Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Юй прикрыл глаза рукой от солнечного света:   — Просто закружилась голова. — сказал он.  Его зрение до сих пор не позволяло долго находиться на свету. А сейчас, когда тревога сжимала сердце, головокружение усилилось. В глазах потемнело, в руках и ногах ощущалась слабость. Он медленно опустился, опершись на гладкие беломраморные перила. Лючжу поспешила поддержать его, но от волнения не могла вымолвить ни слова. Хотела было позвать на помощь, но вовремя спохватилась: в такое время, когда за стенами города кипит бой, а в самом дворце царит паника, если слуги увидят Правителя в таком состоянии — всё будет кончено. Никаких отсрочек. Самим придётся первыми сломаться. Он замер на мосту, как будто прирос к нему. Его белоснежные одежды, раскинувшиеся по камням, напоминали выцветшую ткань, пропитанную скорбью. Немного придя в себя, он отпустил руку Лючжу:   — Похоже, мы не встретили ни одного человека. Видимо, все уже в страхе разбежались и спрятались. Он усмехнулся. Лючжу почувствовала, как сердце её сжалось от боли.   — Они… эти проклятые… и сейчас исчезли, будто сквозь землю провалились.   Ли Юй покачал головой:   — Это естественно. Это я был слишком глуп. Когда смерть уже стоит за плечом, молчать — значит быть готовым бежать. Конечно, они прячутся. Лючжу, видя его состояние, тихо предложила:   — Ваше Величество, давайте вернёмся в покои Фэнцюэ. Но вдруг он резко, с неожиданной твёрдостью, спросил:   — Ты помнишь, что я поручил тебе в тот день? Лючжу замолчала. — Помнишь… или нет? — каждый слог давил, как камень на сердце. Она вынуждена была ответить:   — Да, Лючжу помнит. — Хорошо. Если падёт дворец, вы должны пройти через водостоки позади женской части дворца, обогнуть скалы — там есть тайная тропа, ведущая за стену. В детстве… — он слегка закашлялся, попытался встать, но сил не хватило, и он снова опёрся на мраморные перила. Ниже, под мостом, журчал ручей. Его голос стал почти шёпотом: — в детстве я играл здесь и случайно нашёл этот путь. Слуги и стражи тайно уходили этим ходом, чтобы купить безделушки снаружи. Брат Хунцзи однажды обнаружил это и пришёл в ярость. Приказал усилить охрану. Но теперь, в такой час, вряд ли кто-то вспомнит об этом. Вы выйдете в одеждах простых служанок через южные ворота. Даже если встретите сунских солдат — ради нескольких бегущих женщин и детей они вряд ли станут устраивать резню. Лючжу смотрела на воду. Вода в императорском дворце Цзиньлина была везде проточной, протоки пролегали по хитрым, запутанным путям — ещё со времён строительства оставлены были тайные выходы. Она кивнула. Видя, как неровно дышит Ли Юй, поняла — нельзя его больше тревожить.   Но тут он снова окликнул её:   — Лючжу, позови сюда Пяопэна. Никого не предупреждай. Иди скорее. Лючжу поняла: если бы он мог встать, он бы не сидел так, обессиленный, на каменном мосту. Значит, дело срочное. Только самомого доверенного человека он стал бы звать в такой час. Она поправила ему плащ, плотнее запахнув его вокруг плеч:   — Отдохните немного. Не волнуйтесь. Я вернусь немедленно.   