Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика.  无受想行识 — это часть знаменитого буддийского текста из «Сутры сердца» (Праджня-парамита-хридая-сутра). Она входит в отрывок, описывающий природу пустоты (шуньяты). 无 — нет, отсутствует   受 — ощущения, чувственные восприятия (шоу)   想 — представления, мысленные образы (сян)   行 — формации, волевые действия, психические процессы (хань)   识 — сознание, восприятие (ши) 无受想行识 = «Нет ощущений, представлений, формирований и сознания» *** Послы Сун вернулись ко двору и доложили:   — Правитель Цзяннани отказался от встречи под предлогом болезни, сославшись лишь на то, что погребальные обряды по покойной императрице ещё не завершены, и он сам слёг. Мы ясно изложили позицию Империи Сун: «Тот, кто понимает знаки времени, — мудрец». Сын Неба пришёл в ярость: он поведёт армию через реку, разорит дворцы и выметет улицы дочиста. Однако, даже на проводы у паромной переправы Правитель не явился, сославшись на недомогание. Такое поведение — верх пренебрежения! Голос посла дрожал от негодования — явно, терпение его лопнуло. Чжао Куанъинь очень разгневался:   — Болен, говоришь?!  — По нашим наблюдениям, Правитель двигается не так, как раньше, но дух у него крепкий, — честно доложили послы. И вдруг вспомнили: — Он даже в зале не удержался и стал читать стихи. Видно, война с Югом — дело решённое. — Какие стихи? — прозвучало, как порыв ветра в облаках.   Император в жёлтых одеждах с узорами драконов сидел в молчании, но его взгляд был настолько ледяным, что по залу пронёсся страх. Никто не смел шелохнуться. Ощущалось тяжёлое давление. «Плечи утончённы, как у клинка,   Не выдержат тяжести шелковых лент.   Божественный аромат — в пёстром хвосте феникса,    А тепло — ещё живо в сандаловом ложе». С каждым словом гнев в глазах Чжао Куанъиня нарастал. К последней строке голос посла дрожал, и он в ужасе пал ниц. Зал Дацин затих. Долгое время не было слышно ни звука. За стенами дворца подул лёгкий ветер — наступила поздняя осень. Вдруг Чжао Куанъинь резко поднялся. Каждое его слово, как гром, врезалось в сердца всех присутствующих чиновников.   Под солнцем и луной, при свете небес — отныне и впредь придёт конец трём тысячам ночей дождя.  От жёлтых источников подземного мира до лазурных небес, под кровавым закатом небосвода — всё стало ясно как день.   Он изрёк обвинение очевидно и недвусмысленно: — Правитель Цзяннани ослушался указа, упрямо отказался прибыть ко двору.  Приказываю: послать командующего отряда из Инчжоу Цао Ханя — немедленно выступить из Цзилина!  Все в зале поклонились в знак повиновения. Кто-то наконец выдохнул с облегчением. Пусть война начнётся, пусть Цзяннань падёт, и Поднебесная будет единой — тогда их господство утвердится. Кто ныне помнит, каким он был прежде? Его клинок пылал, словно радуга, А смех его — словно весенний ветер третьего месяца, как он, стоя на ветру с кувшином вина, не боялся ничего?   Лёгкой рукой поправляя зелёные шёлковые одежды, он окрашивал алые цветы в белые поля перепутий? *** Примечание: 绯花染遍白阡陌 (fēi huā rǎn biàn bái qiān mò) — «алые цветы окрашивали белые поля перепутий» — метафора яркого, запоминающегося присутствия. *** Одно это слово — и повсюду раздались крики драконов.   По реке Циньхуай поплыли красные листья, как кровь по воде. «Буддийское учение гласит: всё, что подвержено течению, — есть страдание. А я говорю: бабочки летают парами, ласточки — вдвоём.   В танце цветочных теней и журавлиных крыльев — сердце простого человека всегда трепещет». *** Храм Гуанлян  За эти дни зрение Ли Юя немного улучшилось. В полумраке он уже мог различать очертания покоев. Правда, на свету у него по-прежнему кружилась голова, но если оставаться в темноте — он уже привык. В этот день Лючжу пришла навестить его. Увидев, как он ещё больше похудел, она едва сдержала слёзы. Ли Юй лишь чувствовал, как колышется её одежда цвета лотоса.   — Лючжу, — тихо сказал он, — раз уж я дошёл до такого, думаю, что Эхуан ушла вовремя. Возможно, это даже к лучшему. Лючжу вздрогнула, голос её сорвался:   — Правитель, зачем вы так говорите? Да, я всего лишь служанка, с детства следовавшая за вами и императрицей, но я-то знаю ваше сердце. Не думайте о смерти. Вчера я тайно спросила у лекаря: если глаза ещё могут различать очертания, значит, повреждение не затронуло кровь и сосуды. Это обратимо. Если сейчас пережить этот период, а потом найти причину — лечение обязательно поможет. Ли Юй не боялся, что зрение не вернётся. Он давно принял свою судьбу. После долгих размышлений он принял решение не ехать на север. Он знал — Чжао Куанъинь уже получил ответ.   Если тот принял решение уничтожить Цзяннань — осталось не так много времени. — Лючжу… если однажды окажется, что земли Цзяннани не спасти, и дворец будет стёрт с лица земли… тогда… Зазвучал чёткий шелест одежды — Лючжу пала ниц:   — Правитель никогда не говорит пустых слов. Да, я — всего лишь слуга, не сведущая в делах государства, но и я вижу, насколько всё серьёзно. Только не растрачивайте душу попусту… подумайте хоть немного о себе.  Она шла с ним по этим дворцовым аллеям с самого начала — с того дня, когда Эхуан стала его женой.   Аньдин-гун, наследный принц, император, правитель… Каждый шаг она видела. Каждую боль — чувствовала.   Перед ней — человек, который когда-то был окутан ночным дождём, облачён в изумрудные одежды, покорил сердца всей страны…   А теперь его сковал яркий жёлтый цвет престола.   И вот — он потерял всё.   Стал бледным, хрупким, как тень. И от этого — сердце сжималось до боли. — В храме слишком скудная пища, — тихо сказала она. — Ваше тело не выдержит. Позвольте принести мягкие, вкусные сладости? Вы ведь так давно не пробовали «дымковые лепёшки»… раньше вы их очень любили. Ли Юй лишь тихо вздохнул:   — …Я и не помню, сколько уже не зажигал сандала. Лючжу не выдержала — слёзы хлынули. Она поспешно вытерла их, боясь, что он почувствует.   Но, вытерев, вдруг вспомнила:   «Он ведь больше не видит…» И от этой мысли стало ещё больнее. — Правитель… — Подумать о себе… — прошептал он. — Я и так был слишком эгоистичен.   Брат Хунцзи однажды сказал мне: «Пусть ты будешь свободен в своих чувствах».  — И я всегда думал, что понимаю это…   — Но теперь — слишком поздно понял, что не понимал ничего. — Я не из тех, кто может легко предаваться чувствам. Теперь, оглядываясь назад, задаюсь вопросом: а не слишком ли я упорствовал в том, что считал правильным?.. — Раньше тоже было немало трудностей, но тогда я не был один. Сейчас, когда я оборачиваюсь, мне всё ещё кажется, будто она по-прежнему может гордо парить, как ветер. Он не знал, как правильно выразить это — просто давняя, въевшаяся в кости привычка. В юности — борьба за престол, Ли Хунцзи, давивший на всех своим напором — всё было далеко не так гладко, как представляют обычные люди. Но стоило лишь увидеть её, как он сразу чувствовал: сколько бы тягот ни было в жизни, он не будет встречать их в одиночку, обращённым лицом к холодному ветру. «Если вспоминать брата Хунцзи… Именно я тогда упрямо решил уйти в отшельники. Как тяжело ему пришлось — с его нравом… Люди видят лишь великодушие Аньдин-гуна, только и твердят: наследный принц Ли Хунцзи даже собственного младшего брата не пощадил». Казалось, он уже предчувствовал что-то. В момент, когда надвигались бури, он размышлял о всей своей жизни — и вдруг осознал, что