Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ярко-жёлтая кисточка от рукояти меча была передана — и, как и ожидалось, путь оказался свободен. Когда Чжао Куанъинь снова увидел А-Шуя, перед ним лежал чёткий и изящный план переправы через реку Цзян, изложенный по пунктам. — Как тебя зовут? — Фань Жошуй. — Хорошо. Фань Жошуй, ты совершил великий подвиг. Когда мы завоюем Цзяннань — наступит и твой час награды. Чжао Куанъинь внимательно изучил данные, которые А-Шуй собрал о ширине реки, глубине в разных местах, и убедился: план осуществим. Он тут же решил лично доставить этот план в Цзиньлин. Чжао Пу пытался остановить его, но безуспешно. В отчаянии он опустился на колени: — Ваше величество, это невозможно! Покидать Бяньцзин тайно — слишком большая опасность. Я сам доставлю метод переправы, прошу, позвольте мне! Чжао Куанъинь даже не обернулся, решительно направился в задние покои, приказав подать одежды — он не мог терять ни мгновения. Главный советник понял, что ничего не поделать, и вдруг громко воскликнул: — У императрицы до сих пор не спадает высокая температура! Уже несколько дней она в таком состоянии! Чжао Куанъинь замер: — Юньцзе… у императрицы до сих пор не прошёл простудный жар? Ван Цзиэнь! Ван Цзиэнь дрожащими шагами подбежал и тоже опустился на колени: — Да, император… Слышал, что императрица всё время в подавленном состоянии, болезнь то отступает, то возвращается. Сначала это была лёгкая болезнь, но она не проходит… со временем, возможно… — Глупости! — резко оборвал его Чжао Куанъинь. Ван Цзиэнь испугался и замолчал. Только сейчас Чжао Куанъинь вспомнил: с тех пор как армия выступила, он уже много дней не был в павильоне Цзычэнь. Все эти дни там царила тишина, никто не приходил с докладами — он и думал, что жар у императрицы давно прошёл. Он мучительно размышлял, как она там, что с ней: — Идём в павильон Цзычэнь. Войдя туда, он увидел, что на земле скопились осенние листья. Беззаботные служанки лениво сидели вдоль галереи и болтали, указывая на павильон Хуанфан. Внезапно заметив Императора, они в ужасе вскочили. Чжао Куанъинь, окинув мрачным взглядом холодные, заброшенные покои, не сдержался и громко вскричал: — Как вы смеете?! Все замерли в тишине. У дверей на коленях стояла Линъэр, не поднимая головы. — Линъэр! Почему вы не доложили, что болезнь императрицы обострилась?! — сердце его было полно тревог, он уже собирался наказать всех в покоях, как вдруг изнутри раздался тихий, слабый голос, с явной заложенностью носа: — Прошу Императора успокоиться… Это я запретила им говорить. Чжао Куанъинь, сдержав гнев, вошёл внутрь. Юньцзе лежала на ложе, её лицо было бледно-розовым — лихорадка не спадала уже давно. Он прикоснулся к её лбу. — Юньцзе… — начал он, но не знал, что спросить. Он и сам видел её состояние. Она лишь покачала головой: — Император сейчас полон решимости и суровости. Видимо, в государстве произошло нечто важное. Моя болезнь не стоит того, чтобы беспокоить вас. Я запретила Линъэр и другим говорить — не хочу, чтобы вы отвлекались на такие мелочи. Голос её был ровным, без тени волнения. Сказав это, она прикрыла глаза. За окном уже перевалило за полдень. Чжао Куанъинь долго смотрел на неё. — Сегодняшние обстоятельства вынуждают меня покинуть дворец и срочно отправиться в Цзиньлин. Юньцзе… Обещай мне, что будешь беречь себя. Обо всём остальном поговорим, когда я вернусь с победой. Юньцзе открыла глаза: — Ты хочешь покинуть дворец? — Да. — Он не мог ждать ни секунды. Юньцзе нахмурилась. Хотя она не разбиралась в военных делах, но и в гареме уже давно чувствовали, что страна на пороге перемен. Тайно покинуть столицу сейчас — значит оставить Бяньцзин беззащитным, подвергнуть себя опасности. Никоим образом нельзя! — Я слышала, что все приготовления к войне уже завершены. Зачем тебе сейчас уезжать? Она, привыкшая к