белых одеждах, он опустился на колени перед буддийским алтарём. *** На севере, в столице, за воротами Гофэнмэнь, среди городских построек возвышалось новое здание. По повелению Императора днём и ночью велись строительные работы — и вскоре на пустом месте возник величественный дворец. Официально его называли «дворцом для приёма гостей», но между постройками переплетались балки из редкой древесины, золотые камни, жемчуг и нефрит. Вокруг всей резиденции была натянута жёлтая ткань высотой в несколько чи, и простолюдинам запрещалось приближаться. Даже с большого расстояния невозможно было разглядеть, что происходит внутри. Иногда среди народа шли тайные разговоры: видно было, как туда без конца доставляли искусственные скалы и элементы садового ландшафта. Сам Император всегда презирал роскошь и пышность, так что подобное масштабное строительство было для него впервые. Кроме того, если бы это было жилище для награждённого чиновника, оно не могло бы выглядеть столь изысканно. Ясно, что это не обычный знатный дом, а тщательно спланированное, с искусственно вырытыми прудами и нагромождёнными холмами, изысканное уединённое место. Такая расточительность и впрямь поражала. Неудивительно, что всё держалось в строгой тайне. Этот трудоёмкая работа не прекращалась ни днём, ни ночью. Многие простые горожане прятались в переулках, пытаясь хоть краем глаза взглянуть на происходящее. Предметы обстановки совсем не похожи на те, к которым привыкли северяне. У старика с белыми волосами мгновенно сформировалась мысль:   — Это непременно летняя императорская резиденция: весной здесь можно любоваться цветами, летом — прохлаждаться в тени, осенью — охотиться на оленей, зимой — созерцать снег. С древних времён повелители считали, что только так можно прожить жизнь не напрасно. Старик с седой бородой с лёгким вздохом пошёл вдоль улицы обратно к своему двору. Молодые люди, напротив, уже уловили истинную причину и, хихикая, шепталась между собой:   — Эти скалы, цветы и деревья — совсем не по нашим обычаям. По-моему, всё это устраивается ради какой-то красавицы. Должно быть, нынешний император… — он понизил голос, тайком делясь догадками с парой слушателей, — слышали про Хуажуй? Говорят, красотой она превосходит всех в империи Шу. Недавно вошла в гарем… «Цветок не в силах передать её красоту, лишь пестик напоминает черты лица». Говорят, кожа у неё — лёд и нефрит… — чем дальше, тем больше воодушевлялся он, невольно вновь и вновь бросая взгляды на золотистую ткань, огораживающую строительную площадку, где среди множества зданий возвышалась одна башня — самая высокая из всех, словно стремящаяся взмыть в небеса. *** В императорском дворце Чжао Куанъинь упрямо решил выйти из дворца в простых одеждах, взяв с собой лишь небольшое сопровождение — он хотел лично проверить ход строительства нового дворца за воротами Гофэнмэнь. Во внутреннем дворе перед павильоном Цзычэнь скопились опавшие листья. Юньцзе как раз открыла окно, чтобы проветрить покои, и случайно увидела это. Ей было всё равно. Но служанка Линъэр, как раз подававшая чай, заметила уголок беспорядка и тут же покраснела:   — Я уже давно говорила, что этих ленивцев надо наказать! Но Ваше Величество не слушает. В таком большом дворце, да ещё и в главном павильоне — столько сухих листьев! Если кто увидит — подумают, что в Цзычэнь не следят за порядком… Юньцзе обернулась и взглянула на неё. Линъэр мгновенно замолчала. Не успела она договорить, как поставила чай и собралась выйти, чтобы найти кого-нибудь и приказать убрать. Но, едва открыв