не было ни одного человека, с которым он мог бы говорить откровенно. Это было самое горькое. Он, который в глазах всего мира казался спокойным, словно бессмертный с небес. Даже у бессмертного бывало чувство вины — и оно было тяжелее, чем у простого смертного. Лючжу опустилась на колени и молча слушала. Она понимала, что среди всех, кто тогда был рядом с ним, почти никто не мог слышать эти старые истории. — Я скажу только один раз, Лючжу, — произнёс он с серьёзностью, — ты ведь знаешь, я редко говорил напрасные слова. Если уж сказал — значит, всё тщательно обдумал. Так что не пытайся меня отговаривать. Лючжу сжала пальцы.   — Правитель… отдохните немного. Я сейчас принесу вам кушанья, — запнулась она, резко поднимаясь, но вдруг споткнулась о подол своего платья. — Лючжу! Она служила ему столько лет, но впервые услышала, как он так её окликнул. Голос его дрогнул — и у неё снова навернулись слёзы. Ведь он никогда раньше не позволял себе проявлять эмоции. — Да, Правитель… — отозвалась она. Ли Юй глубоко вздохнул, понимая, что, возможно, напугал её. Некоторое время он молчал, затем смягчил тон: — Ты должна запомнить: императрица Чжаохуэй всю жизнь относилась к тебе, как к родной сестре, и никогда тебя не обижала. Поэтому, если когда-нибудь падёт Цзиньлин, — не важно, где я буду, каковы будут обстоятельства, — ты и Пяопэн обязательно сделайте одно дело: уведите Нюйин из дворца. Лючжу не выдержала и разрыдалась. А он лишь улыбнулся, медленно двинулся привычными выверенными шагами. Подойдя ближе, услышав её пронзительный плач, он медленно опустился — хотя и не мог разглядеть её чётко — и достал из рукава белый платок. — Что плачешь? — спросил он. Лючжу лишь мотала головой. Он вздохнул, протянул руку, тихо прикрыл платком её глаза и остался так — неподвижно, без слов. Она, с закрытыми глазами, почувствовала, как холодна его рука — такая же холодная, как храм Гуанлян. Он оставался в таком положении, не двигаясь и не говоря ни слова. В голове у Лючжу вдруг всплыли воспоминания детства. Она тоже была из Цзяннани, из семьи учёных, жили они в скромном достатке. Но после наводнения, не виданного столетиями, всё рухнуло. Как раз тогда мимо проходил торговый караван семьи Чжоу, и её выбрали служанкой для старшей дочери. Лючжу помнила последний образ дома: мать, сдерживая слёзы, не смотрела на неё, а просто взяла корзину с одеждой и пошла к ручью. За деревенским домом протекал маленький ручей.   Вода в нём была ледяная и тихо журчала. Лючжу перестала плакать. В темноте она подумала: он всегда легко убеждал других, но сам себя убедить не мог. Такое тихое движение было способно успокоить сердце. Ли Юй медленно убрал руку. — Когда вокруг полнейшая тишина, о чём ты вспомнила? — спросил он. Лючжу вытерла последние слёзы: — О родителях, о детстве, о многом, что связано с домом. Ли Юй оперся на деревянный стул, чтобы подняться, и даже в этом движении сохранил прежнюю грацию. Лючжу поспешила поддержать его. Он тихо вздохнул: — В глубокой тишине и темноте человек лишается всех внешних раздражителей. То, что приходит в голову в такие моменты, — и есть самое сокровенное, что хранится в сердце. Поэтому, Лючжу, запомни мои слова: если наступит этот день, уходите с Пяопэном и Нюйин в твой родной край. Думаю, даже если Чжао Куанъинь и пойдёт напролом, он не станет без причины губить простых людей. Деревня в глуши, вдали от войн. Просто забудьте всё, что было. Пусть это будет прошлым. — Правитель, а супруга… хочет ли она забыть? — Всё — как пустой сон. О чём тут говорить — забыть или не забыть. Лючжу, возвращайся. Лючжу поняла, что он не хочет говорить дальше, и собралась уходить. Но, сделав несколько