Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Младший наставник, по просьбе Ли Юя, раскрыл доклад. В нём, как обычно, говорилось о том, что численность северных войск в Шэнчжоу неуклонно растёт, и южному берегу Цзяннани следует заранее подготовиться. Далее подробно и логично излагались все выгоды и риски — формулировки были настолько взвешенными, что не оставалось сомнений: это результат обсуждения среди высших чиновников. Младший наставник медленно читал вслух, а дойдя до последней страницы, замолчал. Ли Юй слегка кивнул:   — В докладе сказано разумно. С завтрашнего дня вдоль нижнего течения Цзян следует тайно разместить войска в стратегически важных точках. Я и сам размышлял об этом. Раз доклад уже представлен — утверждаю. Младший наставник ответил: «да, Ваше высочество», — но взгляд его задержался на последней странице. Там, вне рамок общего текста, шла речь о деле Линь Жэньчжао. Кто-то, не вписываясь в официальную форму, предложил хитрый путь: убить Линь Жэньчжао тайным отравлением — и тем самым избежать будущих угроз. Такой подход позволял сохранить лицо: с одной стороны, не обострять отношений с династией Сун, с другой — не вызывать подозрений у Чжао Куанъиня после возвращения Ли Цуншаня на юг. А смерть Линь Жэньчжао можно было объявить самоубийством — якобы он узнал о грядущем аресте и не вынес позора. Тогда Правитель останется чист перед народом, не запятнав себя жестокостью. Младший наставник всё понял, но ни слова не сказал. Он посмотрел на Ли Юя — его глаза, бледные и пустые, будто растворились в свете. Настоятель едва заметно улыбнулся. Ли Юй задумался:   — Цуншань больше не упоминал Линь Жэньчжао? В последнее время я чувствую себя неважно, не могу выйти, чтобы лично расследовать дело. Иначе не пришлось бы затягивать так. С громким стуком Наставник захлопнул доклад:   — Чжэн-гогун понимает государственные интересы. Должно быть, после совещания с чиновниками он осознал всю сложность и потому не настаивает. Ли Юй закрыл глаза:   — Осень вступила в силу… Должно быть, он уже не может ждать. Наставник видел, что правитель всё ещё тревожится. Он взял печать:   — Ваше Величество, утвердите ли вы содержание свитка? — Утверждаю. Он подошёл к фигуре в белом. Золотые нити на рукаве монашеской рясы легли поверх белой одежды Ли Юя.   — Мне не подобает ставить печать за вас, Ваше Величество. Вы не видите, прошу простить мою дерзость. Он осторожно протянул руку и взял тонкое запястье Ли Юя. Под пальцами ощущался старый шрам — на мгновение оба замерли. Ли Юй тихо улыбнулся:   — Благодарю, Наставник. Тот направил его руку к месту, где лежала печать, и помог самому поставить оттиск. Когда Наставник вышел, чтобы передать ответ Чжэн-гогуну, он увидел, что во дворе, как обычно, монахи подметают опавшие листья. Не желая, чтобы кто-то услышал, он отвёл Ли Цуншаня в пустующие покои для медитации. После короткого поклона Будде, он тихо, почти шёпотом, произнёс:   — Правитель крайне серьёзно отнёсся к вопросу обороны, но действовать нужно тайно. Отныне всё должно быть в тайне. Как только вы покинете храм — передайте это чиновникам. Никаких утечек. Ли Цуншань кивнул, увидев печать на последней странице:   — Правитель действительно утвердил дело Линь Жэньчжао? Наставник поднял палец к губам, призывая к тишине:   — Правитель долго размышлял. Сегодня он дал согласие. Но после смерти Линь Жэньчжао должно быть объявлено, что он покончил с собой из страха перед наказанием. Правду нельзя раскрывать. Вы сами распорядитесь. Ли Цуншань крепко сжал свиток и молча кивнул. Затем медленно ушёл. *** В буддийском зале Ли Юй по-прежнему сидел в своей обычной, безмятежной позе. Но из-за того, что зрение снова ухудшилось, а душевное состояние не позволяло