Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

На следующий день, когда солнце уже давно взошло, Чжао Куанъинь только узнал, что императрица больна и лежит в павильоне Цзычэнь. Он тут же призвал императорского лекаря и велел расспросить о её состоянии. Тот доложил, что императрица лишь подхватила простуду — ничего серьёзного. Как раз в этот день должно было завершиться строительство дворца за воротами Гофэнмэнь, и Чжао Куанъинь с самого утра намеревался лично осмотреть его. Дождавшись этого дня, он никак не мог отлучиться. Велел лишь тщательно ухаживать за императрицей, вовремя давать лекарства, а сам пообещал навестить её позже. Линъэр принесла эту весть. Юньцзе восприняла её спокойно — как нечто привычное. Жар не проходил, она лежала на ложе, в полудрёме погружаясь в беспокойный сон. Ночью она долго кашляла, и только сейчас стало немного легче. Внезапно снаружи раздался голос слуги:   — Хуажуй пришла почтительно приветствовать императрицу. Голос был тихим, но Линъэр тут же перехватила гостью у дверей:   — Императрица только что уснула, её нельзя беспокоить. Она уже столько времени во дворце и ни разу не явилась с визитом, а теперь вдруг проявила усердие. Но внутри Юньцзе всё слышала отчётливо. Голос её был слабым, но ясным:   — Пусть войдёт. Линъэр, если ты будешь так говорить, люди скажут, что императрица ревнует. Линъэр скрепя сердце опустила голову и провела Хуажуй внутрь. Эта женщина славилась красотой по всему Шу. И теперь, увидев её воочию, нельзя было не признать — действительно совершенная красавица. Её брови и глаза были так изящны, что даже лёгкий взгляд казался полным нежности и весеннего света. Юньцзе лежала на ложе, бледная от болезни, в простом однотонном одеянии. В сравнении с пышным золотым нарядом гостьи она выглядела слишком скромно. Хуажуй уже собиралась низко поклониться, но Юньцзе вдруг закашлялась. Она лишь слабо качнула рукой — не нужно. Гостья, однако, умела говорить с изяществом придворной дамы. После нескольких вежливых слов она бросила взгляд на бледное лицо императрицы:   — Императрица, не стоит беспокоиться. По моему мнению, вы выглядите вполне сносно. Отдохнёте несколько дней — и полностью восстановитесь. Слышала, что сегодня Император занят делами в том самом дворце, и, конечно, не может прийти. Я и подумала — зайду, побуду с вами, поговорю. Ведь лучше, чем сидеть одной в тишине. С этими словами она лично подала чай — с такой сердечностью, будто они были близкими подругами. Линъэр, стоя в стороне, с ненавистью смотрела на неё, лицо её пылало. Юньцзе давно поняла истинную цель её визита. Если Император, узнав о её болезни, не пришёл к ней, а провёл утро с Хуажуй — та и впрямь могла почувствовать себя выше. Юньцзе слабо улыбнулась, взяла чашу, но не стала говорить. Разговор с этой женщиной был бессмыслен. Хуажуй внимательно оглядела покои императрицы. Всё оказалось гораздо проще, чем она ожидала. Несопоставимо с той роскошью, к которой она привыкла в Шу.   — Императрица, слышали ли вы о том дворце? — спросила она и тут же засмеялась. — Простите, я забылась. Конечно, вы столько времени проводите в Цзычэнь, как вам узнать о делах за пределами? Юньцзе опустила ресницы:   — В последнее время ворота Гофэнмэнь часто упоминаются. Значит, этот дворец должен быть необычайно изыскан. Улыбка гостьи стала ещё ярче:   — Да. — Её взгляд блеснул, и в глазах вдруг зажглась живая, сияющая прелесть. — Говорят, он даже превосходит убранство самого императорского дворца. Юньцзе закашлялась. Сделав глоток чая, она с трудом сдержала приступ. Хуажуй вдруг растерялась, будто испугалась:   — Простите, Ваше Величество! Я лишь повторяю слухи простых людей. Не принимайте всерьёз — просто хотела развлечь вас, развеять тоску… Линъэр не