шагов, обернулась: — Правитель… Он чуть повернул голову на звук её голоса. Лючжу спросила: — Это неуважительно, но… я очень хочу знать: когда вы в тишине и темноте, о ком вы вспоминаете? Он улыбнулся — так красиво, с мягкими чертами лица. — Вспоминаю его. Лючжу не знала, кого он имел в виду под этим «его», и медленно вышла. В покоях воцарилась тишина. Через некоторое время из-за чёрной занавеси появился Младший наставник: — Простите мою невежливость. Он всё это время молча сидел за тонкой тканью, и, когда вошла Лючжу, уйти не успел. Он слышал каждое слово. Ли Юй лишь слегка махнул рукой: — Ничего. Это всё старые разговоры. — Правитель, вы решили не ехать в Бяньцзин. Не жалеете ли об этом? Ли Юй покачал головой: — Я никогда не жалею. Ни сейчас, ни в прошлом. Младший наставник сел на подушку для медитации. Ритмично раздался стук деревянной рыбки. Ли Юй сел напротив него и, глядя прямо перед собой, тихо произнёс: — Брат Хунцзи, Эхуан… оба не обрели счастливого конца из-за моих упрямых убеждений. Но я никогда не любил сожалеть. Всё, что я сделал в этой жизни, — шло от сердца. Тогда я не хотел бороться — и не стал. И всё, что было между мной и ним, я могу сказать перед ней: не жалею. Белая фигура прошептала, будто в забытьи: — Я сам видел, как она уходила… Так что же, в конце концов, значит «предаваться чувствам»?.. Почему всё, что бы он ни делал, кажется ошибкой, и все лишь указывают на него? Никто и никогда не пытался поставить себя на его место. Неужели всё, чем он обладал, было настолько само собой разумеющимся, что его просто вознесли на облака, ожидая, что он будет холодным и бесстрастным? И теперь, когда это его высокое положение наконец пошатнулось, все принялись злорадствовать. Слова Хань Сицзая: «Ты сам не считаешь себя человеком» — одним ударом пронзили двадцать лет его жизни. — Я твёрдо решил не ехать в Бяньцзин. Мир полон смятения, и этому должен прийти конец… Сегодня у меня нет ни права, ни сил влиять на его решения. Если я не могу гарантировать, что поездка действительно спасёт Цзяннань, тогда, если всё пойдёт не так, это будет поражение без боя. Он молча слушал стук деревянной рыбки, словно говоря сам с собой: — Да и… что изменится, если поеду? Я уже… не могу его увидеть. Сколько времени не горел сандал?.. Он уже и не помнил. Младший наставник слегка приоткрыл глаза и посмотрел на него. В этот момент ему стало… жаль. Он не может напрямую навредить Чжао Куанъиню, поэтому наносит удар по нему. Но, достигнув этого, не чувствует удовлетворения. Нанести боль другому — тоже требует огромной решимости. Не каждый способен на такое. «Ароматные хризантемы расцветают в лесу, сверкая, как звёзды, зелёные сосны выстроились в ряд на скалистых утёсах.   Сердце полно восхищения их стойкой, прекрасной красотой — поистине, они — герои под морозом». Соцветия хризантем чрезвычайно плотные, осенний ветер разносит по всему городу иней с опавших листьев,   но за пределами города на северном берегу реки хризантемы не увядают ни на цунь. А-Шуй перестал ходить через реку. День за днём он жил в хижине к северу от реки.   Он ждал, когда опадут лепестки хризантем.   