Глава 81. Войска у стен города
1 сентября 2025 г., 16:56
Засохшие ветви тунгового дерева бросали на землю редкие тени. В глубине тихого дворца, где в это время года не осталось ни одного листа, царила зловещая пустота. Слышался лишь шорох шёлковых одежд — женщины подходили, плотно сжав губы, боясь, что даже дыхание может породить беду.
Снаружи павильона Цзычэнь всё выглядело как обычно. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы стало известно: императрица скончалась, а император отсутствует в столице. Если эта весть распространится, начнётся новая волна смуты.
Ван Цзиэнь стоял на коленях, судорожно хватался за край одежды советника Чжао Пу и не переставал лить слёзы:
— Ваша светлость… у императрицы был удар… судороги были ужасны… все слуги в покоях Цзычэнь охраняли её, но… — он говорил с таким страхом и болью, что даже у Чжао Пу сердце сжалось от тоски.
Чжао Пу срочно вызвал всех слуг из павильона Цзычэнь и поочерёдно допросил каждого. Все говорили одно и то же: «императрица внезапно потеряла сознание, и, пока не успели прибыть императорские лекари, она уже…»
— А Линъэр? — вдруг спохватился Чжао Пу.
Ван Цзиэнь ещё сильнее опечалился:
— Линъэр служила императрице много лет. Увидев вчера вечером столь ужасную картину, она не выдержала… и сошла с ума. Ваша светлость, лучше подождите, пока она придёт в себя, прежде чем расспрашивать её… не стоит её больше пугать.
Но Чжао Пу настаивал.
Дворик, где жили слуги павильона Цзычэнь, был необычайно и тихим. Все были созваны к главному входу дворца, и теперь здесь осталась лишь одна Линъэр.
Чжао Пу вошёл во дворик. Ван Цзиэнь, убедившись, что никто не следует за ними, поспешно приблизился и тихо прошептал:
— Ваша светлость, вокруг много людей… об этом нельзя говорить вслух. Но когда я вчера прибыл в павильон Цзычэнь, императрица уже была мертва… а Линъэр… её… изувечили.
Чжао Пу резко приложил палец к губам, велев молчать, и жестом приказал следовать за собой. Он толкнул дверь.
Линъэр лежала без сознания на ложе. Её длинные волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь были растрёпаны и перемазаны кровью. Она лежала лицом к стене — разглядеть выражение её лица было невозможно.
Как раз наступил самый обычный утренний час. По времени выходило, что Линъэр уже должна была помочь императрице умыться и причесаться. Но теперь покои были наполнены тяжёлым запахом крови. Стол был опрокинут, повсюду — следы борьбы.
На покрывале — засохшая кровь.
«Если смерть — как тихий ветер…»
«Как всё могло так внезапно измениться?»
Чжао Пу тихо окликнул её, но ответа не последовало. Он велел Ван Цзиэню принести воды, чтобы окропить ей лоб. Тот зажал нос и рот, брезгливо морщась. Если бы не присутствие самого Чжао Пу, он ни за что не стал бы прикасаться к ней. Он давно привык к дворцовым делам, но сегодняшняя сцена была слишком жуткой, слишком…
Внезапно руки и ноги Линъэр задёргались. Ван Цзиэнь вздрогнул — мокрая тряпка выпала из его рук и упала на пол. Линъэр словно была пригвождена к ложу — всё её тело судорожно сокращалось. Чжао Пу увидел, как обычно живая и остроумная девушка, никогда не уступавшая в словах, вдруг резко перевернулась на спину и вытянулась, как доска. Прямо под её носом оказалась белая ткань, которую только что держал Ван Цзиэнь. Тот не сдержался — вскрикнул и отшатнулся, покачивая головой.
Видимо, в момент пробуждения судорога снова рванула её рану — на белой ткани отчётливо проступил кровавый отпечаток.
Разбитые, как вишнёвые лепестки, губы.
Чжао Пу замер:
— Линъэр!
Лицо на ложе, искажённое болью и страхом, вдруг изменилось при звуке голоса. Линъэр, растрёпанная, с дикими глазами, резко приподнялась и отпрянула к стене. Ван Цзиэнь поспешно встал перед Чжао Пу:
— Ваша светлость, берегитесь! Вчера она была именно такой — если подойти близко, она начинает драться. Такая юная, такая преданная девочка… До чего же её довели… Ваша светлость, боюсь, её рассудок не выдержал. Она и впрямь помутилась умом.