С этими словами она поспешила прочь. Вокруг воцарилась мёртвая тишина. В храме Гуанлян Младший наставник, увидев, как Лючжу ушла с Ли Юем, тут же развернулся и направился в заднюю часть. Ли Юй медленно протянул руку через перила из белого мрамора и опустил пальцы в воду. Холодная. Уже зима. В Цзяннани не бывает северного ледяного холода, но сейчас вода ощущалась намного холоднее обычного. Он слегка закатал белый рукав и окунул кисть в поток. Прохлада немного прояснила сознание. Он попытался пошевелиться — хотел выглядеть хотя бы не таким жалким. Впервые в жизни он чувствовал себя настолько потерянным, настолько лишённым достоинства. Осталось только горько усмехнуться. Другого выхода не было. Между людьми самое страшное — когда появляется пропасть в сердцах. Такое не исчезает полностью. Его не смоет время, не загладит ни одна клятва. Нюйин… она уже давно не приходит, как раньше. Раньше она всегда спешила навестить его, узнать, как он. А теперь — молчит. И она тоже страдает. Но разве в этом её вина? В пакоях Фэнцюэ Нюйин сидела, обнимая старинную пипу, переданную ей сестрой. Её можно было бы назвать бесценной — и это не было бы преувеличением. Но сейчас… это всего лишь обгоревшее дерево. Она провела пальцами по струнам — раз, другой. В такой час, когда весь город трепещет, она казалась особенно спокойной.   — Сестра… ты ушла слишком рано. Ты не видишь этого дня. Должно быть, я победила тебя. В самый тяжёлый для него час ты не рядом… ты не можешь быть с ним. Пальцы её снова двинулись — и из струн полилась чистая, звонкая мелодия.   — Сестра… сегодня я наконец всё поняла. Ты дала мне самое суровое наказание. — Зная, что он именно такой человек, ты всё равно оставил всё мне. Оказывается, в этом и состоит самое жестокое наказание — быть рядом с ним, но не занимать места в его сердце.   «Да, именно это и есть высшая кара». Вспомнились подозрения Ли Юя.   «Как я могла… причинить тебе вред?» — так же горько усмехнулась Нюйин, бессознательно перебирая струны пипы. Звуки были обрывистыми, как и её мысли. Время, когда сердце пылало от счастья, прошло. На самом деле, между людьми всё так просто: любишь — не любишь. Чётко. Ясно. «Сестра, ты всегда была гордым фениксом — лучше умереть на ветке, чем пасть в грязь.   Я не такая, как ты. Поэтому, чтобы ни случилось, я должна идти за ним. Хорошо это или плохо — лишь бы дожить до старости с чистой совестью. Это и будет моим счастьем». Пяопэн спешил следом за Лючжу и издалека увидел Ли Юя: белые рукава закатаны до локтей, рука опущена в ручей, а сам он, склонившись над белокаменным мостом, казался не в силах выпрямиться. И всё же даже в этой позе он оставался изысканным и неземным. Увидев это, Пяопэн сразу понял — случилось нечто ужасное. Он бросился к нему и опустился на колени. Ли Юй тихо усмехнулся, зачерпнул ладонью чистую воду:   — Пяопэн, встань. Слушай меня стоя. Пяопэн не осмелился:   — Ваше Величество… Если вы не встаёте, как же я могу стоять? Это непозволительно! — голос его дрогнул. — За стенами города… — Я всё знаю, — прервал он. Лючжу тоже опустилась на колени. Она смотрела, как вода стекает между его пальцами.   — Ваше Величество, вода холодная, — сказала она и попыталась опустить ему рукав. Ли Юй резко отстранился:   — Проточная вода — не помеха. — Он медленно повернулся к Пяопэну. Его взгляд, обычно рассеянный и задумчивый, стал пронзительным, ледяным — такой взгляд заставлял сердце замирать. — То, что я скажу сейчас, ты должен выслушать внимательно и запомнить. Выполнишь всё лично.   — Да, Ваше Величество, — склонил голову Пяопэн. Ли Юй на мгновение задумался, затем спросил:   — Расскажи всё, что тебе известно, о последних событиях. — На переправе у Цайшицзюй наши войска потерпели поражение. Армия Сун построила плавучий мост и успешно переправилась через реку. Тунлин и Чичжоу пали. Сунские войска, действуя одновременно на воде и на суше, осаждают Цзиньлин. Большинство танских воинов… пали в бою. Губы Ли Юя слегка задрожали. Он хотел что-то сказать, но лишь тяжело вздохнул — словно весь вес Империи лёг на его плечи. — Сейчас… армия Сун уже под стенами Цзиньлина. Внезапно