Слова того человека всё ещё звучали в его ушах:   — Условие одно: «ты должен дать клятву, что пока Ли Цзунцзя жив, ты не имеешь права искать смерти». Южный ветер, небесные воды отливают лазурью. Были люди, которым не требовались жесты, чтобы явить миру ослепительное величие. Лепестки хризантемы, хоть и увядали, всё ещё плотно прижимались друг к другу. Наступали сумерки. Вдали в городе зажглись огни. Он по-прежнему сидел там, в оцепенении, ожидая. Через несколько дней был издан указ: Пань Мэй, главнокомандующий армией Шаньнань-Дундао, Цао Хань, командир полка из Иньчжоу, и Лю Юй, главный инспектор кавалерии и пехоты императорской гвардии, должны были выступить из Цзянлин с флотом по реке на восток. Цао Бинь, главнокомандующий армией Ичэн, Ли Ханьцюнь, инспектор кавалерии гвардии, и другие повели войска на юг. Цао Бинь повёл армию первым из Цзянлин. В Бяньцзине император Чжао Куанъинь устроил пир, чтобы проводить военачальников. Когда чаши с вином были опустошены, Чжао Куанъинь посмотрел вдаль. Поздняя осень подходила к концу, леса стояли голые и унылые. Даже громкий боевой дух войск, разносившийся повсюду, не мог рассеять его внутреннюю тоску. Лучшие времена уже прошли. В третьем месяце, в Южных землях с их роскошными резными балками и шелковыми занавесями, на ветвях груши начинали распускаться цветы. Но с отправкой армии всё уже не будет, как прежде. Чжао Куанъинь тайно достал императорский меч и передал его Цао Биню:   — На этот раз поход против государства Южной Тан. Ни в коем случае не допускайте бессмысленных убийств, не позволяйте грабежей. Кто не будет слушаться приказов — с Пань Мэем и ниже — казнить на месте! «Он так бережно относился к человеческой жизни. Даже к цветку».  Было сказано: «Скажи мантру Праджня-парамита: «Гате, гате, парамагате, парамасанг-гате, бодхи сваха!» *** Примечание переводчика.  «Гате, гате, парамагате, парамасанг-гате, бодхи сваха!» — это буддийская мантра из «Сутры сердца», означающая:   «Ушёл, ушёл, перешёл на ту сторону, полностью перешёл на ту сторону — просветление, да будет так!» Она символизирует преодоление страданий и путь к пробуждению. В тексте её появление контрастирует с надвигающейся войной — как напоминание о хрупкости жизни, сострадании и вечных истинах среди разрушения и судьбоносных решений. Звучит как голос духовности перед лицом неизбежной трагедии. *** Ли Юй спокойно выслушал доклады со всех сторон:   — Наставник, вы очень устали.   Младший наставник был по-настоящему благодарен ему за эти двухцветные зрачки — именно благодаря им всё было ему видно и понятно. В таком положении он больше не осмеливался слепо доверять кому бы то ни было. — Действия на воде и на суше были направлены на одно — столицу Цзяннин.   Голос Ли Юя был ровным:   — В Цзянлине уже во время похода против Ляо было построено тысячи боевых судов. Теперь они действительно ему пригодились. Младший наставник внимательно всматривался в его лицо, но не мог уловить и тени эмоций:   — Что повелевает Правитель?   — Теперь всё зависит лишь от флота. Война за Южные земли — это, в сущности, борьба за господство на воде.   Внезапно он вспомнил:   — Прикажи Линь Жэньчжао немедля отправиться в Чичжоу.   Младший наставник тихо прикрыл глаза:   — Правитель, вы не ведаете: полмесяца назад Линь Жэньчжао покончил с собой в своём доме, не вынеся позора.   Ли Юй был искренне потрясён:   — Почему никто не сообщил мне об этом?   Младший наставник спокойно сидел в стороне, сложив ладони в буддийском приветствии:   — Амида Будда! Правитель, великий чиновник из рода Чжэн, вернувшись с севера, столкнулся с большими трудностями — чуть не был задержан в Бяньцзине. После возвращения, исполненный гнева и обиды, он воспользовался смертью Линь Жэньчжао, чтобы выместить на нём свою злобу, тайно распорядившись обо всём. Чиновники, помня о вашей братской привязанности, не осмеливались заговорить об этом. Это дело давно ходит слухами за стенами дворца и храма, но я, как человек, посвятивший себя буддизму, не хотел вмешиваться — лишь ради здоровья Правителя, и потому до сего дня молчал.   