отвлечься, его лицо за несколькими слоями чёрных шелковых занавесей казалось ещё более бледным. Чжао Куанъинь уже приказал разместить войска в Шэнчжоу — его намерения слишком очевидны. Но в такой момент Ли Юй никак не мог объявить, что он почти ослеп. Он услышал шаги — понял, что это Младший наставник вернулся. Вдруг вспомнив нечто, он тихо, будто между прочим, произнёс:   — Теперь, похоже, это судьба… Кашель с кровью наконец-то поутих, но вот появились другие беды. Он горько усмехнулся, приподнялся и откинулся на спинку ложа:   — Я всё размышляю… Почему мои глаза вдруг стали такими. Неужели есть какая-то причина? В зале была тишина. Ли Юй продолжил, как будто говоря сам с собой:   — Наставник… Мы с вами всегда говорили без обиняков. Позвольте лишь вслух высказать сомнение… С тех пор как супруга начала готовить мне лекарство… мои глаза начали меняться… Внезапно, раздался звон разбитой посуды. Что-то упало на пол. Звук был чистым, хрустальным — явно разбились фарфор или нефрит. Ли Юй мгновенно почувствовал неладное:   — Ты… кто? Нюйин стояла, оцепенев, глядя на разлитую у её ног миску с ароматной кашей из османтуса:   — Ваше Величество… Пальцы Ли Юя слегка сжались, но лицо осталось спокойным:   — Нюйин… Почему ты вошла, не объявив о себе? Младший наставник отвёл Чжэн-гогуна в покои для медитации, чтобы обсудить важные дела, а те несколько монахов, что подметали двор, и понятия не имели, что делать: увидев, как сама супруга лично несёт кашу Правителю, они не посмели ни слова сказать — просто молча распахнули перед ней дверь. Нюйин смотрела на его глаза. Даже сквозь пряди волос было видно — состояние ухудшается. Цвет становится всё бледнее, прозрачнее.   — Если бы я объявила о себе, — тихо спросила она, — вы бы тогда сказали вслух то, что сейчас держите в сердце? Уголки губ Ли Юя дрогнули в лёгкой улыбке:   — Даже если бы ты услышала — ничего бы не изменилось. Я действительно задумался: не может ли быть связи между моим нынешним состоянием и тем лекарством? Нюйин медленно отступила на два шага, опираясь на небольшой деревянный столик позади. Он не видел её лица, но по тону голоса понял — она глубоко разочарована.   — Вы считаете … что я хочу вас погубить? Он не ответил. Тогда её голос вдруг стал резким, почти криком:   — Зачем мне вас убивать?! Ли Юй не раздражался:   — Я просто так — из-за пустоты в душе размышляю, и прихожу к сомнениям. Но если ты будешь кричать — кто-нибудь обязательно услышит. А тогда что скажут люди? Она замолчала. Раньше она жалела, что он не видит её. Но в этот миг ей вдруг захотелось, чтобы и она сама не видела его. Некоторое время они молчали. — Ваши сомнения вполне понятны, — наконец сказала Нюйин. — Но мои слова сейчас ничего не изменят. Лучше прикажите доверенному человеку вызвать императорского лекаря, чтобы он проверил состав лекарства. Она не успела договорить, как за спиной раздались шаги. Младший наставник откинул чёрные шелковые занавеси — и замер. Перед ним была лужа разлитой каши, ещё тёплая, с лёгким дымком. В воздухе витал сладковатый аромат цветков османтуса. — Простите, Ваше Величество… Это… — Он растерялся. Сам Ли Юй выглядел как обычно, но лицо Нюйин было искажено болью. Глаза её покраснели. Ли Юй спокойно произнёс:   — Ничего. Супруга увидела, что никого нет, и вошла. Настоятель поклонился:   — Амида Будда. Зрение Правителя не улучшается, и ему нужна поддержка супруги. Позвольте мне удалиться. Он уже собирался уйти, но Ли Юй вдруг сказал:   — Наставник, останьтесь. У меня к вам дело. Наставник посмотрел на женщину в золотистом наряде. Нюйин тоже пришла в себя и теперь смотрела на него. Монах колебался, но всё же вернулся и встал рядом с Ли Юем:   — Говорите, Ваше Величество. — По