выдержала:   — Хуажуй, прошу, возвращайтесь. Сегодня императрице плохо. Гостья не встала. Она ожидала, что императрица, по этикету, хоть немного удержит её. Но Юньцзе даже не пошевелилась — только чуть глубже откинулась на ложе, лицо её исказилось от слабости. Хуажуй поняла, что оставаться бессмысленно. Медленно поднялась, поклонилась:   — Если так, я возвращаюсь в павильон Хуанфан. — Линъэр, — тихо сказала Юньцзе. — Проводи гостью. Линъэр неохотно двинулась вперёд, бормоча что-то себе под нос. Но когда гостья уже была у двери, её золотой подол вдруг замер. Она обернулась, бросив взгляд на ширму, за которым виднелся край благовонной чаши.   — Императрица, вы тоже любите благовония? У меня есть редкие ароматические деревья. Не знаю, какой аромат вы предпочитаете — может, прислать вам немного? Юньцзе не поняла, зачем она спрашивает. Решила, что это просто пустая болтовня, чтобы досадить. Хотела поскорее отослать её:   — Я, как правило, не люблю благовония. Благодарю за добрую волю. Хуажуй вновь вспомнила пощёчину, которую получила от Императора за то, что зажгла сандал. Лицо её потемнело:   — Я думала… вы любите сандал… Юньцзе улыбнулась — впервые с лёгкой иронией:   — А разве вы не знаете правил этого дворца? Император больше всего на свете ненавидит сандал. Женщина с нежной, пылающей красотой медленно обернулась:   — Ненавидит?.. Я думала… он слишком его любит… Юньцзе замерла. Она не знала, что ответить.   А Хуажуй, казалось, вдруг поняла кое-что.   «Оказывается, человек, достойный этого красного сандала, о котором он говорил, вовсе не находился здесь». Так подумав, она задалась вопросом:   «Кем же должен быть тот человек?» Хуажуй поклонилась и удалилась. Линъэр, провожавшая её, вернулась с удивлённым видом:   — Пришла — и явно хотела нас унизить. А когда уходила, казалась подавленной. Не пойму, что случилось. Юньцзе уже вяло погружалась в сон:   — Все мы просто несчастные души. *** В Цзяннани знатные господа устроили пир в честь Линь Жэньчжао, объявив, будто сам правитель высоко ценит доблесть этого генерала и потому желает почтить его. Под песни и музыку пир шёл весело и беззаботно — и вдруг одна чаша с мутной, подозрительной жидкостью оказалась отравлена. Так погиб человек, защищавший три тысячи ли рек и гор. А вместе с ним рухнула и последняя надежда на спасение Цзяннани. Ли Цуншань, узнав об этом, наконец-то вздохнул с облегчением.   — Сегодня была устранена главная угроза к югу от реки Цзян, — подумал он. — Я, хоть и был оскорблён и задержан на севере, всё же сумел добиться своего. Предатель, как и положено, пал. Значит, моё путешествие не было напрасным. Даже если он никогда не был так любим, как Ли Юй, которого с детства окружали заботой и восхваляли все вокруг, он всё же был принцем, всю жизнь жил в достатке, не зная ни унижений, ни горечи. А теперь его чуть не задержали при дворе — и всё из-за этих проклятых мятежников! Чем больше он думал об этом, тем сильнее кипела в нём злоба. Ему было необходимо выплеснуть эту злость — и убийство Линь Жэньчжао стало для него таким выходом. Теперь, когда Линь Жэньчжао мёртв, господа по указанию Младшего наставника распространили слух, что генерал, охваченный чувством вины, покончил с собой во время пира. Никто не стал бы оглашать истину. Но те, кто видел ясно, сразу поняли правду. За стенами дворца поднялся шум, раздались голоса возмущения. *** Во дворце царила тишина, отделённая от мирской суеты буддийским храмом. Как обычно, Ли Юй стоял на коленях перед алтарём. Младший наставник скрывал от него все доклады о смерти Линь Жэньчжао. Он ничего не знал. Теперь ему приходилось полагаться на человека, живущего вне мирской жизни. Ирония судьбы — до боли смешная. Младший наставник прекрасно понимал нрав Ли Цуншаня. Тот, хоть