Ли Юй сменил тон:   — Такое количество жизней не могло быть уничтожено за одну ночь. Кто-то при дворе наверняка обманывал вышестоящих и скрывал правду от нижестоящих. Пяопэн, немедленно проверить всех сановников и найти мне этого человека. И ещё... сегодня же передай мой указ о введении комендантского часа по всему Цзиньлину. — Да, Ваше Величество! — Пяопэн вскочил, чтобы выполнить приказ, но Ли Юй остановил его:   — Постой. — Что ещё, Ваше Величество? — Как только ворота города будут закрыты, отправься в храм Гуанлян и пригласи Младшего наставника. Пяопэн поспешно возразил:   — Ваше Величество, в такое время нельзя слепо доверять словам монахов… Ли Юй поднял руку, прерывая его:   — Я ещё не закончил. Пригласи его… и прикажи подняться на городскую стену. Это «пригласи» прозвучало с необычайной твёрдостью, редкой для Ли Юя. Пяопэн мгновенно понял скрытый смысл:   — Ваше Величество, вы хотите… — Пусть он взойдёт на городскую стену. Передай мой указ: Младший наставник — перерождение девятого патриарха храма Баймасы, святой человек. Сегодня страна в опасности — пусть он совершит ритуал, чтобы спасти жизнь жителям города. Но если после его обряда армия Сун не отступит… — он сделал паузу, а когда заговорил снова, его голос стал пугающе спокойным, — тогда на той же стене прикажи столкнуть его вниз. Пяопэн инстинктивно отступил на два шага.   — Ваше Величество… вы всё обдумали. Я выполню ваши повеления. — Он добавил про себя: «Я не хочу прибегать к убийству, но…» — Ли Юй не мог вынести мысли о бесчисленных белых костях, о пепле погибшей империи. Пяопэн всё понял: кто же может заставить армию Сун отступить? Этот указ был по сути смертным приговором. Он быстро ушёл выполнять поручение, но вдруг почувствовал тревогу и, оглянувшись, посмотрел на храм Гуанлян с его тонкими струйками ладанного дыма. Вполголоса выругался — не то от гнева, не то от жалости. Тем временем Ли Юй, казалось, успокоился, и вернулся в храм Гуанлян. Дрожь пальцев Лючжу он тут же подавил. Белоснежный плащ из шёлка с узорами груши небрежно лежал на его плечах, скрывая все недавние страсти и волнения. Младший наставник как раз кормил птиц перед главным залом храма, одной рукой перебирая буддийские чётки, другой — рассыпая крошки. Увидев правителя, он слегка поклонился, сложив ладони:   — Ваше Величество, прогулка пошла вам на пользу — вы выглядите лучше. Ли Юй слегка улыбнулся:   — Наставник, ваша доброта трогает сердце. Во дворце много птиц, но пища, поданная на миг, не насытит их на всю жизнь. Монах, однако, не проявил ни малейшего волнения. По-прежнему медленно рассыпал сухие крошки лепёшки:   — Одно глупое помышление — и премудрость исчезает. Одно мудрое помышление — и премудрость возникает. У бедного монаха нет великой мудрости, но хотя бы одно помышление бодхи у меня есть — и им я могу спасти жизнь, хоть на время. Ли Юй улыбнулся ещё глубже:   — А может ли Наставник спасти меня от огня и воды? Монах крепко сжал в руке чётки с вырезанной половиной лотоса. При этих словах Ли Юя чётки едва не выпали из его пальцев. В мгновение ока казалось, что все взоры вокруг — и далёкие, и близкие — обратились к этой священной нити, к руке, державшей дар Будды. По двору храма медленно ходили монахи, сметая опавшие листья. Когда он уже почти разжал пальцы, чтобы уронить чётки, Ли Юй вдруг прикоснулся к виску, будто вспоминая что-то незначительное:   — Сегодня я слишком долго гулял. Во дворце, должно быть, стало особенно тихо. Скучно да и глаза устали — пожалуй, пойду отдохну. Не стану мешать вашей доброй мысли. Он изящно подтянул к себе плащ, прикрыв плечи. Лючжу поспешила поправить узел на его шее.   — Лючжу, возвращайся. Под плащом он мягко коснулся её руки — и она сразу успокоилась, как всегда, поклонилась и ушла. Монах смотрел, как Ли Юй медленно поднимается по ступеням обратно в зал. Он вновь бережно взял чётки. Монахи, метущие двор, опустили взгляды и снова занялись уборкой пыли и опавших листьев. Оба — и монах, и скрывшийся за дверью правитель — тихо выдохнули. В воздухе кружились пылинки, ветер поднимал крошки, птицы в испуге взмыли ввысь. *** На следующий день в Цзиньлине был введён комендантский час. Армия Сун подошла к городским воротам и разбила лагерь. Чёрные тучи нависли над землёй, предвещая бурю, но дождь всё не шёл. С самого утра небо было хмурое. Ли Юй сидел на деревянной лежанке, тихо произнося буддийские молитвы. Вдруг он резко сменил тон:   — Наставник, если Цзиньлину грозит беда — поможете ли вы нам? Монах улыбнулся:   — Ваше Величество, судьба творится самим человеком, облик рождается из сердца. Весной цветы сами расцветают, осенью листья сами опадают. Нет ничего вечного — ни силы, ни слабости. Это и есть вечный порядок мира. Так вращается небесный закон. Ли Юй слегка повысил голос:   — Вы хотите сказать, что судьба моей Империи Тан целиком в руках Неба? Монах помолчал, обдумывая слова, затем спокойно произнёс:   — Бедный монах готов оказать помощь. Армия Сун ещё не ворвалась в Цзиньлин. Ему нужно было выиграть ещё немного времени. Ли Юй на мгновение опешил. Он ожидал от монаха множество отговорок, но не думал, что тот действительно согласится. Теперь он и сам не знал, что сказать:   — Дела зашли слишком далеко… Прошу, покиньте храм. Монах последовал за Ли Юем. Лючжу, Пяопэн и другие ждали снаружи. Стража правителя двинулась следом. Две повозки направились к городским воротам. Ли Юй, как всегда, был закутан в свой белоснежный шелковый плащ с узорами груши, ниспадающий мягкими складками. Он не хотел, чтобы стражники на стенах заподозрили неладное, потому молча остался в повозке. Солдаты повели Младшего наставника на стену. Он не ожидал, что монах окажется таким покорным. Это заставило его почувствовать себя мелочным и жестоким. Сидя в повозке, Ли Юй тихо вздохнул: «Неужели я осквернил святую обитель, так настаивая?..» Когда монах поднимался на стену, уже ясно было слышно, как далеко-далеко звенит оружие, как шелестят знамёна. Воздух стал резким, ледяным. Туман Цзиньлина, привычный и нежный, в одно мгновение был разорван военной суровостью. По реке Циньхуай будто разлилась кровь — алые листья плыли по течению. Монах незаметно провёл рукой по груди, а когда вытянул её — на его запястье блеснул деревянный браслет. Он шёл спокойно, тихо шепча строки из «Сутры Лотоса», шаг за шагом поднимаясь на боевую башню. *** Тем временем к передовой пришёл доклад:   — В Цзиньлине кто-то поднялся на городскую стену. Цель неизвестна. Цао Бинь поспешно вернулся в главный шатёр:   — Ваше Величество, в Цзиньлине кто-то взошёл на стену. Положение неясно. — На стену? — Чжао Куанъинь как раз ходил по шатру. Услышав весть, он резко обернулся и вышел наружу. Пятьсот тысяч солдат уже окружили Цзиньлин. Повсюду виднелась пожухлая трава, облетевшие ветви, зимняя пустота. Только военные знамёна развевались гордо, а дух армии был высок. Чжао Куанъинь вышел под стену города. Как раз в этот момент Младший наставник достиг верха городских ворот. Они увидели друг друга — и оба вздрогнули. Монах и не думал, что в лагере развевается императорское знамя. Значит, сам Император присоединился к походу.   «Старший брат…» — в груди у него всё вспыхнуло. Он быстро оглядел армию, но расстояние было велико, и он не мог разглядеть лицо.   