правде говоря, — начал Ли Юй, — и я, и супруга обеспокоены: не повредило ли лекарство от кашля моим глазам. Прошу вас, разузнайте об этом незаметно. Нюйин немного подумала:   — Завтра я приду в храм помолиться. Возьму с собой доверенного лекаря, чтобы он осмотрел Правителя. Всё будет по обычному порядку. А вы, Наставник, тайно спросите у лекаря: не может ли это лекарство повредить зрению. Скажите, будто один из ваших учеников заболел — и вы просто хотите убедиться, безопасен ли состав. Наставник нахмурился:   — Супруга — особа императорской крови. Если при расследовании что-то пойдёт не так, это может оскорбить достоинство династии. Ли Юй покачал головой:   — Дело зашло слишком далеко. О моей слепоте знают лишь немногие. Нельзя вовлекать кого-то ещё. Сейчас… я никому не могу доверять. Остаётся только этот путь. Наставник тяжело вздохнул:   — Амида Будда. Я постараюсь быть предельно осторожен. Увидев, что он согласился, Нюйин сказала:   — Через некоторое время я передам рецепт напрямую Лючжу. Она — человек, которому можно доверять. Пусть она передаст его вам. — Хорошо, — ответил Ли Юй и снова откинулся на простую деревянную кушетку, как обычно.   Но Нюйин явно хотела сказать ещё что-то. Наставник не стал задерживаться — молча отступил за занавеси. Ли Юй, услышав, что она всё ещё здесь, слегка улыбнулся — как в старые времена, с той же изысканной, безупречной грацией:   — Что же ты сегодня принесла, Нюйин? Чувствуется сладкий аромат цветков османтуса. Сердце её было полно горечи, но эти слова неожиданно успокоили её. Она глубоко вздохнула:   — Вы столько дней не выходили из храма… Я сварила кашу, чтобы увлажнить горло и успокоить дух. — Жаль… — Он впервые за долгое время изобразил искреннее сожаление. У неё снова навернулись слёзы, но от его слов сердце вдруг стало мягким.   — Не бойтесь… — начала она, желая его утешить. Но тут вспомнила: а вдруг он считает её виновной? И слова застряли в горле. Ли Юй покачал головой:   — Ты разочарована? — Я давно к этому привыкла… Думаю, если бы это была моя сестра, если бы она сварила вам лекарство — вы бы никогда не подумали о ней плохо. Ли Юй вдруг вспомнил далёкое прошлое. Тихо, почти шёпотом, сказал:   — Да… Я бы не подумал. Но даже она… однажды обманула меня. Девичьи капризы Нюйин давно остались в прошлом. Услышав его слова, она нахмурилась:   — Сестра…   — Просто помешала одному важному делу. Она не хотела, чтобы я выходил.   Больше он не сказал ни слова — коротко, будто смахнул пыль. Прошлое, правда и ложь — всё это уже не имело значения. Результат был перед глазами: Шэндинлоу сгорел дотла. Ничего нельзя было вернуть. Нюйин вдруг изменилась в лице. Медленно опустившись на колени, она всё ещё держала в руках золочёный поднос. Осторожно, словно боясь пораниться, она начала собирать осколки разбитой нефритовой чаши. Ли Юй чётко слышал каждый звук:   — Это дело слуг. Не покалечь руки. Уходи. Но она тихо сказала:   — На самом деле… в тот день я сама подмешала в успокаивающее лекарство сестры ту самую траву. Не вини её.   Она подняла глаза на человека на кушетке. И вдруг — вопреки обычной сдержанности, — на его лице проступило глубокое, почти детское горе. — Нюйин… Что ещё ты сделала? — Больше ничего. Верите — хорошо, не верите — тоже. Я только скажу: она не виновна.  Медленно собрав осколки на поднос, она встала:   — Сейчас уже нет смысла что-то скрывать. Тогда я ревновала. Хотела проверить: если она перестанет быть такой, какой вы её видите, — останетесь ли с ней прежним? Теперь я увидела ответ. Если Правитель пожелает наказать меня — я приму это на коленях. Он услышал, как она тихо опустилась перед ним. Нюйин подняла глаза. Всего несколько шагов — и перед ней белая, почти призрачная фигура. Он стоял так близко, но выражение его лица было пронизано такой глубокой скорбью, что сердце её сжалось.   «Он так страдает… из-за этого…» Как же далеко.   Когда же она сможет по-настоящему стоять рядом с ним? Она страдала так же, как и он.   Но он не мог этого видеть. — Нюйин.   — Да.   — Во второй раз ты встаёшь передо мной на колени. Она почувствовала, что уже не в силах страдать:   — Да. — Ты помнишь… я назвал тебе разницу между тобой и твоей сестрой? Она всегда могла стоять со мной на равных. А ты… — Он едва заметно покачал головой, отвернулся и снова откинулся на ложе: — Встань. Возвращайся в павильон Фэнцюэ. «Да… я всегда буду стоять на коленях. Ты  — мой бог, а не муж». Держа поднос с осколками, она уже собиралась выйти. Но вдруг голос с ложа раздался в тишине:   — Возможно, однажды ты поймёшь: последствия твоего поступка — это не только наша с тобой боль. Нюйин решила, что он говорит о своей слепоте. Пальцы сжали шелковую занавеску. С трудом сдержав всплеск гнева, она вышла. Ли Юй вспомнил ту чашу с лекарством, что усыпила его на долгие часы.   Сегодня это сон превратился в десятки тысяч северных войск в Шэнчжоу. «Сколько ещё людей погибнет из-за одной этой чаши?» Каждый был молод и поступал необдуманно.   Но цена… слишком высока. Он прижал ладонь к виску — усталость накатила волной.   В голове стоял шум.   На самом деле — винить было некого. Младший наставник вышел из-за занавесей и приказал слугам убрать разлитую кашу.   — Ваше Величество устали? Ли Юй выпрямился:   — Позови Сюй Сюаня к залу. Я продиктую ему текст письма, которое нужно будет передать династии Сун. Настоятель кивнул и вышел, но в душе был озадачен:   — А в чём причина этого послания? Глубокая печаль не покидала лицо Ли Юя. Он тихо процитировал: «Вечная тоска — не расторгнуть, Одинокая боль — сам себе в укор. Дождь, осень, безмолвие — всё глубже, Грусть — и болезнь растёт с каждым днём. Ветер рвёт душу, что задохнулась, Перед глазами — туман и цветы мрака. О, Владыка Пустоты, помни меня — Бедный сын, что заблудился в доме». Настоятель посмотрел на него:   — Будда говорит: «Всё в этом мире — пустота». Вы, Ваше Величество, всё глубже проникаете в суть этого учения. Ли Юй лишь слабо улыбнулся:   — Великий Просветлённый Будда вшил драгоценный камень в одежды своего сына — на случай, если тот потеряет путь. Будда милосерден. А я… не могу найти свой камень. Даже если бы нашёл — уже бесполезно. Это не для чужих ушей. Что между нами, что внутри меня — не передать словами. *** Примечание переводчика.  Притча о драгоценном камне в одеянии (из Сутры Лотоса). В притче отец, будучи Буддой, тайно вшивает драгоценный камень в одежды своего заблудшего сына, который, став бедным, не знает о своём богатстве. Только когда отец вновь находит его, он показывает камень — символ внутреннего потенциала, просветления, истинной природы ума. Ли Юй говорит о потере духовного ориентира, о том, что в нём когда-то было нечто ценное (как в притче — драгоценный камень), но теперь он не может найти это в себе, а даже если бы нашёл — считает, что уже не способен им воспользоваться. Его страдание слишком глубоко, чтобы делиться им с другими, и слишком сложно, чтобы выразить словами. Это монолог о духовной утрате, раскаянии, одиночестве и невозможности возврата к прошлому.  *** Наставник не стал настаивать. Он знал — Ли Юй не просто правитель, а поэт. Его стихи — не пустые слова. Но Ли Юй добавил:   — Думаю, когда эти строки услышат, скажут: «Опять он, бессильный, призывает Будду». Но, может, это не так уж бессмысленно. *** Чжао Куанъинь вновь получил доклад от правителя Цзяннани.   На этот раз — не от его руки. Сначала он даже не хотел читать. Но Чжао Пу остановил его:   — Прочтите, Ваше Величество. Он велел прочесть вслух.   