Ли Юй, выслушав, почувствовал, как кровь хлынула ему в голову, и на мгновение не мог вымолвить ни слова. Он опустился на ложе, голос его стал хриплым:   — Значит, в Южных землях не осталось ни одного полководца, годного для битвы… А Цуншань, он действительно…   — Амида Будда, Правитель. Дело уже зашло слишком далеко. Генерал Линь не может воскреснуть из мёртвых. Нам надлежит найти иной путь. Как легко он это сказал.   — Наставник, разве вы не понимаете нынешнего положения? Почему вы не сказали мне об этом раньше?   Младший наставник не проявил ни малейшего смятения — напротив, стал ещё спокойнее:   — Если Правитель пожелает вменить мне в вину, я ничего не могу поделать. Я — человек, ушедший от мира. Как гласит буддийское учение: «пять скандх — суть пустота». Такие мирские дела мне не следует принимать близко к сердцу. Если правитель сочтёт нужным наказать меня — говорите прямо.   *** Примечание: Фраза «пять скандх — суть пустота» выражает буддийское учение о том, что нет постоянного, неизменного «я», а восприятие личности формируется из пяти непостоянных, взаимосвязанных групп психофизических явлений (скандх), которые сами по себе лишены истинной, независимой сущности. Учение о пустоте является основой Праджняпарамиты (совершенной мудрости), которая ведет к полному освобождению, как сказано в Сутре сердца. *** Ли Юй был бессилен. Действительно, что он мог сделать? Что понимает монах в делах государства? В этом храме Гуанлян лишь знали, что где-то в дворцовых интригах погиб один генерал. Сказано — не сказано, человек уже мёртв, и ничего не вернёшь. Он смотрел в полумраке: в тусклом свете храма едва угадывалось золотое шитьё на одежде монаха, тот сидел на подушке в позе лотоса и тихо читал молитвы за упокой души умершего.   Тихие буддийские напевы. Ли Юй опустился на колени в поклоне.   — Цуншань… понимаешь ли ты, к каким последствиям приведёт твой поступок?..   Он глубоко вздохнул. Да как он мог винить Цуншаня? Его поездка на север, должно быть, была полна унижений. Сам он тогда отправил брата туда, зная, на что тот идёт, но не ожидал, что Цуншань так вспылит.   — Передай мой указ: великий чиновник из рода Чжэн немедля возвращается в свои владения и более не имеет права входить в Цзиньлин.   «Все дхармы — суть пустота: не рождены, не уничтожены, не осквернены, не очищены, не прирастают, не убывают. Потому в пустоте нет формы, нет ощущений, мыслей, воли, сознания; нет глаз, ушей, носа, языка, тела, ума; нет форм, звуков, запахов, вкусов, осязаний, дхарм; нет мира зрения, вплоть до мира сознания».   *** Примечание: Фрагмент Сутры сердца Праджняпарамиты. *** — Больше нет иного пути. Пусть Ян Шоу и Сунь Чжэнь возглавят войска и займут позиции у Цайшицзи. Остаётся лишь положиться на волю небес.   Когда небо начало едва светлеть, разыгрался сильный ветер. На севере тяжёлые тучи катались, словно переворачиваясь. А-Шуй спал у клумбы с хризантемами, и, проснувшись, обнаружил, что уже рассвело. Он похлопал по своей грубой хлопковой одежде и поднялся, почувствовав, что сегодня небо выглядит особенно зловещим. Как раз в этот момент порыв ветра ударил ему в лицо. Он уже собирался отступить в хижину, но вдруг замер. Хризантемы опали. Он крепко сжал жёлтую кисть на рукояти меча. Настало время отправляться в путь. *** Примечание переводчика.  Пань Мэй (潘美) (925–995) — реальный выдающийся генерал династии Сун, один из ключевых военачальников Чжао Куанъиня. Участвовал в завоевании Южной Тан.   Титул: главнокомандующий армией Шаньнань-Дундао (山南东道节度使)  Это реальный пост: «Шаньнань-Дундао» — военный округ, а «цзедуши» — военный губернатор, фактически главнокомандующий региональной армией. Цао Хань (曹翰) — реальный генерал Сун, известный жестокостью, но и эффективностью. Участвовал в осаде Цзиньчжоу и других кампаниях против Южной Тан.   