и был принцем, никогда не участвовал в борьбе за престол и долгое время жил в своём уделе. Он не мог сравниться с могуществом Сун — и, поддавшись на провокацию, сам уничтожил последнюю защиту Южной Тан. Убив Линь Жэньчжао, он устранил последнее препятствие на пути Сун. Кто теперь сможет остановить их? Снаружи, во дворе дрожали хризантемы. Ещё один порыв осеннего ветра — и они облетят до последнего цветка. *** «Скоро… очень скоро…» Он с тоской думал о ней. «Как она там? Как она живёт? Скоро я смогу вернуться к ней…» Войдя внутрь, он подал вчерашнее лекарство и пояснил:   — Сегодня я тайно уточнил у лекаря. Это действительно тот состав, что лечит недуг правителя. Если у Вашего Величества остались сомнения, можно пригласить императорского лекаря сюда, чтобы он подтвердил всё у дверей зала. Ли Юй, не открывая глаз, тихо произнёс:   — Не нужно. К этому моменту всё уже решено. Наставник действительно выполнил поручение супруги Правителя и отправил надёжного лекаря, чтобы тот проверил рецепт. Но он не заметил странности — глаза лекаря при этом изменились. Другие бы этого не увидели, да и кто осмелится сказать, что это средство предназначено для человека с двухцветными зрачками? Раскрыть это — значило бы выдать тайну. Поэтому никто и не догадался, что всё дело в болотной белладонне — яде, рассеивающем свет. А Ли Юй не переносил света. Стоило упомянуть о свете или тени — и у него тут же начиналась головная боль, кружилась голова. Зато в полной темноте ему становилось немного легче. На самом деле его глаза и кровообращение были в порядке — просто болезнь спровоцировала расширение зрачков, и цвет радужки рассеялся. Но теперь было уже не до этого. Ли Юй ждал ответа от Чжао Куанъиня. *** В Бяньцзине, за воротами Сюньфэн. Строительство дворца был наконец завершено. Золотые шелка убрали — и весь мир замер в изумлении. Это было не в стиле Шу. Это было нечто иное… Толпы народа сбегались посмотреть. В устах людей тут же разошлись слухи:   — Да это же дворец Цзяннани! И стало ясно: война с Цзяннанью неизбежна. На этот раз Император действительно принял решение. Чжао Куанъинь никогда не бывал во дворце Цзяннани в Цзиньлине, но он много слышал о нём. Цзяннань всегда славилась своей роскошью: дворцы с резными перилами, причудливыми линиями крыш, многоярусными павильонами. Даже не побывав там, можно было представить облик дворца. А уж как город пересекают каналы, куда ведут тропы, — об этом знали даже простые горожане. Чжао Куанъинь всё это тщательно запомнил. Сейчас он стоял на самой высокой башне нового дворца и смотрел вниз. Всё было точно так, как он видел в тот миг, когда прыгал с башни Шэньдинлоу. Он долго молчал, а потом глубоко вздохнул.   Дворец был точной копией императорского дворца Цзиньлина. Даже самая высокая точка напоминала павильон Юйсяо. Каждый цветок, каждое дерево — всё было доставлено из Цзяннани и с любовью выращено. Он вложил в это строительство душу. Но теперь, стоя среди его совершенных линий, он вдруг почувствовал себя глупо — как человек, построивший дом для мёртвого. Окружение молчало, почтительно сопровождая Императора при осмотре. Все думали: построить дворец — ещё куда ни шло, но чтобы так изводить себя, тратить столько сил и времени… такого ещё не бывало. С самого дня восшествия на престол всем было известно: Чжао Куанъинь не любит роскошные вещи, а уж тем более — пышные дворцы. — Дворец завершён, прошу Императора дать ему имя, — предложил один из чиновников. Раз постройка готова, следовало и название присвоить. Сам Чжао Куанъинь как раз собирался это сделать. Но, к удивлению всех, он размышлял два дня подряд и так и не смог придумать, как назвать сооружение столь величественное. Да и какой титул под стать такому человеку, как он?   