дверь, увидела издалека Ван Цзиэня, идущего к павильону Цзычэнь с выражением крайнего раздражения на лице. Линъэр удивилась: с каких это пор он стал заглядывать сюда? Этот человек всегда держался поближе к Императору, льстиво угождая ему, чтобы показать свою преданность. Она презрительно скривила губы, но всё же повела его к императрице. Ван Цзиэнь поклонился Юньцзе и сразу же выпалил причину визита:   — Сегодня Император упрямо решил тайно покинуть дворец, не приказав готовить повозки и сопровождающих. Главный советник Чжао Пу считает, что в нынешнее время, когда грядёт война, такой поступок слишком рискован. Прошу Ваше Величество убедить его отказаться от затеи. С этими словами он снова собрался пасть ниц, хотя и не желал этого. Однако Чжао Пу долго размышлял и в итоге приказал ему прийти к императрице — вдруг она сумеет повлиять на Императора. — Покинуть дворец? Но зачем Императору выходить? — Юньцзе сначала не поняла, что могло заставить Чжао Куанъиня так поступить. Долгое время живя в глубине дворца, она давно утратила связь с внешним миром. Но Линъэр, как всегда, не удержалась и выпалила первой. Маленькая служанка явно держала это в себе слишком долго:   — Ваше Величество каждый день сидите в Цзычэнь и не знаете, что творится снаружи! Недавно Император неожиданно приказал построить величественный дворец за воротами Гофэнмэнь. Народ уже давно шепчется: архитектура там — не в нашем стиле. Говорят, это всё для той самой Хуажуй из Шу! — Линъэр! — Ван Цзиэнь резко прервал её, понизив голос. Юньцзе молчала. Через некоторое время она тихо сказала:   — Линъэр, продолжай. Линъэр бросила злобный взгляд на Ван Цзиэня, но голос её стал тише:   — Я ведь уже говорила… хозяйка из павильона Хуанфан высокомерна… столько дней прошло, а она так и не явилась в Цзычэнь, чтобы почтительно поклониться императрице… В этом дворце вообще ещё кто-нибудь помнит…   — Ваше Величество, не стоит слушать сплетни придворных! — Ван Цзиэнь немедленно перебил Линъэр. — Да, Император действительно направился к Гофэнмэнь. Говорит, что некоторые дела его тревожат, и он должен лично всё проверить. Поэтому прошу Ваше Величество попытаться уговорить его. Возможно, тогда Император изменит своё решение.   Он произнёс это вежливо, формально, будто бы успокаивая императрицу. Но если бы строительство действительно имело важное государственное значение и требовало таких усилий, главный советник вряд ли стал бы посылать кого-то из женской половины дворца, чтобы уговорить Императора. Юньцзе всё поняла. Её глаза медленно опустились на опавшие листья за окном.   — Мои слова Император не послушает. Советнику следовало искать не меня.   Ван Цзиэнь и не надеялся на успех — он пришёл лишь потому, что должен был. Услышав слова императрицы, он не стал настаивать и поклонился, собираясь уходить. Юньцзе, однако, добавила:   — Передай советнику, что не стоит чрезмерно тревожиться. Воля Императора непостижима. Должно быть… у него есть свои причины. И он всегда знает меру. К тому же… чьё сердце может повлиять на сердце Императора? Ван Цзиэнь поклонился и ушёл. *** Чжао Куанъинь прибыл к воротам Гофэнмэнь верхом. Он знал, что его поступок наверняка вызовет решительное неодобрение приближённых советников. Но уже много дней подряд он лично давал указания, как именно должны быть построены павильоны, сады и ландшафт — всё должно было соответствовать его замыслу. И хотя строительство почти завершилось, он всё равно не мог успокоиться. Ведь передать словами то, что видишь в мечтах, — дело ненадёжное. Он боялся, что результат окажется