Чжао Пу оттолкнул его и шагнул ближе:
— Линъэр?
Её глаза, полные кровавых прожилок, были ужасающе расширены. Несколько мгновений она, казалось, приходила в себя, а затем внезапно бросилась прямо на Чжао Пу.
Ван Цзиэнь уже не думал о приличиях — он бросился разнимать их:
— Ваша светлость, берегитесь! Эта девчонка сошла с ума!
Но никто не ожидал, что у Линъэр окажется такая нечеловеческая сила. Она схватила Чжао Пу за официальные одежды и не отпускала. Ван Цзиэнь боялся, что с советником что-то случится, и тоже стал тянуть изо всех сил. Однако Линъэр, несмотря на слабость, с такой яростью держалась за одежды, что в итоге Чжао Пу потерял равновесие и рухнул на пол вместе с ней.
Она кубарем покатилась по полу, в ужасающем виде, с окровавленными губами, к которым прилипла белая ткань. Ван Цзиэнь инстинктивно закрыл рот и нос, выпустил руку и отступил. Чжао Пу бросил на него строгий взгляд. Даже этот человек, видевший немало жутких сцен, сейчас был на грани рвоты.
Линъэр обхватила ноги Чжао Пу и лишь судорожно качала головой.
— Линъэр, — Чжао Пу наклонился, легонько похлопал её по плечу. — Императрица ушла. То, что ты сейчас в таком состоянии, — неспроста. Что ты видела этой ночью? — В этот момент ни сострадание, ни доброта не имели значения. Главное — император отсутствовал во дворце, и всё здесь нужно было удержать, не допустить беспорядков. Поэтому он говорил спокойно, почти равнодушно, напрямую касаясь самого главного: — Линъэр?
Она не могла вымолвить ни слова, только тихо стонала, слёзы катились из глаз всё обильнее. Чжао Пу пытался её успокоить, но она продолжала дрожать от боли, всё тело её судорожно сокращалось — она не могла встать, лишь ползла по полу, упрямо тянулась к двери.
Чжао Пу не понимал, что она задумала. Он размышлял — неужели она действительно сошла с ума от ужаса? Приказал Ван Цзиэню преградить выход. Линъэр, оказавшись в ловушке, в отчаянии сорвала с лица окровавленную ткань — вместе с ней сорвалась и часть плоти. Даже Чжао Пу вздрогнул, но тут же увидел, как она выплюнула на пол сгусток крови и, дрожащей рукой, написала два иероглифа.
«Хуажуй».
Ван Цзиэнь невольно ахнул, инстинктивно бросил взгляд в сторону покоев Хуанфан, но тут же спохватился — нельзя было подавать вид, и он тут же замолчал, застыв на месте.
Запах крови. Сквозь щель в двери пробивалась узкая полоска света, пересекавшая два кровавых иероглифа поперёк.
Линъэр подняла голову и смотрела на него глазами, полными отчаяния и безнадёжности.
Чжао Пу медленно поднялся. Некоторое время он молчал, погружённый в раздумья. Затем резко развернулся, взял с лакированного стола чашу с чаем, что всегда стояла наготове, и выплеснул её прямо на пол. Кровавые следы начали медленно расплываться, бледнеть, исчезать.
Линъэр в ярости бросилась на него, хватая за официальные одежды. Ван Цзиэнь вновь сдержал её.
Чжао Пу закрыл глаза, глубоко вздохнул. Наклонился к уху Ван Цзиэня и тихо приказал:
— Сегодняшнее происшествие — будто ничего не было. Говорим только, что императрица скончалась, а Линъэр, не вынеся горя, покончила с собой.
Линъэр продолжала биться, но силы её иссякли — она снова обмякла и погрузилась в беспамятство. Ван Цзиэнь, не раздумывая, тут же отпустил её, брезгливо отстраняясь, чтобы не запачкаться кровью.
— Ван Цзиэнь, — Чжао Пу смотрел на изуродованное тело Линъэр, на мгновение замялся, но затем всё же сделал резкий жест рукой — знак убийства. — Это, может, и выглядит как борьба в гареме, но если императрица умерла не от болезни, то в столице немедленно вспыхнут старые обиды. Все скрытые силы прошлой династии вновь воспылают ненавистью к Его Величеству. Сейчас особенное время — Император отсутствует. Поэтому о Хуажуй ни слова. Даже когда Император вернётся — молчать. Всё по моему приказу: императрица умерла от болезни, Линъэр, не вынеся скорби, последовала за ней.