Ничто не могло сравниться с ним. Всё казалось слишком мелким, слишком обыденным. В конце концов, раздражённый тщетными поисками, он решил:   — Пусть подождёт. Когда он сам придет сюда — тогда и дам имя. — Лисяньгуань, — бросил он небрежно.   «Павильон почитания достойных».   Название простое, понятное. Всё равно в изяществе выражения он никогда не мог сравниться с тем человеком. Лучше уж так — просто, без претензий. Вернувшись во дворец, он вдруг передумал. Позвал Чжао Пу, чтобы обсудить ответ на вчерашнее прошение от Цзяннани. Тот принёс черновой вариант указа, написанный в резком тоне, с недвусмысленной позицией.  Но Чжао Куанъинь покачал головой. Он всё ещё был под впечатлением от увиденного образа Цзиньлина. Того мягкого, но пронзительного следа, который он оставил в этом дворце. Человек, способный писать так, что каждая черта проникает сквозь бумагу, — обладает силой духа, которую нельзя игнорировать. А Чжао Куанъинь знал его нрав лучше других: внешне — лёгкость, безмятежность, а внутри — сталь.   И вот такой человек опустился до столь смиренной просьбы.   Какое же усилие воли ему потребовалось? «Пусть он пощадит мой народ». Это было не требование. Это была мольба. Чжао Куанъинь был не из камня — он не остался равнодушным. Да, он говорил гневные слова, но «Лисяньгуань» невольно коснулся самой тёплой и нежной мысли в его сердце. Да, такой человек, как он, с его гордостью, однажды спустился с небес на землю.   Впервые в жизни он попросил.  И не кого-нибудь — а его.  Чжао Куанъинь крепко сжал в руке жёсткий свиток, с упрёками в тексте, который должен был стать ответом.   — Оставь, — тихо сказал он. — Отправьте людей. Чжао Пу колебался:   — Ваше Величество, война вот-вот начнётся. Зачем посылать послов сейчас? — Даже войне нужен повод. Пусть будет предлогом.   Чжао Куанъинь уже принял решение:   — Прикажи сунским послам отправиться в Южную Тан. Пусть пригласят правителя Цзяннани прибыть с поклоном ко двору. Чжао Пу втянул воздух сквозь зубы:   — Вы хотите добиться победы без единого удара меча? Это будет не так легко, как может показаться. — Я прекрасно это понимаю. Но и решение зависит от его искренности. Он беспокоится о страданиях своего народа — дадим ему шанс.   Чжао Пу хотел что-то возразить, но император поднял руку:   — Делай, как велено. Если Правитель Тан не придёт — у нас появится повод обвинить его в неповиновении. Чжао Пу слегка склонил голову:   — Слушаюсь. Когда все дела были улажены, уже наступила глубокая ночь. Наконец появилось время передохнуть.   И в этот самый момент Чжао Куанъинь вдруг вспомнил об Юньцзе. — Ван Цзиэнь. Как себя чувствует императрица сегодня? Ван Цзиэнь всегда угождал тем, кто у власти. Он знал, что императрица — дочь падшего чиновника из прошлой династии. В обычное время он бы и не вспомнил о ней. Теперь же, услышав вопрос, он на мгновение замялся:   — Сегодня, говорят, стало лучше. Чжао Куанъинь ещё немного помолчал, но всё же решил навестить её. Когда он прибыл в павильон Цзычэнь, все уже спали. Линъэр, услышав шум, вышла и, увидев Императора, удивилась. Она уже собиралась войти, чтобы разбудить императрицу, но Чжао Куанъинь жестом остановил её:   — Она больна. Не буди. Я просто посмотрю — и уйду. Ты подожди снаружи. В покоях золотые крюки опустили занавес. За полупрозрачной бледно-розовой тканью Юньцзе лежала в беспокойном сне. Брови её были нахмурены, лицо напряжено — видно, жар ещё не прошёл.   Он тихо приподнял занавес и сел рядом на край ложа. Движения его были мягкими, почти неслышными. Он не хотел будить её. В памяти всплыл образ юной Юньцзе — такой же, как все благородные барышни её круга. Её баловали, она была остроумной, даже немного шаловливой. Иногда это выводило из себя Ван Жао, но она всегда умела держать себя в рамках — ни единой вольности, ни малейшего нарушения этикета.   