сдержанности, в этот момент забыла о формальностях — так велика была тревога: — Почему ты должен уехать? Чжао Куанъинь поправил на ней шёлковое покрывало: — Юньцзе, ты всё ещё больна. Не думай об этом. Когда я вернусь, мы поговорим… о некоторых вещах… Лицо Юньцзе потускнело: — Если вы хотите сказать, что едете только потому, что отец перед смертью вас об этом просил, — тогда не надо. Я всё понимаю. Я больше не буду вас стеснять. — Юньцзе! — Ваше решение покинуть дворец следует тщательного обдумать. Чжао Куанъинь взглянул на небо. Пань Мэй и его отряд, скорее всего, уже несутся вперёд без передышки. Нужно было поспешить, чтобы их догнать. Он резко встал. Он опустил шёлковую занавесь: — В любом случае, тебе сейчас не нужно беспокоиться о мелочах. Дождись моего возвращения. Юньцзе, выздоравливай. Он усилил тон. Всегда так было. С самого первого дня, как они познакомились, в его словах всегда звучала непреложная уверенность. Он уже отправил всех главных военачальников, расставил всё по местам — и вдруг решил сам отправиться к реке? Такое поведение было слишком странным. — Главный советник… он согласен с вашим отъездом? Чжао Куанъинь не стал отвечать. Он резко развернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился, обернувшись: — Юньцзе… Между нами должно быть всё сказано ясно. Но сейчас нет времени. Я должен выйти из дворца. Дождись меня. Она даже не успела кивнуть — в следующее мгновение ярко-жёлкая фигура исчезла в дверном проёме. — Император уже сменил одежды и вот-вот покинет дворец! — Чжао Пу не унимался, продолжал умолять: — Ваше величество, я рискую жизнью, чтобы сказать это: после дворцового переворота до сих пор остались скрытые угрозы. Да и вы сами встали у власти из дома Ван Жао — кто поручится, что среди недовольных не найдётся тех, кто замыслит мщение? Ваш внезапный уход из дворца сейчас — крайне небезопасен! Он даже не обернулся. В рукаве — схема переправы через Цзян. Он должен лично увидеть, как армия Сун пересечёт реку и войдёт в Цзяннань. Он ждал этого дня слишком долго. На самом деле — слишком долго. — Ваше величество! — Чжао Пу пошёл напролом. — Я всегда считал, что вы не станете поступать безрассудно, если это не принесёт пользы государству! Он знал: одно неверное слово — и его ждёт казнь всей семьи до девятого колена. Человек, сбросивший одежды дракона, холодно посмотрел на него. Потом, не проронив ни слова, прошёл мимо, прямо по краю одежды Чжао Пу, не замедлив шага. — Ваше величество! Он остановился, но не обернулся: — Чжао Пу, ты когда-нибудь видел, как небо и вода сливаются в один единый изумруд? Чжао Пу растерялся, не зная, что ответить. Только через мгновение выдавил: — Нет… не видел. Чжао Куанъинь вдруг смягчил голос. В нём остался лишь вздох: — Вот именно. Поэтому ты никогда не пожертвуешь всем миром ради того, чтобы увидеть этот цвет небесной воды. Никто не мог его остановить. Даже если бы он потом всю жизнь сожалел о своём поступке — Чжао Куанъинь был твёрд в своём намерении уйти. Всё, что перед ним было, добыто ценой нечеловеческих усилий — и если пришлось бы променять это на что-то другое... Он вскочил на коня и умчался, оставляя за собой облако пыли. «Обменял бы». Под копытами коня яркие хризантемы обратились в прах. Ароматный ветер врывался в ворота, где на верхнем этаже павильона Лисяньгуань стояла высокая башня. В полдень золотой шпиль сверкал на солнце. Он подумал: это — его собственный выдуманный сон о Цзяннани. О весеннем тепле, о городе, окутанном летающими лепестками, о холодной луне, отражающейся в водах старинного причала, о ивах, колыхающихся на ветру. Теперь он, наконец, сможет сделать этот сон явью. Безумная мысль. Такого у Чжао Куанъиня никогда не было. Даже тогда, когда он шаг за шагом шёл к давно желанной императорской власти, он не был так безумен. «Я сказал: хочу всю Поднебесную