Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Чжао Куанъинь открыто отказался, и Сюй Сюань был бессилен.   — С древних времён мудрый правитель, отправляясь в поход, всегда действует по праву, — сказал он. — Ныне правитель нашего Южного края не виновен, а Ваше величество всё же собираетесь вести войну. Разве это не будет походом без оправдания? Чжао Куанъинь воспринял это как насмешку. Он всегда презирал учёных, считающих себя выше других. Сюй Сюань, полагая, что говорит разумно, говорил с выражением крайнего негодования. Но подобные высокомерные нравоучения были ему глубоко противны. Чжао Куанъинь холодно бросил в ответ:   — Южное царство может и не виновно, но разделение мира — преступление против единого Неба.  Эти слова укрепили дух армии Сун. Сюй Сюань понял, что возразить нечем, и вынужден был отправиться обратно в город. Однако перед отъездом его тайно призвали на встречу с Чжао Куанъинем. Перед ним стоял человек, в котором ощущалась сила, чуждая южанам. Приподняв брови, он скрывал в глазах недоговорённость. Сюй Сюань не мог понять, зачем его задерживают. Неужели его собираются арестовать, чтобы начать штурм? При этой мысли у него выступил холодный пот. Но, к удивлению, голос Чжао Куанъиня стал мягче, и прежняя горделивость исчезла:   — Посол, когда вернёшься в город, передай мои слова Правителю. Эти слова нельзя произносить при посторонних — скажи ему лишь наедине. — Ваше величество, прошу, говорите, — ответил Сюй Сюань. Он понял: раз ему поручают передать послание, значит, его жизнь в безопасности. — Если Правитель пожелает сдаться, — сказал Чжао Куанъинь, — я не трону ни единой травинки в Цзиньлине.  Сюй Сюань нахмурился и уже собирался привести цитаты из классики, говоря о том, что, хоть государство Тан и ослабло, но поддержка народа требует сохранить достоинство и честь. Сейчас, казалось бы, главное — не потерять лицо. Но Чжао Куанъинь даже не дал ему начать. Легко махнув рукой, он сказал:   — Посол, не нужно лишних слов. Передай Правителю мои слова дословно. Пятьсот тысяч воинов Сун уже осаждают город несколько дней. Полагаю, что в городе, несомненно, царит смятение. Я даю срок — один день. Если к полуночи завтрашнего дня Правитель не сдастся, с рассветом начнётся штурм. Сюй Сюань вернулся в Цзиньлин. Он не ожидал, что Чжао Куанъинь будет столь откровенен — даже назвал точное время атаки. Возвращаясь, он застал в зале Вэйян лишь нескольких приближённых. Ли Юй сидел на троне дракона, перебирая во второй раз донесения о боях, которые ранее скрывал Хуаньфу Цзисюнь. Пяопэн стоял рядом, бережно держа в руках свитки, и вслух зачитывал один за другим:   — На поверхности реки вспыхнул огонь, протянувшийся на десять ли. Сунские войска на боевых судах ринулись вперёд, тысячи стрел обрушились на нас — десять тысяч воинов погибли в мгновение ока. Командир гарнизона и все солдаты прыгнули в реку и погибли в бою. Сюй Сюань почувствовал, как сердце его сжалось. Он тихо произнёс:   — Правитель…   Пяопэн на миг замолчал, ожидая, пока Сюй Сюань доложит о важном.   Ли Юй склонил голову, его лица не было видно за распущенными, ниспадающими волосами. Голос его был тихим, не таким, как прежде:   — Продолжай читать. Руки Пяопэна дрожали. Каждое слово было написано кровью и слезами. — В лагере Лишуй полководец Цао Бинь вступил в ожесточённую битву с гарнизоном Южной Тан под командованием Ли Сюна. Ли Сюн и его семь сыновей сражались до последнего, уничтожив множество солдат Сун. В конце концов, все — отец и сыновья — героически пали за родину. Сюй Сюань первым опустился на колени. За ним последовали и другие приближённые, сдерживая слёзы. Правитель в белых одеждах