И потому никто не удивлялся, когда между ней и ним зашла речь о браке. Только вот он сам тогда не был к этому готов. Всю молодость он провёл в походах, в бегах, в борьбе. Ни времени, ни мыслей для нежностей. А когда понял, что мог бы полюбить — оказалось уже поздно. Он осторожно коснулся её лба. Юньцзе слегка нахмурилась, вздрогнула — и это мельчайшее движение во сне заставило его замереть.   Он испугался: а что, если она проснётся?   Что он скажет?   Что империя на грани войны, и потому у него нет времени быть рядом?   Или что-то другое? Её дыхание всё ещё было тяжёлым, прерывистым. Ей было плохо. Чжао Куанъинь встал, аккуратно опустил занавес и тихо произнёс:   — Отдохни. Хорошо поспи. Он медленно вышел. Раньше им было просто и легко друг с другом.   Теперь между ними образовалась трещина. Юньцзе, лёжа лицом к стене, тихо открыла глаза.   На лбу ещё ощущался след его прикосновения. Она не винила его в равнодушии.   Просто его сердце… оно никогда и не принадлежало ей.  Линъэр стояла, оцепенев, и смотрела, как Император в ярко-жёлтых одеждах, казалось, потускнел. Он запретил кому-либо кланяться, чтобы не потревожить сон больной императрицы, и так же тихо ушёл. Маленькая служанка лишь с болью думала: «как несправедливо по отношению к моей госпоже». А между тем в павильоне Хуанфан горели огни. Услышав, что император вошёл в женские покои, там стало очень оживлённо — совсем другая картина. Ван Цзиэнь шёл впереди с фонарём, широко улыбаясь. Чжао Куанъинь бросил ледяной взгляд на павильон Хуанфан, где пылали огни, и холодно произнёс:   — Как может человек из покорённого государства иметь такие мысли! Ван Цзиэнь поспешно кивнул, добавив несколько пустых слов о повседневных делах Хуажуй. Но вдруг Император резко сменил тон:   — Ван Цзиэнь, болезнь императрицы не идёт на убыль — и ты даже не замечаешь этого? Лицо Ван Цзиэня мгновенно побледнело. В ужасе он заверил, что завтра же пришлёт императорского лекаря и будет ежедневно докладывать о состоянии императрицы. Чжао Куанъинь даже не взглянул на него — развернулся и ушёл, шелестя рукавами. Ван Цзиэнь долгим выдохом сбросил напряжение. «Трудно угадать волю Императора… Разве он не всегда игнорировал императрицу? А теперь вдруг проявляет заботу?» Он покачал головой и поспешил вперёд с фонарём, чтобы успеть за Императором. *** Ли Юй долго стоял в поклоне. «Чжао Куанъинь… Чжао Куанъинь…» Прошло два дня — но ответа, которого он ожидал, так и не было. Вместо этого пришло известие: Император снова отправляет послов в Цзяннань. Младший наставник не мог понять, что задумал его старший брат. Он, как и Ли Юй, молчаливо размышлял, ожидая, что же будет дальше. Сунские послы снова прибыли в Цзяннань. Впервые за долгое время Ли Юй вошёл в зал Вэйян, но лишь с поддержкой Лючжу. Волосы слегка прикрывали его лоб. Издалека это не бросалось в глаза. Послы видели, что он движется не так, как раньше, но внешность его оставалась спокойной — потому не стали вникать глубже. Решили, что он действительно, как и говорят, погрузился в буддийские дела, отстранился от управления — и что это, конечно, глупо и безрассудно. Придворный чиновник Лян Хуэй объявил волю Императора:   — В этом году зимой Сын Неба совершит обряд чайляо. Правителю Цзяннани следует прибыть для участия в церемонии.  *** Примечание: Чайляо 柴燎 cháiliáo — ритуальное сжигание дров как жертва Небу. *** Несколько ближайших советников при этих словах вздрогнули.   Неужели это — последнее предупреждение? Правитель молчал долгое время. Наконец, неожиданно, тихо произнёс стихи: «Плечи утончённы, как у клинка,   Не выдержат тяжести шелковых лент.   