не таким, как он задумал. Каким же должен быть этот дух? Если бы мастера из Бяньцзина не видели собственными глазами, как всё было устроено на юге, они вряд ли смогли бы передать истинную суть. Поэтому он обязан был проверить лично. Беседки, водные павильоны, редкие цветы и травы — всё это он должен был увидеть сам. Он не искал слепой роскоши. Он искал душу. Ту самую душу, что мучительно тянулась к нему из далёких воспоминаний. Если он сможет воплотить её в камне и дереве — хоть какое-то утешение найдётся в его сердце. Чжао Куанъинь смотрел на самую высокую башню — она была почти точной копией той, что он помнил. Наконец-то сердце его немного успокоилось. Но в тот же миг он ощутил к себе презрение: до чего же он докатился, если стал способен на тревогу?   «Когда-то я действовал с яростной решимостью. А теперь — стрела уже выпущена, назад пути нет. Всё, что я задумал, уже разносится по миру. И уж тем более не осталось причин вспоминать тебя». — Всё это... Ты сам виноват. Ты разгневал меня.  Но в глубокую ночь он не мог не вспоминать.   Там, в том далёком краю, по ночам звучал протяжный, звонкий колокол, отражавшийся в золотистом сиянии города, и в конце концов растворявшемся в бледно-изумрудной дымке. Он помнил, как ветер там был напоен тёплым, нежным ароматом. Сам Чжао Куанъинь не разбирался в каллиграфии, не понимал изысканных слов поэтов и писателей — он просто случайно оказался свидетелем одного великолепного мира, которому теперь сам же и должен положить конец.   «Пусть хоть немного успокоишься. Хоть крохотная утешительная мысль — хоть капля утешения… было бы достаточно». Чжао Куанъинь лично проверял направление водного канала. По его воспоминаниям, вода должна была течь на север. Но теперь он увидел, что за северной частью ворот Гофэнмэнь растёт тысячелетний кедр, огороженный каменными плитами, и мастера сами перенесли русло на запад.   Он внимательно осматривал каждый участок, но, дойдя до внутреннего двора, нахмурился:   — Вода должна течь на север.   Тон его был резким, без малейшего снисхождения. Мастер тут же упал на колени:   — Ваше Величество, если направить воду на север, она пойдёт прямо через место, где растёт древний кедр. Поэтому мы были вынуждены немного изменить русло.   — Я сказал — на север. Прикажи перекопать.   В его голосе зазвенела сталь. Мастер задрожал, не в силах сразу вымолвить ни слова:   — Ваше Величество… невозможно! Этот кедр — тысячелетний, таких больше нигде не найти…   — Ты вот — действительно редкость. Знаешь ли ты, что мне крайне неприятно повторять дважды одно и то же?   — Но… кедр…   — Срубить.   Мастер в ужасе растерялся. Окружающие тоже не выдержали и, несмотря на страх, один из приближённых шагнул вперёд и тихо сказал:   — Ваше Величество, это поступок вынужденный. Данный кедр был посажен не случайно — а этом есть глубокая историческая причина.   Чжао Куанъинь приподнял бровь:   — Говори.   — Говорят, что седьмой император династии Ся, Шу, перенёс столицу в Лаоцю. Высокие места стали горами, низкие — реками. Но за воротами Гофэнмэнь не хватало холмов, и фэн-шуй был нарушен. Чтобы усмирить рассеянную драконью энергию, посадили кедр — дерево, которое по стихии побеждает металл. С тех пор остался лишь один такой древний кедр, и его нельзя трогать — ни одна династия не осмеливалась его переносить.   Чжао Куанъинь рассмеялся:   — Я — истинный Небесный Дракон, и мне бояться каких-то драконьих потоков? Раньше все верили в «Туйбэйту», а теперь боятся одного-единственного дерева?   — Ваше Величество, лучше оставить всё как есть. Этот кедр стал символом для народа. А если императорская ветвь будет потревожена чужим родом…   Эти слова вызвали недоумение. Сказано было слишком смело — почти как намёк на то, что Император — не законный правитель. Все ждали, что Император немедленно разгневается.   Но Чжао Куанъинь молчал. Он стоял неподвижно, будто погружённый в раздумья. Долго смотрел вдаль — на ясное небо, на сдвинувшуюся тень солнца. Высокая башня вдалеке казалась до боли знакомой.   «Всё это — ради тебя…» Вдруг он словно вспомнил что-то. На мгновение в его глазах мелькнула нерешительность. Но, увидев очертания павильонов и башен, он резко бросил:   — Предыдущие династии тоже не трогали этот кедр — и всё равно пали от чужого рода.   Упавшие на колени спешно закричали:   — Мы не имели в виду…   — Неважно. — Он глубоко вдохнул, оглядел всех: — Я повторяю: вода — на север. Ни на волос, ни на цунь — не отклоняться.   С этого дня по улицам и переулкам поползли слухи — ещё более живые и многочисленные. Говорили, что Хуажуй и впрямь — женщина, способная свергнуть государство. Император к ней так благосклонен, что ради неё нарушил фэн-шуй и воссоздал в столице пейзаж её родного края — горы, воды, сады и деревья.   *** Линъэр вбежала в панике в павильон Цзычэнь:   — Ваше Величество! Император приказал срубить древний кедр за воротами Гофэнмэнь, чтобы построить тот самый дворец!   В павильоне не было никого постороннего. Юньцзе лежала на ложе, её лицо было бледным, взгляд — затуманенным. Наконец она слабо махнула рукой:   — Не болтай об этом при других. Раз он решил строить — значит, у него есть причины.   Всё давно ясно. Какие бы причины у него ни были — они не имеют отношения к ней. Её единственная задача — жить в этом главном павильоне, ведь Чжао Куанъинь дал обещание её отцу: он позаботится, чтобы она жила.   Впервые Юньцзе почувствовала зависть к тому, кого он так и не смог удержать. «Вот ради кого он делает всё это… Ради кого он настолько смел?» Линъэр, сидя рядом, нервно теребила платок и бормотала:   — Говорят, Хуажун — совершенная красавица… Все улицы шепчутся, что дворец построен ради неё…   Юньцзе вовсе не считала, что эта Хуажун способна изменить ход вещей. Да, та живёт в павильоне Цзычэнь и не выходит за его пределы — но сердце Чжао Куанъиня не настолько просто, чтобы им могла управлять одна лишь женщина.   — Линъэр, ступай пока. Этот узел — с тех пор, как он вернулся с юга, — так и остался неразвязанным. Юньцзе лениво откинулась на подушки. Дни тянулись бесконечно, и ей нечем было занять себя. Она лежала на низеньком ложе, постепенно утомилась и, так и не встав, уснула. Она проснулась лишь тогда, когда Линъэр слегка потрясла её за плечо. По коже пробежал озноб — осень уже вступила в свои права. Линъэр ворчала, почему она не укрылась хотя бы платком, не позаботилась о себе. Должно быть, проспала долго. *** Два дня спустя Ли Цуншань, так и не вернувшись в свои земли, снова прибыл к храму Гуанлян и вновь встал на колени у ворот, ожидая, когда правитель соизволит принять его. — Прошу, уважаемый Наставник, передайте мой доклад правителю. Я… — он говорил с почтением и лёгким сожалением, но без мольбы, без жалости. Это был не крик души, а вежливая просьба передать свиток. Именно это спокойствие, почти безразличие, заставило Младшего наставника едва заметно вздохнуть. Казалось, для него ничего не изменилось: если не увидишь — значит, не увидишь. Просто так устроен мир. Зрачки Ли Юя становились всё светлее, всё прозрачнее. Он опускал прядь волос, чтобы прикрыть их — возможно, это уже