и тебя». Ветер дул с юга. Даже в позднюю осень повсюду расцветали цветы. Река Цзян. Бегущая вода — как стремительное время. Мир в раздоре. В конце осени над берегами Цзян поднималась леденящая душу воинственность, волны вздымались до небес, горы и реки терялись в шуме битвы. Армия Сун продвигалась по суше и воде. Пань Мэй вёл сухопутные войска, день и ночь — и достиг берега Цзян почти одновременно с флотом Цао Биня. Цао Бинь одержал первую победу: водная армия Тан в Тунлине была разгромлена. Когда гарнизон Тан на берегу увидел суньский флот, он принял его за обычный патруль и даже не стал препятствовать. Всё шло гораздо легче, чем ожидал Чжао Куанъинь. После бегства армии Тан суньские войска подожгли пустые дома в Тунлине. В мгновение ока повсюду поднялся густой дым, вся округа пришла в смятение. Армия Тан, не имевшая боевого опыта, увидев, как над Тунлином вздымается огонь, пришла в панику. Раньше на реке ещё оставалось более ста военных судов, блокировавших Чичжоу — теперь все они бросились к южному берегу, чтобы спасти город. Суньские войска, затаившиеся в Тунлине, вышли из засады и полностью уничтожили двадцать тысяч солдат Тан. Уже на следующий день Чичжоу пал. Изначально Чжао Куанъинь назначил Цао Биня главнокомандующим, Пань Мэя — наблюдателем. Войска пехоты, кавалерии и флота должны были силой пересечь реку у Сышицзи. Цель была ясна: использовать этот момент, чтобы окружить и взять Цзиньлин. Но теперь Пань Мэй стоял на северном берегу, смотрел на юг, где полыхали пожары, и был бессилен. Река Цзян с древних времён была естественной преградой. Пятьдесят тысяч суньских солдат никак не могли переправиться за короткий срок. Если затягивать — Цао Бинь после высадки на южный берег окажется в изоляции, и положение быстро изменится. В эту ночь, когда попытки переправиться зашли в тупик, а решения не находилось, Пань Мэй стоял один на ветру — и вдруг к нему тайно подбежал гонец: — Его величество прибыл в лагерь. В суньском лагере, на северном берегу Цзян, Пань Мэй опустился на колени, приветствуя Императора. Чжао Куанъинь прибыл тайно. Он помог Пань Мэю подняться: — Какова нынешняя боевая обстановка? Пань Мэй доложил подробно: — Остаётся лишь одна проблема — отсутствие надёжного способа переправы через реку. Без этого пятьдесят тысяч воинов не смогут за короткий срок перейти на южный берег. А если задержаться — преимущество, завоёванное генералом Цао на первом этапе, может быть утрачено. *** В Цзиньлине, в храме Гуанлян, Ли Юй выслушал донесение и поставил чашу с чаем. — Держать оборону у Цзян, — сказал он всего четыре слова. Младший наставник стоял рядом, опустив голову: — Почему бы не нанести удар первыми на северном берегу? Отступать на юг — слишком рискованно. — Он ожидал, что после серии поражений Ли Юй пришёл бы в ярость и сделал опрометчивый шаг. Но тот, будто бы и не слышал тревожных вестей, чётко приказал отступить к Цзян и больше ничего не сказал. Наставник подумал: «Неужели у него совсем нет боевого духа?» Ли Юй медленно покачал головой: — Отец мой уже пытался сопротивляться. Результат перед глазами. Если бы существовал иной путь, зачем бы он кланялся и признавал себя вассалом? При династии Чжоу разрыв в силах был огромным. А Чжао Куанъинь — мастер стратегии, всю жизнь провёл в походах. Если сейчас наша армия двинется вперёд — это будет удар яйцом о камень. У солдат есть родители, жёны, дети. Я не хочу напрасной гибели. Остаётся надеяться лишь на естественную преграду Цзян — задержать их, истощить припасы на южном берегу, и только тогда думать о следующем шаге. Младший наставник замолчал. Он думал: «когда империя рушится, человек теряет всякое милосердие — будто сострадание — лишь прикрытие для иллюзий порядка». Он считал, что Ли Юй, выросший в роскоши и славе, потеряв всё, обязательно захочет любой ценой отомстить, хоть