В этот миг позади раздался голос, передающий указ правителя:   — Младший наставник из храма Баймасы… страна в опасности… По обе стороны от монаха стояли императорские стражники, держа мечи в руках.   — Наставник, начинайте обряд, — прозвучал голос, в котором явно слышалось презрение. Они видели, как Младший наставник, разглядев обстановку у городских стен, побледнел. Но никто не знал, о чём он думает на самом деле:   «Старший брат ради людей за тысячу ли отсюда действительно смог бросить столицу, покинуть императорский дворец и оставить всю Империю Сун, чтобы лично возглавить поход. Эта новость точно не должна достигнуть Бяньцзина — иначе при дворе тут же начнутся волнения» . Ради крошечной Тан такая мощь — пятьсот тысяч воинов, сухопутных и речных, собраны вместе. И при этом он лично прибыл сюда…   Младший наставник задохнулся от гнева. Лишь спустя долгое мгновение сумел взять себя в руки.   «Ты так долго стоишь здесь, вдали от дома… А каково же тогда во дворце?.. Как там Юньцзе?..» Сбоку снова раздался нетерпеливый голос:   — Делайте же что-нибудь! Со сдерживаемой яростью монах медленно поднял руку. Его монашеские одежды слегка съехали, и на запястье стал виден простой деревянный браслет из сандалового дерева. От него тонко тянулся аромат. Чжао Куанъинь сначала не мог разобрать, что это. Но когда монах поднял руку, он разглядел предмет — тёмный, скромный, но знакомый до боли.   — Гуанъи… — тихо прошептал он. — Жив… Значит, всё в порядке. Чжао Куанъинь мгновенно обернулся к армии:   — Отступить на три ли! Цао Бинь не понял:   — Ваше Величество, зачем? Армия Великой Сун готова к штурму — стоит лишь отдать приказ, и мы ворвёмся в Цзиньлин. А теперь вы приказываете отступить? — Не спорь. Отступить, — резко приказал Чжао Куанъинь. На городской стене Младший наставник медленно дважды провёл рукой по воздуху, затем опустил голову и начал тихо читать сутры — такие, что никто из стражников не мог понять. Те смотрели с холодным презрением: «Неужели этот монах думает, что жестами сможет обмануть нас?» Руки стражников уже потянулись к его плечам, чтобы схватить, как вдруг снизу донёсся звон доспехов. В одно мгновение вся армия Сун, строго и слаженно, начала отступать. Вскоре — и впрямь — вся армия ушла на три ли назад. Все на стене застыли в немом изумлении. Только Младший наставник стоял с закрытыми глазами, спокойно продолжая молитву. Окружавшие его не знали, что делать. В итоге опустили руки и позволили ему дочитать. И действительно — армия, только что угрожавшая городу, отступила. Просто от одного жеста. Пяопэн сбежал с городской стены и упал на колени у повозки:   — Ваше Величество… — дыхание его было сбивчивым. — Правитель… Наставник… Ли Юй до этого сидел, прислонившись к стенке, с закрытыми глазами. Теперь он открыл их. Перед ним мелькали смутные тени.   — Что… произошло? Пяопэн энергично замотал головой:   — Нет… не то, чтобы… — он обернулся и увидел, как по высоким ступеням медленно спускается Младший наставник, закончивший обряд. Пяопэн задрожал от нетерпения. Ли Юй, почувствовав это, мягко сказал:   — Не спеши. Говори по порядку. — Наставник поднялся на стену, поднял руку — и армия Сун отступила на три ли. — Что?! — даже Ли Юй не смог сдержать изумления. — Что он сделал на стене? — Все присутствующие могут подтвердить: он просто поднял руку. — И больше ничего? — спросила Лючжу, стоявшая в повозке. Пяопэн твёрдо кивнул:   — Ничего больше. Пока они говорили, монах уже подошёл к повозке.   — Правитель, на время опасность миновала. Ли Юй вспомнил свои вчерашние слова, полные угрозы. Он молчал долгое время, потом тихо сказал:   — Благодарю, Наставник. Монах слегка улыбнулся:   — Одно глупое помышление — и премудрость исчезает. Одно мудрое помышление — и премудрость возникает. У бедного монаха нет великой мудрости, но хотя бы одно помышление бодхи есть — и сегодня сей бедный монах всё так же желает утешить Правителя этими словами. Ли Юй не ответил. Лишь, услышав, что монах садится в повозку следом за ним, тихо произнёс:   — Возвращаемся. Не успели они вернуться во дворец, как Пяопэн получил приказ расследовать причину поражений. Выяснилось: Хуанфу Цзисюнь тайно вёл переговоры с армией Сун и намеренно скрывал множество срочных донесений о поражениях. Ли Юй впервые за долгие дни вошёл в зал Вэйян. Выслушав доклад, он впервые за всё это время не улыбнулся.   — Пригласите Хуанфу Цзисюня. Хуанфу Цзисюнь вошёл в зал с гордым видом, но, ощутив тяжёлую атмосферу, сразу понял — что-то не так. Холодный пот выступил у него на лбу. Он поднял глаза и увидел правителя в белом одеянии, чей взгляд, казалось, смотрел сквозь пустоту — и от этого становился ещё страшнее. Он опустился на колени, готовясь осторожно выяснить, в чём дело. Но Ли Юй опередил его:   — Армия Сун под стенами города. Её знамёна развеваются по всей равнине. Хуанфу Цзисюнь, ты знал об этом? Хуанфу сразу понял, в чём обвинение. С трудом сдерживая дрожь, он ответил:   — Сын Неба уже много дней не присутствовал на утреннем приёме в тронном зале… Посему это донесение не было своевременно представлено на Ваше высочайшее рассмотрение… Он не успел договорить. Когда он умолк, Ли Юй продолжил, и в голосе его звучало все больше ледяной строгости: — Почему с передовой не поступило ни одной тревожной вести? Почему мне не доложили, что сунская армия уничтожила десятки тысяч наших морских пехотинцев? Почему утаили, что вражеские полчища неудержимо движутся, словно ураган, и уже захватили один за другим несколько городов? К концу речи его голос стал ледяным, безжалостным. Все в тронном зале застыли в ужасе — никто не осмеливался проронить ни слова. Никто раньше не слышал, чтобы Ли Юй говорил так. Эти слова падали, как топор — каждый слог был отточен гневом. У Хуанфу Цзисюня дрожали ноги. Он даже не успел оправдаться: ведь дело о мосте Бочжоу действительно докладывалось! Он только недавно начал замышлять о сдаче — до этого все боевые сводки поступали во дворец.   Пока он лихорадочно думал об этом, один из чиновников с горечью воскликнул:   — Ваше Величество! Раньше ежедневно в Цзиньлин приходили тысячи донесений. Теперь же все они были удержаны этим предателем, Хуанфу! Ли Юй медленно поднялся. Лючжу тихо подошла, чтобы поддержать его, но он резко отстранил её руку.   Этот путь он проходил столько раз, но впервые — с таким чувством. Не то чтобы это была скорбь, не то чтобы гнев. Просто…   «Беспомощность». Он ненавидел это чувство. Правитель шёл медленно, но каждый шаг был твёрд и взвешен. Он спускался с возвышения, направляясь к Хуанфу Цзисюню. Тот, стоя на коленях, впервые увидел — как тень, казавшаяся столь хрупкой, вдруг обретает ужасающую силу. Это был гнев, вырвавшийся из глубин, сжимающий горло, как рука палача.   — Ваше Величество… сдайтесь… — прохрипел он. Ли Юй не обратил на него внимания. Продолжал идти, тихо повторяя:   — Предатель, обманувший правителя, погубивший страну! Услышав это, Хуанфу в панике забормотал:   — Ваше Величество, Император Сун дал обещание… Если вы сдадитесь…   Ли Юй резко вскинул голос:   — Казнить на месте! Со стороны бросились стражники, схватили Хуанфу. Он уже не владел собой, кричал, надеясь, что Правитель передумает:   — Император сказал — в столице, у ворот Сюньфэн… построен Дворец для достойных! Он будет… Он будет не хуже императорского дворца Цзиньлина… Ваше Величество…   Ли Юй добавил ещё тише, но с ледяной решимостью:   — Потомство — до девятого колена. Уничтожить.  