слегка склонился на троне, одной рукой прикрывая лоб. С самого начала он не проронил ни слова. Теперь, услышав рыдания вокруг, он понял всё. — Встаньте, — тихо сказал он. Пяопэн читал быстро, пробегая глазами по строкам, но внезапно почувствовал, как волна скорби подступает к горлу. Его глаза покраснели. Он покачал головой и, крепко сжимая в руках срочные донесения, прошептал:   — Правитель…   — Читай. Пяопэн сквозь слёзы снова позвал:   — Правитель…   Этот тихий зов был полон невыносимой боли. Он не мог продолжать. Все вокруг открыли рты, чтобы что-то сказать, но не могли вымолвить ни слова. Что можно сказать теперь? Разве можно словами на этой крошечной бумаге передать тех, кто отдал жизнь за страну?   Да, армия Сун имела численное превосходство, но путь её не был гладким. От Цзяннина до Цзиньлина, повсюду шли сражения.   «Драконы сражались в полях, кровь залила увядшие хризантемы».  Зелёные просторы, лодки на реке Циньхуай — теперь повсюду топчут железные доспехи, ни единой травинки не осталось. — Продолжай читать! — вдруг резко крикнул Ли Юй Пяопэну. Тот за всю жизнь никогда не видел его столь разгневанным. От испуга срочные донесения упали на пол, как крылья вспоротой птицы, и он поспешно бросился собирать их. Ли Юй закрыл глаза. Кровь хлынула к голове, он закашлял — судорожно, до тошноты. Лючжу бросилась сбоку, опустилась на колени рядом с Пяопэном и сквозь слёзы умоляла не тревожить душу. Ли Юй долго не мог вымолвить ни слова. В зале Вэйян повсюду стоял скорбный плач. Он чувствовал, как кровь рвётся наружу, но из последних сил сдерживал её, упираясь рукой о стол. В головокружении перед глазами возникло видение. Он играет на цине. Беседка посреди озера. Лёгкий ветерок свободно проходит сквозь неё, шевеля цветы и ивы. В ней одиноко сидит человек в длинном одеянии цвета небесной воды и улыбается, глядя на луну и ветер. Сумерки сгущаются со всех сторон. Пустые высокие башни. Кто-то у окна улыбается и говорит твёрдо:   «Это — вся моя южная дымка,   эти нежные, приглушённые блики света, что ложатся на неё». Вокруг платформы Фэнхуан повсюду пылают огни, освещающие этот маленький клочок неба, делая его отчётливо видимым. Небо уже потемнело. Помимо платформы Фэнхуан, повсюду густые леса. Как только стемнеет — всё погружается во мрак, в глубокую, неописуемую тайну. А теперь стало ещё темнее, ещё безысходнее. Он — в свете. Он — во тьме. Кровь. Столько крови. Он бы предпочёл, чтобы это была его собственная кровь, лишь бы не сидеть сегодня здесь, из последних сил сдерживаясь, чтобы не потерять сознание, вынужденным быть богом для всех. Он действительно больше не выдерживает. «Чжао Куанъинь, ты тогда думал об этом дне?» «Когда убивал Ли Хунцзи — ты думал об этом дне?!»  Белая фигура внезапно согнулась, тяжело дыша. Стол из древнего палисандра, на котором с одной стороны были вырезаны девять драконов, держащих жемчужину, нынче выглядел как насмешка. Все склонились ниц, тихо повторяя: «Правитель, берегите своё здоровье». Никто не осмеливался поднять глаза и посмотреть на него, но вдруг стало ясно, что с его дыханием что-то не так. Пяопэн почувствовал в носу запах крови. Дрожа от ужаса, он осторожно поднял глаза и увидел: Правитель склонился над краем стола, а сквозь резные щели палисандрового дерева тонкими струйками, тихо капая, сочилась кровь.  