на мгновение почувствовать власть. Но теперь он видел: перед ним — человек с непоколебимым сердцем, чистым, как дитя. Если усилия бессмысленны — зачем проливать кровь ради мимолётного удовлетворения? Он действительно не хотел видеть, как гибнут люди. Перед человеческой жизнью честь императора и величие трона — для него всегда были пустым звуком. Он без колебаний выбирал второе. Такой человек, просто живя, обнажает ничтожество других: «вы все должны бороться, чтобы чувствовать себя в безопасности, а я, Ли Юй, всю жизнь шёл без борьбы — мне это не нужно. То, что я ценю, не то, за что вы так отчаянно держитесь». Такая позиция вызывает ещё большую ярость. Но даже упрекать его — значит опуститься ниже. «Почему ты можешь стоять так высоко?» Младший наставник с трудом сдержал гнев. Вспомнил того, кто жил в хижине у реки — сейчас он, наверное, уже увидел старшего брата-императора. Что значит для них одна река? Чёрная занавесь закрывала свет для Ли Юя. Его двухцветные зрачки теряли цвет, как и сам он — бледный, прозрачный, словно осенний туман. Осень клонилась к концу, и даже влажное тепло Цзяннани не спасало от прохлады ночных ветров. Наставник увидел, как Ли Юй ушёл в свои покои для медитации, и сам немного посидел, а затем тихо направился в задние покои, где жили монахи. Этих людей собрал Ли Юй по одному своему порыву — многих даже не проверяли. Ошибка была в его нраве — он никогда не стремился раскрывать чужие тайны. На свете есть только один Ли Юй. Не каждый может быть таким, чтобы под полночным дождём оставаться спокойным, как в солнечный день. Пяопэн снова принёс боевое донесение. Приблизившись к буддийскому храму, он обнаружил, что вокруг никого не осталось, даже тех, кто обычно передавал сообщения. Ему пришлось ждать. Спустя долгое время он не выдержал и приблизвшись к окну, заглянул внутрь. В храме никого не было — видимо, уже наступила глубокая ночь, и Правитель удалился на отдых. Пяопэн сомневался, стоит ли передавать донесение о поражении под Чичжоу. В итоге решил всё же найти Правителя. Было уже поздно, а Правитель к тому же давно болел — если бы не срочность, он бы никогда не потревожил его. Он служил Ли Юю так долго и знал: тот — человек, который изнуряет себя до предела. Цзяннань не в его власти, но живёт в его сердце. Не в этом ли заключается вся его вина? Пяопэн вздохнул, огляделся — и пошёл искать в задних покоях. Сам того не ведая, он подписал себе приговор. Тем временем Чжао Куанъинь, услышав о тревогах Пань Мэя, улыбнулся и достал ту самую бумагу: — Теперь переправа — не проблема. Той ночью все собрались в шатре. Никто не спал. Согласно записям Фань Жошуя, чтобы за кратчайшее время переправить пятьдесят тысяч пехотинцев, необходимо построить понтонный мост прямо на поверхности реки. Такого ещё не было в истории. Если суньская армия добьётся успеха — это войдёт в летописи как подвиг. На рассвете Пань Мэй отдал приказ: рубить лес, строить понтонный мост. Через два дня мост был готов. Пятьдесят тысяч суньских воинов прошли по бурлящей реке, как по твёрдой земле, и благополучно пересекли Цзян — эту древнюю природную преграду — достигнув южного берега. Под командованием Пань Мэя армия двинулась прямо на столицу Цзяннин. Новость о переправе прибыла в императорский дворец Цзиньлина ночью. Младший наставник, приняв донесение, закрыл центральную дверь буддийского зала. В Это время Ли Юй уже ушёл в свою покои — все ночные донесения должны были доставляться туда немедленно. Наставник должен был отнести его сразу. Но он стоял, держа срочное донесение, и тихо, почти беззвучно, засмеялся. Действительно, Фань Жошуй казался до крайности упрямым, оторванным от реальности книжником. Но Младший наставник понимал: чем больше человек похож на такого упрямца, чем глубже он погружён в свою цель, тем чаще его действия приводят к