Божественный аромат — в пёстром хвосте феникса,    А тепло — ещё живо в сандаловом ложе». *** Примечание: Стихотворение Ли Юя «Надпись на обратной стороне пипы». Здесь — отказ от политики через поэзию, демонстрация внутреннего мира, отрешённости от реальности. *** Посол остался в недоумении. Кажется, правитель в самом деле сошёл с ума — в такую-то пору ещё и стихи читает! Ли Юй тут же добавил:   — Погребальные обряды в честь покойной императрицы Чжаохуэй ещё не завершены. Прошу подождать несколько дней. С этими словами он больше ничего не сказал и, не оглядываясь, ушёл. Другие не поняли воли Чжао Куанъиня, но он сам — понял. И вдруг вспылил:   «Он хочет, чтобы я выглядел как человек, погружённый в веру, безразличный ко всему. Как будто это оправдание!» *** В буддийском храме Младший наставник всё так же стоял рядом.   — Не ожидал, что Правитель выскажется так прямо, — тихо произнёс он. На лице Ли Юя появилась горькая усмешка:   — Он давит на меня. Если я приеду — пощадит мой народ. Если не приеду — всё равно сделает, что задумал. Младший наставник покачал головой:   — Правитель, вы добрый по природе, но разве не видите: Император уже владеет большей частью Поднебесной. Подчинение Цзяннани — неизбежно. Как он может отказаться от этого? Ли Юй молчал. Наконец тихо произнёс:   — В нынешние времена и впрямь невозможно угадать, что творится у него на душе. Если моё появление заставит его остановиться — это будет величайшим счастьем. Что до меня… тело моё уже давно не привязано ни к чему. Уйду — и уйду. Он говорил искренне, и от этих слов у Младшего наставника сердце сжалось, как будто в душе поднялась буря.   «Старший брат, — мелькнуло в мыслях, — как ты можешь сейчас произносить такие слова, не думая о себе? Если он действительно поедет, и вся эта опасность окажется напрасной, если всё, что мы замыслили, рассеется одним его шагом — разве не пропадёт тогда всё напрасно?» «Ради него… ради этой одинокой, тусклой тени… Чжао Куанъинь, скольким же ты ещё готов пожертвовать?!» Дыхание Младшего наставника стало прерывистым, но к счастью, Ли Юй в этот момент почти ничего не видел.  — Правитель, вам ни в коем случае нельзя рисковать собой! Намерения посла Сун очевидны — это явно заговор, чтобы пленить Правителя. Достаточно одного вашего шага за пределы дворца — и Цзяннань падёт без боя, не потребуется ни единого удара меча. Это нельзя допустить! Ли Юй понимал, что слова Наставника не лишены смысла. Но чувство беспомощности, какого он никогда прежде не испытывал, вдруг охватило его, вызвав острое раздражение.   — Позвольте мне ещё раз всё обдумать… Простите, что заставляю вас, святого человека, тревожиться из-за мирских дел. — Правитель, прошу вас, взвесьте всё как следует — это дело совсем не шутка. Ли Юй кивнул.   С точки зрения Младшего наставника, на лице правителя в этот миг отразилось смятение.   Его пустой, невидящий взгляд в глубинах тёмного храма будто пронзал душу, а под опущенными ресницами затаилась маленькая полоска тьмы. И он сам уже колебался. *** 一斛珠·晓妆初了   晓妆初了明肌雪，   春殿嫔娥鱼贯列。   笙箫吹断水云间，   重按霓裳歌遍彻。   临春谁更飘香屑？   醉拍阑干情未歇。   归时休放烛花红，   待踏马蹄清夜月。    侁自肩如削，难胜数缕绦。   天香留凤尾，**余暖在檀槽  李煜  *** Утренний наряд закончен — белоснежная кожа сияет,   В весенних залах наложницы выстроились цепочкой.   Звуки шэн и сяо (флейт) разрывают пространство между водой и облаками,  Снова исполняется «Нефритовое одеяние радуги», песня звучит до самого конца.   В Весеннем павильоне — кто рассыпает ароматные лепестки?   Пьяный, бью по перилам — страсть ещё не угасла.   Домой возвращайтесь — но не зажигайте алых свечей,   Пусть копыта коня ступают под чистой луной ночной.   «Плечи утончённы, как у клинка,   Не выдержат тяжести шелковых лент.   Божественный аромат — в пёстром хвосте феникса,    А тепло — ещё живо в сандаловом ложе». Ли Юй