Плечи, покрытые белым шелком с узором грушевых цветов, судорожно вздымались. Лючжу вскрикнула. Дело дошло до самого худшего, и все теперь могли лишь беспомощно смотреть на него. Он не хотел, чтобы кто-либо видел его лицо, потому оставался склонённым. Все же застыли, оцепенев от горя, не зная, что делать. В головах была пустота. Сколько дней он ещё протянет в таком состоянии? Слёзы Лючжу катились градом, губы дрожали, она не могла вымолвить ни слова. Она поползла вперёд на коленях и бережно, шёлковым платком стала вытирать кровь. И вдруг разрыдалась:   — Правитель… Правитель…   Но он даже сумел улыбнуться. Бледное лицо с багровыми пятнами, глубокие глаза с расплывшимися зрачками — в этот миг он был словно демон. Он слабо похлопал Лючжу по руке:   — Ты… не плачь… я не умру…   И дрожащей рукой схватил платок, чтобы самому зажать рот и нос. Перед глазами всё потемнело, вокруг слышались сдержанные рыдания. — Сюй Сюань?   — Я здесь, — поспешно ответил тот.   — Что… что он сказал?   Сюй Сюань был так напуган, что забыл о всяких поручениях. В панике он выпалил всё, что должен был передать тайно:   — Верховный правитель… сказал, что если Правитель согласится сдаться, то войска Сун не тронут ни одной травинки в Цзиньлине. — Сдаться? — вдруг громко рассмеялся Ли Юй, вставая на ноги. На его бледном лице алели свежие пятна крови, ужасающе яркие. — Он убил моего брата, погубил мою жену, теперь ранит мой народ, разрушает мою империю — и говорит мне сдаться! Чжао Куанъинь… — он не мог больше говорить. Перед глазами встал образ картины, образ браслета. «Теперь уже ничего между нами невозможно вернуть» . Рана на запястье — с того самого дня, как она появилась, всё изменилось. «На севере падает снег на тысячи ли… а ты хочешь, чтобы я обменял на него целую реку крови?» «Всю свою жизнь я думал, что смогу до конца дней спокойно слушать журчание ручья и гулять в тенистом дворе, наблюдая, как плывут облака. Но не думал, что зависть и ненависть за годы уничтожат все родственные узы. Звук ручья и шелест листвы — всё исчезло в мгновение. В юности я был слишком наивен, но, быть может, та юношеская упрямая вера была не напрасна». «Под деревом расцветают шелка — я верил, что ты непременно станешь героем, твой вид с мечом и гордым взглядом — это то, к чему я за всю жизнь не смог бы приблизиться. Я думал: а что, если просто бросить эти три тысячи мирских забот, не думать о клевете потомков, пуститься в вольный бег — сможем ли мы тогда вместе смеяться под снегопадом, окутавшим весь город?» «Жаль только, что с самого начала мы были по разные стороны, стояли на совершенно разных исходных точках. По мере того как шли вперёд, всё дальше отдалялись друг от друга, но всё же помнили тот пейзаж, с которого всё началось». «Словно дым, растаявший в пейзаже.   Всего лишь напрасно утекающая вода». «Но никто никогда ещё не говорил мне так искренне: «Живи». Не ради чего-то ещё, а просто ради себя самого — живи». «Помнишь ли то розовое персиковое дерево? Ты сказал — вкус горький.   Даже самое прекрасное — всё равно горько». Когда минует весенний расцвет, наступит гибель прекрасного человека.   Алтарь обрушился. Наконец кто-то пришёл в себя и в панике вскочил, крича, чтобы срочно позвали императорского лекаря. Но Ли Юй резко оборвал его:   — Не нужно! Передайте мой указ: сегодня ночью открыть ворота дворца, всех отпустить. Каждый, кто находится во дворце, может уйти! Говорил он с трудом, дыхание прерывалось. Старшие чиновники и приближённые пали ниц, не желая вставать:   — Мы клянёмся умереть вместе с Цзиньлином! Ли Юй улыбнулся — тёплой, прежней улыбкой, но в ней уже чувствовалась слабость:   — Если выйдете из дворца и скроетесь в городе, у вас ещё будет шанс на спасение. Сейчас не время для слепой преданности. Каждый должен подумать о спасении своих родителей, жён и детей. А кто решит остаться — пусть будет готов: когда город падёт, я прикажу поджечь дворец. Лючжу вздрогнула, собралась было возразить, но, увидев, каким