Он знал и о Юньцзе, и о её прошлом. Ведь она была дочерью военного наместника прежней династии. Кто может поручиться, что кто-то до сих пор не помнит дела Императора и Ван Жао? Да и у самого Чжао Пу были тревоги, о которых он не мог говорить вслух.
«Цзинь-ван. Цзинь-ван отнюдь не прост». Он неоднократно просил аудиенции у императрицы — вопреки всем устоям этикета. Но никто не осмеливался возражать. А теперь императрица убита в заброшенной части дворца. Если это станет известно — Цзинь-ван может потерять контроль.
Пусть всё будет так, будто она умерла от тяжёлой болезни, которую не могли вылечить.
Чжао Пу лично взял на себя все тайные распоряжения. Он уладил дело с императорскими лекарями, всё было подготовлено.
«Императрица…»
Глубокой ночью Чжао Пу зажёг три благовонные палочки.
— Простите, Ваше Величество… Ваш слуга бессилен. Сейчас Его Величество упорно держится вне дворца — ни в коем случае нельзя допустить ни малейшего сбоя.
Он долго стоял на коленях, не в силах подняться.
В этом императорском дворце никогда не было ничего, что можно было бы назвать светом. Сегодня ты — императрица, госпожа мира, а завтра — прах, рассеянный по ветру, не оставивший и следа.
Такова уж судьба. Винить можно только одно — не следовало рождаться в семье императорской власти. Один полководец достиг славы — тысячи костей сгнили в прах. Кто из них умер достойно, а кто — стал жертвой чудовищной несправедливости? Кто может об этом судить?
Хуажуй — жива или мертва — уже не имеет значения. Но причина смерти императрицы — это то, о чём нельзя говорить легкомысленно.
***
Только ощущение. Только надежда Младшего наставника, чтобы эти дни прошли побыстрее.
Масло в лампаде подливалось снова и снова. Он смотрел, как армия Сун постепенно окружает Цзиньлин, и наконец почувствовал облегчение. Как бы ни истощала душу эта борьба — она обязательно завершится.
Ли Юй уже много дней не получал военных донесений, тревожился, но не мог выйти — его зрение так и не восстановилось, он боялся подорвать боевой дух воинов. Заточённый в этом храме, как бы он ни старался обрести душевное спокойствие, терпение его истощалось. В этот день Лючжу принесла ему новые одежды. Он осторожно разложил их — и увидел, что среди них были только тяжёлые плащи.
Ли Юй вдруг вспомнил, что прошло слишком много времени, и решил выйти наружу. Лючжу тут же осторожно поддержала его под руку.
Наступила зима.
Зима в Цзяннани — влажная, пронизывающий холод проникал в кости, но снега не было.
А северные снега, о которых он слышал, — лёгкие, тихие, падающие на одежду, будто пушинки, — такими он видел их только во сне, как в древней живописи.
Сколько раз ветер времени стирал былую славу… и вот — настал этот день.
Он действительно почувствовал холод. Вокруг него возвышалась белоснежная ширма, на которой тончайшие белые нити были вытканы в густой и сложный узор. Если не присматриваться, она была просто белым квадратом, но, приблизившись, можно было разглядеть её чистые, утонченные очертания, подобные яшме.
Лючжу слегка растерялась:
— Ваше Величество, вы хотите выйти из храма?
— Да, пойдём в павильон Юйсяо.
Он шёл медленно, но в нём не было и следа уныния. Даже теперь, когда деревья облетели и повсюду царила унылая пустота, его лицо оставалось спокойным, мягким. Выйдя за пределы храма, Ли Юй глубоко вздохнул и слегка улыбнулся:
— После стольких дней заточения выйти наружу — и впрямь ощущение совсем иное.
Небо было тяжёлым, серым, но он улыбался так, будто перед ним распускались цветы третьего месяца — тёплой, мягкой улыбкой, от которой сердце невольно замирало. Даже Лючжу почувствовала, как отступила её тоска. Ведь вокруг — войско осаждает город, а одна улыбка правителя возвращает ей покой.
— Ваше Величество, как ваше зрение? К счастью, сегодня плотные облака, солнце не яркое.
Ли Юй только сейчас почувствовал влажный холод воздуха:
— Оказывается, пасмурно. Я уже не вижу… Сейчас немного лучше — контуры всё ещё размыты, но не стоит беспокоиться.