Тон был предельно смиренный, полный мольбы: правитель Южной страны просил пощадить его народ. Голос Чжао Пу звучал с лёгким презрением.   Но у Чжао Куанъиня сердце сжалось. «Если бы он стоял сейчас передо мной… и говорил эти слова собственным голосом…». Если бы он сказал такие слова мягким, тихим голосом — не смягчилось бы сердце Императора? Чжао Пу закрыл свиток и протянул его, прервав все размышления Чжао Куанъиня. — Ваше Величество, сейчас настал решающий момент… Чжао Куанъинь поднял руку, останавливая его: — Не нужно, советник. По почерку и расстановке иероглифов — всё словно от руки Правителя. Но он так и не усвоил урока: разве я когда-либо принимал доклады, написанные не самим вассалом?  *** Тем временем Ли Юй стоял у окна. Ночь сгущалась. Тревога в его сердце была столь велика, что даже в темноте он с трудом различал смутные очертания деревьев — и то лишь как туманные тени. Днём он и вовсе не мог держать кисть. Но нужно было попробовать хоть что-то. Хотя бы безнадёжное средство.   Воины Цзяннани, даже если не вспоминать о поражении от рук отца при столкновении с армией Чжоу, по своей природе никогда не были такими же храбрыми, как северяне. Это — разница в земле, в воде, в духе народа. Юг, с его весенними водами Цзян и лепестками, кружащимися в воздухе, всегда жил в нежной, пьянящей мечте — и никогда не видел золотых копий и железных коней Чжао Куанъиня. Такое положение вещей было очевидно с самого начала. Он всегда знал это. Может быть, заплатив самую высокую цену, удастся сохранить хотя бы имя. Но стоит ли это имя того, чтобы река Циньхуай стала красной от крови? Стоит ли рисковать?   Белые шелковые одежды уже не грели — холод осени касался кожи. Лючжу только что принесла тёплый белый плащ из плотного шёлка. Живя в храме Гуанлян так долго, Ли Юй уже твёрдо знал расположение всех вещей. Медленно нащупав плащ, он накинул его на плечи — стало немного теплее. На дворе и в народе росло недовольство.   С севера давили без пощады, а Правитель, затворился в буддийском храме и не выходил из него день за днём. Но если выйти — будет только хуже.   Пусть говорят, что хотят. Ли Юй прислонился к деревянному окну. В последнее время он проводил ночи в этих уединённых покоях для медитации. Во всём храме всю ночь горели светильники — везде, кроме его покоев. Он инстинктивно потирал запястье, это уже стало привычкой.   Он ждал. Сможет ли он спасти эти жизни? Ветер над рекой внезапно усилился, волны вздымались, как будто хотели поглотить небо. *** Чжао Куанъинь вглядывался в карту местности у Цайшицзи. Наконец, после долгого молчания, произнёс — как будто в ответ на доклад:   — «Разве у изголовья моей постели может кто-то другой храпеть во сне?». Чжао Пу тут же понял волю Императора. *** Примечание переводчика.  Цайшицзи — переправа на Янцзы, ключевая в военных кампаниях.  「臥榻之側，豈容他人鼾睡乎？」 (Wòtà zhī cè, qǐ róng tārén hānshuì hū?) «Разве у изголовья моей постели может кто-то другой храпеть во сне?» Эта фраза — одна из самых знаменитых в китайской истории, символизирующая непримиримую позицию центральной власти по отношению к соперникам.  Фраза была сказана в ответ на просьбу государства Наньтан (одно из десяти царств периода Пяти династий и десяти царств) оставить его в покое, мол, «мы — лишь маленькое царство, не мешаем вам, не надо нас завоёвывать». Чжао Куанъинь ответил именно этой фразой — отказав в компромиссе. Он считал, что любой независимый центр власти рядом с империей — потенциальная угроза, и потому должен быть уничтожен или присоединён. *** Ветер вдруг резко усилился. Волосы Ли Юя взметнулись. Для него уже не было разницы между днём и ночью. Он стоял у окна не потому, что видел что-то, а потому что сердце было полно тревоги. Некому было говорить — он мог лишь думать в одиночестве. Деревянное окно вдруг хлопнуло от порыва ветра — резко, неожиданно, ударив его в плечо. Фигура в белых одеждах слегка нахмурилась. Он поднял руку — ту самую, чья изящная форма считалась совершенной даже среди живописных образов — и аккуратно закрыл окно. В этот день — перед бурей ветер наполняет башни. В тишине вдруг поднялась буря.   