стало бессознательной привычкой. Он знал, что вокруг нет никого, кто мог бы увидеть, но всё равно испытывал отвращение к собственным глазам. Та бледно-серая тень, что отражалась в зеркале, уже не могла различить окружающего мира. Младший наставник вышел, слегка склонив голову: — Амида Будда. Правитель повелел передать ваш доклад. Чжэн-гогун, прошу, возвращайтесь. Ли Цуншань был ошеломлён. Значит, сегодня он даже не увидит Правителя? — Правитель! — его голос стал громче. Наставник вежливо, но твёрдо нашёл предлог, чтобы отправить его обратно. Ни тени смущения не появилось на его лице, лишь тихий, почти неслышный вздох: — Правитель боится, что привязанность к родному брату помешает ему беспристрастно решить это дело. Чжэн-гогун, прошу, возвращайтесь. Ли Цуншань смотрел на слегка приоткрытую деревянную дверь. В щель просачивалась тонкая струйка сизоватого дыма от курительных благовоний — подхваченная ветром, она растекалась по двору, смешиваясь с опавшими ветвями, оставляя после себя тишину и ощущение очищения.   Тот тёмный, не просматриваемый до конца буддийский зал вдруг вызвал у него озноб. Голос его дрогнул, в нём прозвучало нечто большее, чем просто вопрос: — Шестой брат?.. За дверью — чёрные шелковые занавеси. Для него поставили простую деревянную кушетку. Когда Младший наставник приказал принести кушетку с золочёным узором из цветов, Ли Юй будто бы предугадал — сказал только: — Простую, самую скромную. Всё-таки это храм. Лючжу, конечно, понимала, что с ним происходит. Она стояла снаружи и сквозь слёзы кричала, что нужно перенести сюда его ложе из дворца Вэйян. Ли Юй лишь холодно бросил: — Даже если перенесёте — всё равно не увижу. Пусть будет как есть. Он сидел за чёрными шелковыми занавесями, глаза закрыты, тихо прислонившись к опоре. Он ясно слышал голос Цуншаня снаружи, твёрдо решил не отвечать. Но вдруг раздалось это: «— Шестой брат?..» В голосе брата звучали страх и сомнение. Белая фигура за занавесью вдруг резко сжалась, рука судорожно схватилась за грудь. Дыхание сбилось. «Шестой брат…» Всё это время он старался сохранить видимость спокойствия, показать, что с ним всё в порядке. А теперь — от одного этого слова — будто по сердцу прошла трещина. Он забыл… что для многих он — всё ещё опора. На самом деле Ли Юй всегда был воплощением духовной силы.  Хотя никто никогда не признавал, что в нём может быть сила. Слишком многие игнорировали силу духа, считали, что этот мальчик всю жизнь шёл по ровной дороге, что он просто облачился в пышные одежды императора, как в театральный костюм, и стал пьяным от песен и музыки дураком. — Шестой брат… Такое чувство, как сейчас у Цуншаня, у него самого тоже было. Тогда, когда он был Ли Цунцзя в изумрудных одеждах, он помнил мокрую брусчатку у павильона Люфэн, помнил, как старший брат Хунцзи протянул руку, чтобы помочь ему донести цинь. Это очень тонкое ощущение — не в том, что ты сам силён, а в том, что видишь зависимость другого от тебя и понимаешь: ты должен быть опорой. Стал ли он тогда для старшего брата такой же опорой? Возможно, и Хунцзи был загнан в угол, не имея другого выхода. Сила духа человека — вещь страшная. Ли Хунцзи остался в его сердце навсегда — вечной болью и вечной потерей. А сейчас, в этот самый день, он стоит здесь — на этом месте, — и за дверью всё ещё кто-то ждёт одного слова. Может быть, это ожидание — уже само по себе чрезмерная гордыня с его стороны. Но он обязан его поддерживать. У Ли Юя резко прилила кровь к сердцу и на губах вновь показалась кровь. Такие приступы вызваны сильнейшим внутренним