неожиданному, поразительному результату. Разве не виден теперь итог? Донесение было чётким, срочным, помеченным знаком «десять тысяч огней»: суньская армия — более пятидесяти тысяч человек — за одну ночь пересекла Цзян, и столица Цзяннин превратилась в передовую линию фронта. Метод Фань Жошуя с понтонным мостом, пожалуй, войдёт в историю на тысячи лет. Младший наставник опустился на колени перед золотой статуей Будды и низко поклонился: — Амида Будда. Он поднял руку, взял лампаду с вечным огнём с алтаря и поднёс донесение к пламени. Раз суньская армия уже пересекла реку — ему больше нечего бояться. На голове ложный след посвящения уже не мог скрыть отросшие волосы. Но разве Ли Юй вообще мог что-то разглядеть? В повседневной жизни наставник носил монашескую шапочку — Правитель не замечал ничего подозрительного, а другие не смели ничего говорить. Младший наставник сжёг одно донесение. Сжёг свою страну. Пань Мэй повёл пехоту и кавалерию через понтонный мост с северного берега, соединился с Цао Бинем и вместе они двинулись на Цзиньлин. Ли Юй так и не увидел боевого донесения, полагая, что из-за холода и бурного течения Сун не могут объединить силы, и что противостояние на реке продолжается. Но к концу месяца суньские войска уже окружили Цзиньлин, последовательно захватив Новую Лесную крепость на юго-западе, Остров Белого Аиста и порт Синьлинь. Когда Чжао Куанъинь из лагеря мог уже видеть огни Цзиньлина, в императорском дворце Бяньцзина царила глубокая тишина. В павильоне Цзычэнь было темно и пусто. Болезнь Юньцзе всё ещё не проходила. Недавно в Цзычэнь прибыли новые служанки. Ван Цзиэнь тонким голосом отдавал приказы: — Те, что были раньше — все медлительные бездельницы! Теперь вы слушайте внимательно: хорошо служите императрице! Кто будет лениться... — послышались звуки пощёчин. Линъэр непроизвольно вздрогнула. Нрав у этого господина Вана с каждым днём становился всё хуже. Всего-то она пару дней назад пожаловалась, что в павильоне Цзычэнь никто не убирает опавшие листья — а он, видимо, услышал и тут же заменил всех. Боялся, что Император заметит пренебрежение и накажет. Угодничество, даже если оно с добрыми намерениями, со временем вызывает раздражение. Линъэр скривила губы, взяла лекарство и встала у двери. Вдалеке виднелся павильон Хуанфан — там, как всегда, горели огни. Хуажуй была без ума от всего яркого, броского. Ван Цзиэнь стоял в тени, наблюдая за входом в Хуанфан. Он увидел, как служанки подняли фонари, ожидая. Он выглянул, сделал шаг вперёд, затем тихо, медленно скользнул за ствол кипариса. Через мгновение Хуажуй вышла, плавно, словно струящаяся вода. За ней следовали три служанки в розовых одеяниях. Колокольчики на их одеждах звенели при каждом шаге, будто били прямо в сердце — такая соблазнительная, изысканная грация. — Ваше величество, госпожа Хуажуй пришла навестить вас. Принять её? — Линъэр бросила взгляд наружу. Она знала: от той ничего хорошего не жди. Юньцзе всегда чувствовала, что не должна держаться строго, как главная супруга. Ей не хотелось казаться завистливой и жёсткой. Несмотря на слабость, она приподнялась: — Пусть войдёт. Линъэр отодвинула мягкую занавесь: — Линъэр, ты можешь идти. Та лишь напомнила про лекарство и оставила чашу на столе, выйдя. Хуажуй, в розовом платье, плавно вошла в покои. В свете фонарей её фигура была изящна, голос — мягкий, с улыбкой, полной сочувствия: — Сегодня цвет лица у вас намного лучше. Юньцзе слабо улыбнулась: — Скоро зима. Простуда никак не проходит. Всё вокруг было таким пустым, бессмысленным. Особенно когда холодало и дни становились короче — день проходил незаметно. Хуажуй, хоть и не была доброй душой, за долгое время, что провела в глубинах дворца, постепенно утратила свою капризную гордость. Да и теперь казалось: только в павильоне Цзычэнь по ночам горит свет. Всё остальное — мрак, давящая