Лючжу снова замолчала. Потом мысленно успокоила себя: «раз он видит очертания, значит, не всё потеряно. Наверняка найдётся способ».
По пути слуги кланялись с почтительным трепетом, но в каждом поклоне чувствовалась тревога. Ли Юй по-прежнему старался держаться спокойно, не выдавать своих чувств. Но когда они приблизились к башне Юйсяо, слуги у подножия мраморной лестницы уже почти плакали. Тогда он понял — что-то случилось.
— Во дворце происходит что-то важное?
Лючжу знала: Правитель, вероятно, и так всё понимает. Но упоминать об этом сейчас — лишь усугубить тревогу, разрушить редкое душевное равновесие, подаренное сегодняшним днём. Она тут же бросила предостерегающий взгляд на слуг по сторонам — никто не проронил ни слова.
— Ваше Величество, во дворце всё спокойно.
Ли Юй не стал расспрашивать. Медленно стал подниматься по ступеням. Эти дворцовые террасы он прошёл в детстве тысячу раз. Сейчас, хоть и с трудом, он двигался так, что никто не мог бы назвать его поведение странным. Лючжу лишь слегка поддерживала его за руку.
Наверху — широкая площадка, с которой открывался вид на весь Цзиньлин. Башня Юйсяо была самым высоким местом в городе. Когда зрение ещё было в порядке, отсюда он мог окинуть взглядом тысячи ли Цзяннани.
Здесь же, на этой площадке, он когда-то вступал на престол, здесь же принимал клятву императрицы Нюйин. Здесь толпы народа приветствовали его. А теперь… Ли Юй впервые позволил себе грусть:
— Жаль… теперь я не вижу.
До Лючжу доносились лишь слухи извне. Но когда она впервые поднялась с ним на Юйсяо и увидела окрестности Цзиньлина — резко вдохнула, как от удара.
Рука, державшая его за локоть, начала дрожать.
Глаза Ли Юя — пустые, прозрачные, почти янтарного цвета — смотрели прямо на неё. И вдруг он почувствовал запах — дым, смрад, кровь с полей сражений, доносящиеся со всех сторон.
Неужели это иллюзия? Когда человек теряет зрение и долгие дни живёт в одном и том же замкнутом пространстве, он начинает сомневаться в своих чувствах. Ли Юй всё чаще ловил себя на мысли: может быть, ему все это мерещится?
Или, быть может, именно сейчас он и живёт во сне?
«Чжуан-цзы видел во сне, будто он бабочка.
Так кто есть кто — я бабочка, или бабочка — это я?
С тех пор, как я вошёл в этот сон, различить реальность уже невозможно».
***
Примечание переводчика.
Это цитата — философская притча из даосского текста «Чжуан-цзы» (IV век до н.э.), одного из ключевых произведений даосской мысли. Она выражает глубокую идею относительности реальности, иллюзорности границ между сном и явью, между «я» и миром.
昔者庄周梦为胡蝶，栩栩然胡蝶也，自喻适志与！不知周也。俄然觉，则蘧蘧然周也。不知周之梦为胡蝶与，胡蝶之梦为周与？周与胡蝶，则必有分矣。此之谓物化。
«Однажды Чжуан-цзы приснилось, что он — бабочка: порхающая, ясная, довольная собой. Он был счастлив и не помнил, что он — Чжуан-цзы. Вдруг он проснулся — и вот он снова Чжуан-цзы. Но он не знал: был ли он тогда Чжуан-цзы, которому приснилось, что он бабочка, или бабочкой, которой приснилось, что она — Чжуан-цзы? Между Чжуан-цзы и бабочкой, конечно, есть различие. Это называется «превращением вещей» (物化, у хуа)».
***
— Лючжу, — внезапно тихо спросил он, — что ты видишь?
Его голос стал ещё тише, и от этого Лючжу охватил страх. Она огляделась: за пределами города, на окраинах, повсюду поднимался чёрный дым. Такое могло быть только в одном случае — вражеская армия уже подошла к стенам Цзиньлина.
Лючжу в ужасе онемела, дрожа, застыла на месте.
Ли Юй вдруг резко схватил её за запястье. Его тонкие пальцы, худые, будто кости, больно впились ей в руку. Она не выдержала:
— Ваше Величество… лучше… лучше вам не знать правды.
Он отпустил её. Поднял голову, шагнул вперёд — прямо, как по линейке.
Когда человек не видит, его путь всегда оказывается извилистым. В темноте шаги редко бывают прямыми.