Титул: командир полка из Иньчжоу (颖州团练使)   «Туаньляньши» (团练使) — военный чиновник, отвечавший за местные ополчения. Иньчжоу — реальный город (современный Аньхой). Лю Юй (刘遇) — В исторических источниках (например, «Сун Ши») фигурирует Лю Юй (刘遇)— генерал, действительно участвовавший в походах против Южной Тан.    Титул: главный инспектор кавалерии и пехоты императорской гвардии (侍卫马步军都虞候)     Цао Бинь (曹彬) ключевой генерал Чжао Куанъиня, командовал основным походом против Южной Тан. Известен гуманностью — как раз соответствует приказу не убивать мирных жителей.   Титул: главнокомандующий армией Ичэн (义成军节度使)  Ичэн-цзюнь — военный округ в Хэнани, Цао Бинь действительно был его цзедуши. Ли Ханьцюнь (李汉琼) Реальный генерал.  Участвовал в походах Сун против южных государств.   Титул: инспектор кавалерии гвардии (侍卫马军都虞候) Это чуть ниже, чем «ду юйхоу», но всё равно высокий пост. *** Линь Жэньчжао (林仁肇) — реальный человек Должность: Высокопоставленный генерал Южной Тан, командовал войсками в Фучжоу и Цзянси. Историческая роль: Один из последних сильных военачальников Южной Тан. Предлагал активную оборону против Сун, включая контратаки. Смерть: Умер в 975 году. По данным «Сун Ши» («История династии Сун») и «Цзычжи тунцзянь» («Всеобщее зерцало для помощи управлению»), он был убит по приказу своего собственного императора — Ли Юя, из-за клеветы и ложного обвинения в измене, организованной шпионами Сун. Как в тексте: Утверждение, что он покончил с собой от стыда, — не совсем точно. На самом деле он был арестован и казнён, но в народных преданиях и художественных текстах часто изображается как трагический герой, погибший от предательства и недоверия со стороны своего государя.  Линь Жэньчжао — реальный герой. Его смерть — результат интриг и паранойи двора. Самоубийство — художественная интерпретация, но в духе драмы. Ян Шоу (杨收) — реальный человек Должность: Высокий чиновник Южной Тан, занимал пост канцлера при императоре Ли Юе (отец Ли Юя).  Судьба: Был казнён в 868 году — задолго до падения Южной Тан (975 г.). То есть он не мог участвовать в обороне 975 года. Проблема: В тексте он представлен как военачальник, действующий в конце правления Ли Юя, что исторически невозможно. Сунь Чжэнь (孙震) — сомнительная историчность. В основных источниках («Сун Ши», «Нань Тан шу», «Цзычжи тунцзянь») нет упоминаний о военачальнике по имени Сунь Чжэнь в контексте обороны Южной Тан. Есть персонаж Сунь Цзюнь (孙俊) — мелкий командир, но он не играл ключевой роли. Возможно, имя вымышленное или смешано с реальными людьми, например:  Чжу Цзинь (朱令赟) — главный командующий последним флотом Южной Тан, погиб при Цайшицзи.   Лю Цзинь (刘澄) — сдал город без боя. Сунь Чжэнь, скорее всего, художественный персонаж, придуманный для драматизации или заменяющий реального, но забытого историей командира. *** Осенний мотив для драконов  Осенний ветер с севера рвёт покров, Лист клёна — как кровь на воде Циньхуай. Кто помнит тот смех под цветущей ветвью, Где пьяный владыка был юн и беспечен? Драконовы знамёна встают над рекой, Сандал угасает в холодной тени. Один в темноте — лишь тени былого, Да шепот мантры: «Ушёл… ушёл…» Хризантемы осыпались — время пришло, Меч в ножнах зовёт, но не к битве, а к миру. Склонись перед бурей, не жди избавленья, Ведь даже бессмертные знают печаль. «Гате, гате» — звёзды гаснут во мгле, «Парамагате» — конец и начало. Кто виноват? Кто прав? — Не важно, Лишь листья кружат, как письма с войны. Narinamc *** 秋龙吟 北风撕破旧帷幕，   枫叶如血染秦淮。   谁忆花枝醉时笑，   年少君王无忧怀？   龙旗猎猎临江立，   檀香冷烬暗影埋。   独坐幽暝唯忆往，   但闻梵诵：“逝矣…逝矣…”   菊残零落时已至，   剑鸣鞘中非战意。   俯首任风暴，莫期解脱日，   纵是仙神亦识愁。   “揭谛，揭谛”——星辰没霭中，   “波罗揭谛”——终始一轮回。   孰对？孰错？皆空矣，   唯见残叶似战书飞。