Это — недобрый знак. Чем хуже зрение — тем острее слух. Он попытался успокоиться, лечь, закрыть глаза.   Но за окном раздавался треск ломающихся сухих ветвей — настолько громкий, что сердце сжималось. В этот миг он уже не чувствовал себя в храме.   Он будто оказался на поле боя — в Шилуачане, мире страданий.   *** Примечание переводчика.  Шилуачан — Асура-кшетра, в буддизме — поле битвы демонов, символ хаоса, насилия, страдания. *** Ломались не только ветви.   Рвались кровеносные сосуды.   Гибли души растений.   Исчезала доброта в сердцах людей. Он вспомнил, как когда-то сам держал цветок между пальцами и серьёзно сказал тому человеку:   — «Кто дал тебе право вредить цветам?» Хорошо. Он не тронет цветы.   Но теперь он готов вырвать с корнем саму землю. *** Чжао Куанъинь провёл всю ночь в зале Вэньдэ, обсуждая с приближёнными важные дела.   В павильоне Цзычэнь у Юньцзе вдруг поднялась температура. Сначала она просто чувствовала сильную усталость, но к ночи стало ещё хуже. Линъэр, увидев, что госпожа выглядит не так, как обычно — раньше она, может, и была мрачна, но не так измождена, — не выдержала и, не спрашивая разрешения, прикоснулась к её лбу.   — Ваше Величество!   Юньцзе бросила на неё строгий взгляд:   — Опять кричишь. Когда ты научишься сдерживаться? У меня просто жар. Наверное, простудилась. Линъэр почувствовала горечь в сердце:   — Ваше Величество, вы уже с обеда чувствовали себя плохо! А теперь жар только усилился. Надо было раньше сказать, чтобы сразу позвали лекаря… Она уже собиралась выбежать. Но Юньцзе остановила её:   — Так поздно… Подождём до утра. Линъэр смотрела на неё и думала: как же она изменилась. Раньше, в родовом поместье, хоть иногда проявляла своеволие, капризы.   Теперь — всё исчезло.   Даже дочь военачальника, даже жена императора… стала такой покорной. Уже давно не было сил сдерживаться — но императрица изо всех сил пыталась подавить в себе боль.   — Нельзя… Если императрица заболела, откладывать никак нельзя, — сказала Линъэр и всё же выбежала наружу. Лекарь прибыл и провозился до глубокой ночи, в итоге прописав обычное средство от простуды. Дело в том, что внутренний жар, вызванный тревогой и страданием, при встрече с холодным ветром сразу обострился. А вот причина этого жара — уже не та болезнь, которую можно вылечить лекарствами. В зале Вэньдэ всю ночь не гасли огни. *** Осенний ветер у окна Белый шёлк на плечах — как снег,   Ветер рвёт занавес, гонит тень.   Кто-то шепчет в ночи: «Проснись!»   Но в глазах — лишь осенняя мгла.   Река Циньхуай алеет вдали,   Там, где листья падают в прах.   «Сколько жизней за этот покой?» —   Тихий голос в пустых ветрах.   Печать легла на чужой приказ,   Кровь на запястье — старый знак.   Если Будда простит мне грех,   Почему же так больно — так?   Разбитый фарфор у ног звенит,   Словно прошлое бьёт в набат.   «Ты ли в чашу мне яд подмешал?»   Но ответа — лишь шелест листвы.   Где-то северный рог поёт,   Где-то меч занесён над рекой.   Я не вижу — но знаю: рассвет   Принесёт нам последний бой.   Narinamc *** 窗边的秋风 肩披白绸似雪寒，   风卷帘幕催影残。   夜半谁人低语唤？   眼底唯余秋色茫。   秦淮远映血色红，   叶落纷飞化尘烟。   「几人性命换安宁？」   空风之中悄声叹。   印落他人令纸上，   腕间旧痕凝血斑。   若佛宽恕吾之罪，   为何心痛仍难堪？   碎瓷足边声清冷，   如敲往昔警世钟。   「可是你投毒盏中？」   唯有落叶沙沙响。   何处北角号声起，   何处剑悬大江上。   我虽不见却知晓：   黎明将至终战临。