жёстким и непреклонным стал его взгляд, вдруг замолчала. Его решимость на мгновение лишила её голоса. Ли Юй приказал разогнать придворных, распределить между ними имущество, а затем велел всем выйти и закрыть двери всех павильонов. Дворец мгновенно охватила паника. Слухи разлетелись по всему двору. Нашлось немало трусливых — они тут же начали собирать свои вещи, чтобы бежать. Большинство же стояло за пределами зала Вэйян, не переставая рыдать. В зал пришёл старый монах из храма Гуанлян. Услышав слухи, он прибыл, прося аудиенции с правителем. Раньше он служил в буддийском храме дворца, а когда был построен храм Гуанлян, его направили туда. Это был человек, заслуживающий доверия. Ли Юй, учитывая старую связь, всё же приказал открыть двери. — Бедный монах слышал, что правитель поклялся остаться во дворце. Я прошу разрешения вести за собой всех монахов храма — мы будем с вами. Когда город падёт, и если мы увидим, что в зале Вэйян вспыхнул огонь, в храме Гуанлян тоже сложат хворост и подожгут. Правитель всю жизнь следовал буддийскому пути — да будет милостив Будда. Ли Юй почувствовал грусть. Сам он уже был слаб, едва держался, и лишь велел Пяопэну подойти и поддержать старого монаха:   — Учитель, вам вовсе не нужно этого делать. Сегодня вы можете уйти со своими учениками. В городе есть храм Аньдун — у него с Верховным правителем Сун есть старая связь. Даже если он обезумеет, вряд ли посмеет тронуть этот храм. Там вы найдёте временную безопасность. Старый монах медленно покачал головой:   — Человек рождён, чтобы умереть. Всё в этом мире — иллюзия. Если бы человек действительно постиг Будду, он был бы свободен от печали и радости, от мечтаний и иллюзий, от любви и ненависти. Что тогда отличает жизнь от смерти? Правитель, не нужно больше слов. Бедный монах уходит. Ли Юй не мог его уговорить, и это лишь усилило его тоску. Иногда быть отвергнутым всеми — не так страшно. Страшнее всего — оказаться в полной безысходности и видеть, как кто-то всё ещё не покидает тебя, почитает тебя как благодать. Тогда ты даже не имеешь права на полный крах. Люди давно уже поставили его на пьедестал, словно на алтарь и он вынужден быть для них богом. Великая скорбь — без слёз. Великое просветление — без слов. Великий смех — беззвучен. Он не мог двигаться, не мог говорить — ведь он оставался символом веры для многих. На самом деле в этом мире нет людей, рождённых великими, нет тех, кто изначально должен сидеть на этом троне. Те самые двухцветные зрачки— всего лишь болезнь. Ли Юй тихо усмехнулся: он, человек, которому по природе следовало быть слепым, стал для стольких людей чудом, императором, мудрецом. А теперь он не был ни тем, ни другим. Это слишком жестокая шутка. Жизнь — как сон на яву. Но сегодня, наконец, наступает пробуждение — и оно обнажает звериное лицо. *** Прозвучал вечерний колокол храма Аньдун. Сюй Сюань всё ещё не мог уйти, стоял за дверью зала, не в силах оставить Правителя. Он велел передать послание:   — Верховный правитель сказал: если завтра в полночь Правитель… тогда… Ли Юй не ответил. Лишь велел уйти. Пустынный зал. Раньше, в этом самом зале Вэйян, повсюду сияли жемчужины, аромат палисандра опьянял душу. У него тело, словно из нефрита, — одного жеста хватало, чтобы войти в картину. Несколько цуней золотого лотоса плавно танцевали; несколько деревьев с летящими цветами отражали прожитые годы. «Волны смывают песок — Прошлое достойно лишь скорби». «Прошлое достойно лишь скорби, перед пейзажем не с чем бороться.   Осенний ветер в саду, мох ползёт по ступеням.   Пусть жемчужные занавеси висят нераскрытыми — кто придёт сюда за весь день?   Золотой меч уже погребён, мужественный дух — в бурьяне.   