тишина, от которой становится не по себе. Она приходила просто посидеть, побеседовать. В конце концов, они обе — пленницы одной и той же судьбы. Поговорили ни о чём. Увидев, что Юньцзе устала, Хуажуй встала, чтобы уйти. В этот момент она вдруг почувствовала жалость к императрице. Раньше она считала её соперницей, но теперь поняла: Чжао Куанъинь и к ней самой не проявляет особого внимания. Такой огромный павильон Цзычэнь, а по ночам — холодно и пусто. Императрица лежит больная, и никто не присматривает. Видимо, её просто поставили на пьедестал, как идола, и забыли. Она тихо покачала головой и, вздохнув, ушла. Юньцзе, оставшись одна, почувствовала горечь и закашлялась. Она видела жалость в глазах Хуажуй. Это чувство было унизительным. Она думала о своей жизни — никогда раньше ей не доводилось испытывать таких унижений. Теперь, наконец, осуществилась мечта её родителей — она стала императрицей. Но какой ценой? Чтобы получать теперь такие взгляды. Юньцзе оперлась на ложе, пытаясь выровнять дыхание. Заметила, что ночной ветер приоткрыл окно, и хотела позвать Линъэр, чтобы та закрыла его. Но, едва открыв рот, она вдруг увидела — из-за занавеси протянулась чья-то рука. Кто-то вошёл. Это явно была не рука Линъэр. На чистом каменном полу при свете свечи внезапно появилась узкая тень. Пламя дрожало, извивалось, и тень на земле корчилась, словно живое чудовище. Она удивлённо прошептала: — Кто?.. Это были последние слова Юньцзе. Она попыталась подняться с ложа, но, едва увидев пришедшего, не успела ничего осознать. Свеча вдруг погасла. Глухой стон. Глаза так и не успели закрыться. Бледная фигура беззвучно рухнула на пол. В одно мгновение — быстрее молнии — всё закончилось. Она и так несколько дней страдала от жара, едва могла поднять руку. И вдруг она вспомнила — тот день, когда Чжао Куанъинь поспешно ушёл. Его уходящую спину… Это был последний образ, который она увидела в жизни. Тёмная фигура вновь зажгла свечу, тихо открыла окно и хлопнула в ладоши. Из темноты появились слуги, схватившие Линъэр. Сам убийца остался в покоях, не показывая лица. Линъэр завопила, как безумная. Человек у окна огляделся. В этом дворце теперь только в павильоне Цзычэнь и павильоне Хуанфан ещё слышны голоса. Снаружи крики Линъэр разрывали мёртвую тишину. Её глаза, полные ужаса, были прикованы к павильону Хуанфан — там, как и прежде, горели огни. Рядом с ней стояли люди в розовых одеждах, с золотыми колокольчиками, которые теперь молчали. Тот, что был в покоях, не проронил ни слова. Внезапно он бросил что-то. Предмет с холодным звоном упал на пол. Резкий звук заставил всех вздрогнуть. Все увидели — это был клинок. Теперь всё стало ясно: он отдал молчаливый приказ. Один из прислужников поднял клинок: — Придержите её. Отрежьте язык. Быстро. — Слушаюсь. Звон золотых колокольчиков мгновенно стих. Кто-то протянул руку, коснулся чаши с лекарством на столе. Оно ещё было тёплым. Лёгкий пар поднимался, наполняя покои горьковатым ароматом. Человек взял чашу и с силой швырнул об пол. Отвар растекся по полу, тёмной, липкой лужей, пропитав край розового платья. Тонкая императорская ткань мгновенно впитала влагу. Женщина лежала с широко открытыми, пустыми глазами. «Он сказал — жди моего возвращения». Осколки вложили ей в ладонь. Теперь всё выглядело так, будто она сама, в припадке, содрогаясь, разбила чашу с лекарством. Тёмная густая жидкость отвара, достигнув предельной глубины, породила абсурдное зрелище, рассыпаясь подобным тлению цветком. Раньше она и не думала — смерть императрицы прошла как нельзя лучше. Пара дворцовых сапог бесстрастно ступила на её тёмные, как водопад, волосы. Ни малейшего колебания. Убийца ушёл также тихо, как и пришёл. На следующий день по гарему разнеслась ошеломляющая весть: «Императрица, страдавшая от простуды и высокой температуры несколько