Хуанфу уже терял сознание, не в силах разобрать, что говорит Правитель. Он только повторял, как мантру:   — Ваше Величество… Император лично надзирает за строительством… дворец будет прекрасен… не хуже дворца… Ваше Величество… Ли Юй лёгким движением отряхнул рукав, словно сбрасывая пыль. И произнёс последнее, уже почти безэмоционально:   — Без пощады! Крик оборвался за дверью зала. Наступила долгая тишина. Фигура в белых одеждах медленно развернулась. Никто не увидел — только Лючжу, стоявшая выше, разглядела это:   Слезу. Всего на мгновение. Ли Юй прикрыл глаза рукой:   — Погубил страну… обрёк народ. И вдруг… улыбнулся.   Весенний ветер третьего месяца, пух тополей, летящий над городом… А теперь — погубил страну… обрёк народ. Чиновники решили, что он говорит о Хуанфу Цзисюне, и поспешно закивали, поддакивая. Но он говорил о себе. Он не должен был винить других. Он сдержал дыхание. Подавил всё внутри.   Тихо, спокойно развернулся.   Лиц он не видел, но чувствовал — все вокруг оцепенели, сражённые его молчанием и холодной решимостью. — Сюй Сюань, возьми письмо, которое я составил, и выйди из города. Передай его лично Императору. — Да, Ваше Величество. «Прошение о пощаде». Чжао Куанъинь, увидев посланника из императорского дворца Цзиньлина, не сказал ни слова. Принял свиток молча, с холодным видом. Но когда его приближённый передал ему письмо, он задумался.   Всё это — пятьсот тысяч воинов, поход через тысячи ли, риск ради риска…   И ради чего?   Чтобы быть немного ближе к нему.  В такой ситуации порой возникают странные ощущения.   «Правильно ли это?» Он развернул свиток: «Смиренный и слабый подданный несправедливо удостоился Вашего света.   В глуши и отдалении хранил верность и праведность.   Одним лишь сердцем стремился соединиться с просветлённым правителем.   Но, услышав ваш призыв, сам навлёк на себя гнев.   Армия небес со всех сторон, везде побеждает.   На краю гибели, в тупике — такова воля Неба.   С тоской взираю на север, на врата небес, сердце моё приковано к императорскому двору.   Увы, весь этот город, весь народ — дети моего повелителя.   Мой же слабый стан — вассал у его престола…» — Прекрасное письмо, — тихо произнёс Чжао Куанъинь, перебирая пальцами край свитка. — Правитель, ваш литературный талант поражает мир. Даже в такую пору под вашей кистью рождаются цветы. Каждое слово остаётся в памяти.   Он чуть сильнее сжал пальцы, и вдруг вздохнул:   — «Слабый стан»… Боюсь, ты и впрямь… не перенесёшь зимнего холода. Сюй Сюань стоял молча, не зная, как реагировать на эти слова, прозвучавшие так задумчиво, почти с болью. *** 白袖临风国欲倾， 玉阙今作断肠声。 非干叛将传刁斗， 自是错生帝王名。 «Белый рукав на ветру — царство клонится к паденью, Нефритовые чертоги ныне полны мучительных стонов. Виной не страж, что изменил и сигнал не подал, А в том, что ошибочно был ему дан титул императора». *** Примечание переводчика.  Сюй Сюань (徐铉, Xú Xuǎn, 916–991) Дипломат, учёный, лингвист, последний голос Южной Тан Сюй Сюань — один из самых выдающихся учёных и дипломатов конца эпохи Пяти династий. Он был не просто чиновником, а высочайшей интеллектуальной фигурой своего времени: филолог, лексикограф, каллиграф, поэт и мастер официальных текстов. Он служил при дворе трёх правителей Южной Тан, включая самого Ли Юя, и был его доверенным советником. Когда империя Сун, возглавляемая Чжао Куанъинем, начала наступление на Южную Тан, Сюй Сюань неоднократно выступал в роли посланника — пытался отсрочить войну дипломатией. В 974 году он лично отправился к Чжао Куанъиню, чтобы просить отложить нападение.  