Так и в жизни: слепой человек идёт вопреки собственной воле.
Но Лючжу смотрела на него — и видела, как он делает шаг за шагом, с точностью, как будто видит.
Он был человеком со спокойным и ясным сердцем — потому его внутренний взор был ясен. Его сила духа была велика, но никто никогда не мог её по-настоящему понять.
Вдруг с равнины поднялся шквалистый ветер. На высокой площадке стало нестерпимо холодно. Его белоснежные одежды развевались в порывах ветра, как знамя. Стоя у золотого ограждения, Ли Юй медленно закрыл глаза — и почувствовал запах крови.
Он нахмурился.
Повсюду были слышны стоны раненых.
Если тело замерзает, его можно укрыть одеждой. Но если охладилось сердце — чем его согреть? Впервые Ли Юй почувствовал страх. Страх от осознания: он несёт ответственность за жизни множества людей. Это чувство было ужасным.
Он вдруг понял — он никогда не был богом. Боги равнодушны к мольбам смертных, к жизни и смерти. Они выше. А он — не мог. Особенно когда ветер доносил звуки стали.
Один удар — другой — и ещё один… каждый врезался в хрупкие кости Цзяннани. Эта земля не заслуживала такой небесной кары.
Неужели это его вина?
Сзади тихо раздался голос Лючжу:
— Ваше Величество…
Он обернулся к ветру. Его силуэт был расплывчатым, неясным — словно призрак.
— Армия Сун под стенами. Так, верно?
Лючжу кивнула, но спустя мгновение вспомнила — он не видит.
— Да.
— Помоги мне вернуться в храм.
***
В сражении на Цзян танские войска стремились к быстрой победе. Не раздумывая о последствиях, они подожгли судна, рассчитывая, что попутный ветер направит огонь на флот Сун.
Но воля небес оказалась иной.
Ветер вдруг резко изменил направление. Огонь, вместо того чтобы устремиться к вражеским судам, взвился обратно — прямо на собственные корабли танской армады. Десятки малых лодок, охваченные пламенем, под порывами ветра начали скользить прямо к основному флоту, превратившись в гигантские факелы.
Тысячи танских судов стояли слишком тесно. В панике никто не мог сдвинуться. Огонь беспощадно поглощал флот.
Что такое — огонь, взметнувшийся до неба над рекой?
Что такое — десятки тысяч воинов, прыгающих в бурлящие воды, борющихся за жизнь среди пламени и дыма?
Ли Юй не мог этого увидеть.
Но он почти ощущал это.
Если Чжао Куанъинь смог довести свои войска до стен Цзиньлина, значит, на этом пути он преодолел множество укреплений. Да, Тан ослабел, его армия уступала, но путь не мог быть лёгким.
Сколько жизней было принесено в жертву?
Сколько погибло там, где он не мог видеть?
Он медленно возвращался в храм Гуанлян. По пути им пришлось пересечь маленький мост в саду.
Он всё шёл и думал.
И вдруг его шаги дрогнули.
Он резко схватился за мраморные перила моста и согнулся. Лючжу побледнела:
— Ваше Величество?
***
Предсмертный сон о Цзяннани
Один удар — и кости Цзяннани хрустят,
Другой удар — и шёлк кровавый рвётся в клочья.
А третий удар — ветер меняет свой устав,
И пламя пожирает собственные очи.
Во дворце — безгласный, замерший обман,
У ног — кровавый иероглиф на камне.
«Небесная кара» — шепчут, потупив взгляд,
Но на щите правителя — лишь призрачное бремя.
Ослепший взор видит то, что зрячий скроет:
Как призрак бабочки над пеплом пронесётся.
И в храме, где курится усталый фимиам,
Последний правитель — о снах своих терзается.
И снится ему не трон, не бой, не заговоры,
А тихий сад, где нет ни плача, ни укора,
Где иней на тунговом дереве — как стих,
И где его не назовут никто — владыкой греха.
Narinamc
***
江南绝梦
一击江南骨轻折，
再击血帛碎纷纷。
三击风改律，
烈焰噬己身。
宫阙寂寂阴谋陈，
足下石沥血字痕。
“天罚”——垂首窃语纷，
君王盾上唯虚尘。
盲眸窥见明者隐：
蝶魂掠烬舞氤氲。
古刹残香袅袅焚，
末主困囿梦中身。
所梦非权谋征伐，
幽庭无泣亦无嗔。
桐霜凝作清绝韵，
终得无咎自由魂。