дней, прошлой ночью почувствовала пронизывающий холод. Вскоре после этого у неё начался припадок, и она скончалась». «Императрица Ван умерла». Главный советник Чжао Пу был потрясён. Он немедленно приказал засекретить новость, чтобы не отвлекать армию Сун в разгар похода. Более того — Император не должен узнать об этом сейчас. Ни в коем случае. *** Примечание переводчика. Понтонный мост (от франц. ponton — плавучий брус) — это временный военный мост, который строится из плавучих опор (бочек, брёвен, лодок, понтонов), по которым перебрасывают настил для прохода войск, артиллерии и обоза. Такие мосты используются, когда: — нет постоянного моста, — река широкая и быстрая (как Янцзы), — нужно быстро переправить армию. Во время похода 974–975 годов Чжао Куаньиня против Южной Тан ключевым препятствием была река Янцзы — широкая, быстрая, считавшаяся естественной защитой южного государства. Южная Тан полагала, что Сун не смогут переправиться, ведь у них нет флота и мостов. Но генерал Цао Бинь и перебежчик Фань Жошуй (А Шуй) разработали план: 1. Фань Жошуй тайно измерил ширину и глубину реки в районе Цайшицзи. 2. Армия Сун построила понтонный мост, используя лодки и брёвна, соединённые верёвками, сверху — деревянный настил. 3. Мост был построен ночью под прикрытием дымовых завес и ложных атак. 4. Через него перешли десятки тысяч солдат, что стало полной неожиданностью для Южной Тан. Это одна из первых в истории успешных переправ через Янцзы с помощью понтонного моста. — Янцзы в этом месте — шире 1 км, сильное течение. — Это позволило объединить сухопутные и морские силы и начать осаду столицы — Цзяннина (Нанкин). В тексте говорится о «波江之法» — «методе переправы через реку». — 波江 — буквально «волновая река» → метафора Янцзы. — 之法 — «метод», «способ». — Это событие зафиксировано в «Сун ши» (Истории династии Сун). — Мост был назван «Мост небесного единства» (Тянь и цяо) — символ объединения Севера и Юга под властью Сун. — Чжао Куаньинь лично контролировал операцию. *** Комментарий переводчика. Для ясности и лучшего понимания у современного читателя я взяла на себя смелость адаптировать выражение «波江之法» — дословно «метод переправы через реку» — как «понтонный мост». В историческом контексте речь идёт именно о военной инженерной операции: в 974–975 годах армия династии Сун, возглавляемая генералом Цао Бинем и с помощью перебежчика Фань Жошуй, построила временный плавучий мост через реку Янцзы в районе Цайшицзи. Этот мост, собранный из лодок и деревянных настилов, позволил быстро переправить десятки тысяч солдат, что стало полной неожиданностью для государства Южная Тан, полагавшего, что широкая и бурная Янцзы станет непреодолимым препятствием. Поскольку в оригинальном тексте используется поэтическое и условное обозначение, а не технический термин, прямой перевод мог бы показаться расплывчатым. Поэтому я сочла уместным передать суть действия более конкретно, сохранив при этом историческую достоверность. Такое решение помогает читателю точнее представить масштаб и значение этого стратегического шага, сыгравшего ключевую роль в падении Южной Тан. *** Осенний лист Павильон Цзычэнь — ветер в ночи, Шёлк занавесей, как дыханье тишины. Ты ждала его, но в чёрных тенях Проскользнула смерть, беззвучна и страшна. Река Цзян несётся вдаль, Бурлит, как время, в вихре лет. Он мчится к югу — к битвам, славе, А ты — лишь тень в забытом свете. Золото хризантем в пыли, Колокольчиков звенящий смех. Кто-то шепчет: «Жди, я скоро…» Но ждать уже не нужно — нет. Осенний лист упал во тьму, И пламя свеч погасло вдруг. А за окном — чужая слава, И в сердце — вечный, ледяной испуг. Narinamc *** 秋叶 紫宸殿中——夜风低徊， 帘幕如静默的呼吸。 你等待着他，却在幽暗里， 滑过无声的、可怖的杀机。 长江奔流向远方， 如岁月在漩涡中翻腾。 他驰向江南——为征战与荣光， 而你——只是被遗忘的微光。 菊花零落成尘， 金铃的笑声渐远。 有人低语："等我，很快……" 但等待已无必要——永远。 秋叶飘落进黑暗， 烛火倏然熄灭。 窗外——是他人的凯旋， 而心底——是永恒的、冰冷的惧怯。