Он говорил с величайшим достоинством, ссылался на покорность Тан, на культурное наследие, на несправедливость агрессии.  Чжао Куанъинь, по преданию, был поражён его красноречием, но холодно ответил:   «Я не хочу крови. Сдайтесь — и будете жить».  Сюй Сюань не сдавался. Он даже вызвал императора Сун на дуэль, предлагая решить спор не войной, а личным поединком — как в древних временах. Это был акт отчаяния, но и величайшего достоинства.  Этот эпизод часто включают в литературные и драматические произведения — как символ трагедии культурного человека перед лицом силы. После падения Цзиньлина (Нанкина) в 975 году, Сюй Сюань был перевезён в столицу Сун — Бяньцзин (совр. Кайфын).  Но Чжао Куанъинь ценил его ум и назначил высоким чиновником в императорской академии. Сюй Сюань продолжал работать: Редактировал древние тексты Писал биографии Завершил «Шовэнь цзецзы» (букв. «Рассуждения о письменах и толкование иероглифов» (说文解字) — один из важнейших словарей китайского языка. Он умер в 991 году, сохранив репутацию мудреца, верного долгу, но разрывающемся между верностью павшему правителю и службой новой власти.  Сюй Сюань — архетип учёного-дворянина, который пытается спасти страну словом, а не мечом. В гучжуан-литературе его часто изображают как: Мудрого советника Ли Юя; Человека с тяжёлым сердцем, вынужденного служить победителю; Носителя утончённой культуры, гибнущей под натиском военной силы.  *** Хуанфу Цзисюнь (皇甫继勋, Huángfǔ Jìxūn, ум. 975) Генерал, предатель, трагедия военной элиты. Хуанфу Цзисюнь — военачальник Южной Тан, сын известного генерала Хуанфу Хуэя, служившего основателю государства. Сам Хуанфу Цзисюнь занимал высокие посты, включая командование столичной армией Цзиньлина.  Когда началось наступление Сун, Хуанфу Цзисюнь оказался в центре трагедии:  Он не хотел сражаться. Считал, что сопротивление бесполезно. Вместо того чтобы организовать оборону, он скрывал поражения, не отправлял донесения в столицу, не поднимал тревогу.  Говорят, он даже говорил своим офицерам:   «Когда падёт стена, рухнет и дом. Зачем гибнуть зря?» Тем временем Ли Юй оставался в неведении — он не знал, что армия Сун уже под стенами города, что поражения следуют одно за другим. Когда правда вскрылась, Ли Юй пришёл в ярость.  Он приказал арестовать Хуанфу Цзисюня прямо в зале заседаний.  Генерал пытался оправдаться, говорил о «предложениях милости от императора Сун», о «построенном дворце для достойных». Но Ли Юй приказал казнить его на месте — возможно, даже с семьёй («потомство до девятого колена» — ритуальное выражение полного уничтожения рода). По некоторым источникам, Хуанфу Цзисюнь был разорван на части — как символ предательства. Хуанфу Цзисюнь — сложная фигура.  Предатель? — Да, скрывал правду, подрывал обороноспособность. Реалист? — Возможно. Он видел, что Южная Тан обречена. Пятьсот тысяч армии Сун против его разрозненных войск — сопротивление было самоубийством. Жертва системы? — Да. Многие генералы при Ли Юе были назначены по происхождению, а не по таланту. Он, возможно, просто не верил в победу.  В художественных произведениях его часто изображают как: Контраст Сюй Сюаню: один пытается спасти страну словом, другой — сдаётся без боя. Трагедию военного, который понимает бессмысленность войны, но не может выйти за рамки своей роли. Зеркало упадка государства. — когда даже защитники уже не верят в него. А вы, что думаете, дорогие читатели?