жаром, болезнью, которую невозможно вылечить до конца. Лекарства могут лишь на время сдержать симптомы, но не спасут от судьбы. Каждый раз, когда его душа полна тревоги, он истощает себя. Под этими белыми одеяниями бушует невидимая буря, и никто больше не в силах её понять. А те, кто смотрят на него, видят лишь бледную тень — безразличную, чьи радость и горе утонули в вечной прохладе, недоступной для чужого взгляда. Всё это — шаткое государство, судьбы миллионов людей, противостояние с самим собой, предательство её гордости, слепота, наступившая в час гибели Южной Тан, — и при этом столько глаз, устремлённых на него с надеждой… Всё это он сжал в один ком, который с силой вдавливал внутрь, снова и снова, пока не забыл, каково это — жить по велению сердца. Всё это он бросил в самую глубину души и двадцать с лишним лет держал на весу одной лишь тенью былого величия — как прикрытием, как маской. Как он может быть в порядке? Он протянул руку, нащупал на маленьком столике чашу с чаем. Тёплый чай его немного успокоил. Но в состоянии замешательства он уже не видел ничего, перед глазами была лишь тьма. Пролил горячий чай на руку — и даже не почувствовал боли. Наконец ему стало немного легче.   — Цуншань, — тихо произнёс он. Голос его был слаб, но достаточно чёткий. Ли Цуншань замер, услышав этот голос:   — Шестой брат… Позволь мне хоть взглянуть на тебя. — Уходи. Твой доклад я прочту. Цуншань оцепенело смотрел на ту самую дверь, за которой бесконечно тянулся дым благовоний:   — Шестой брат… Что с тобой случилось? — Разве я не в порядке? Что со мной может быть? Цуншань, возвращайся. Дело Линь Жэньчжао я обязательно рассмотрю. Ли Цуншань не мог ничего поделать — медленно развернулся и пошёл прочь. За чёрными шелковыми занавесями белая фигура медленно вытерла кровь с губ простым белым платком. Младший наставник, держа в руках доклад, откинул шёлковую завесу и вошёл. Перед ним был Ли Юй — спокойный, чуть склонившийся на простой деревянной кушетке с узором из цветов сливы. Глаза закрыты, одна рука лежит на виске. Рукав его одежды сполз, обнажив изящную линию запястья — совершенную, как у живописного образа. Всё выглядело так же, как и тогда, когда он вышел впервые. Прядь волос прикрывала его глаз с двухцветным зрачком. Он слегка приоткрыл веки, но, как всегда, увидел лишь мрак — и снова закрыл глаза. Голос его оставался ровным, будничным:   — Прошу, уважаемый наставник, прочтите мне доклад вслух. Младший наставник, глядя на него, видел: зрачки рассеялись, зрение утрачено, но дух — всё ещё крепок.   — Да, Правитель.  Из рукава его белой, словно туман, одежды показался платок — весь в крови. *** Храм Гуанлян в утренней дымке Туман над храмом, тишина,   Лишь ветер шепчет у окна.   За дверью — тень былых времен,   Бессонный правитель, скрыт, как сон.   Колокол звенит вдали,   Где пали листья с тополей.   Кровь на губах — незримый знак,   Что дух ещё не сломлен, как мрак.   Шестой брат в чёрных шелках спит,   Но сердце в пламени дрожит.   Один — с надеждой у ворот,   Другой — в кромешной тьме, как лёд.   А на севере — дворец растёт,   Где сад чужих ветров цветёт.   Там император ждёт весны,   Но тень былой любви черны.   Опавший лист — как след судьбы,   Где слёзы скрыты, как грибы.   Кто прав, кто виноват — молчи,   Лишь храм хранит огонь в ночи. Narinamc *** 广亮寺晨雾  寺笼晨雾寂无声，   惟闻风语叩窗棂。   门后空余前朝影，   不寐君王隐如梦。   钟鸣迢递秋色里，   梧桐叶落满阶庭。   唇间血色无痕印，   魂未摧折胜幽冥。   六哥玄绫犹假寐，   心火焚身暗自惊。   一人抱望立阶前，   一人永夜寒如冰。   北国新起七宝楼，   异木奇花满苑生。   天子坐待春风度，   旧爱阴影蚀心灯。   落叶如谶覆苔纹，   泪痕潜藏似蕈痕。   孰是孰非皆缄口，   唯有古寺守宵灯。