Вечером прохладно, небо чисто — лунный свет раскрывается.   Вспоминаю образы башен и дворцов — пусто освещают реку Циньхуай». Ли Юй Ли Юй долго отдыхал и постепенно пришёл в себя.   — Больше нельзя ждать. Лючжу? Лючжу сразу поняла, что он имеет в виду. Она сделала два шага назад и, опустив голову, молчала. Ли Юй смягчил голос:   — Лючжу… Я знаю, тебе тоже тяжело. Но… ты ведь обещала. Пяопэн тоже сразу всё понял:   — Правитель! Пяопэн до конца останется при вас, как бы то ни было! Но Ли Юй лишь вздохнул:   — В такие времена мне не нужны эти слова. Если уж вы действительно помните мою доброту, тогда… позаботьтесь о ней. Обязательно. Лючжу крепко сжала руки, чтобы не разрыдаться. Пяопэн хотел возразить, но Ли Юй был непреклонен. Тогда Лючжу быстро схватила его за руку:   — Правитель принял такое решение неспроста. Пяопэн, пойдём со мной в павильон Фэнцюэ. Но Пяопэн упрямо стоял на своём. Ли Юй молча растирал запястье:   — Пяопэн, я всю жизнь прожил так, как не хотел, но и не жалею. Даже если город падёт, дворец сгорит — мне нечего терять. Только… Нюйин — её младшая сестра. Я не смог спасти её. Я не могу потерять и Нюйин. Иначе… не закрою глаз и после смерти. Последние четыре слова он произнёс так легко и спокойно, будто в следующее мгновение мог улыбнуться и улететь с ветром. Он сам не видел, какую скорбь вызвал в двух людях рядом — их горе уже не выражалось слезами, оно было глубже. Они могли лишь поддерживать друг друга. Именно Лючжу первой опустилась на колени. Её лицо стало решительным, полным достоинства:   — Правитель, будьте спокойны. С младшей госпожой ничего не случится. Лючжу прощается здесь, кланяется вам за вашу великую милость. До самой смерти не забуду. Каждое слово прозвучало ровно и спокойно. Ли Юй услышал шелест её одежды, почувствовал, как она долго стоит на коленях рядом с ним, отбивает полный поклон, встаёт, плача. Ли Юй наконец обрёл утешение:   — Лючжу… Ты не утратила дух Эхуан. Ты, как и она, обладаешь гордой душой. Потому помни… обязательно живи. «Живи». Эти слова когда-то кто-то говорил ему с той же самой надеждой. Но теперь этот самый человек стоит у стен города с армией в пятьсот тысяч, намеренно гася свет, который он сам когда-то оставил. — Да, Правитель, — ответила Лючжу. Она бросила на него последний взгляд, решительно схватила Пяопэна и вышла из зала Вэйян. Храм Гуанлян — тёмный, глубокий, серый. В эту ночь никто во всём дворце не спал. Повсюду слышались шаги, голоса, беготня. Лючжу и Пяопэн вышли из зала Вэйян, направляясь в женские покои. По пути им предстояло пересечь белокаменный мост на центральной линии дворца. Лючжу велела Пяопэну проверить проход за каменными нагромождениями, а сама поспешила в павильон Фэнцюэ. На мосту они тихо переговаривались: нужно действовать как можно скорее, лучше разделиться. Лючжу вошла в павильон Фэнцюэ. Нюйин как раз держала в руках свою пипу и отпускала придворных. Перед покоями несколько дворцовых молодых служанок стояли на коленях, плача и всхлипывая, что-то говорили. Нюйин тоже была бессильна. — Сегодня все уходите из дворца. Если город падёт, в суматохе бежать из Цзиньлина будет несложно. Потом возвращайтесь домой, ищите новую жизнь. Лучше так, чем остаться здесь и погибнуть. Лючжу сразу поняла: Нюйин явно не собирается уходить сама. Ей стало тревожно. Вокруг стоял плач и шум. Она остановилась под навесом, пытаясь придумать, как убедить её. Несколько раз прошлась туда-сюда, наконец собралась с мыслями. — Госпожа, — Лючжу поспешно вошла, махнула рукой на служанок, стоявших на коленях: — Уходите все. Решайте сами — уходить или нет. Не стойте здесь, всхлипывая и молясь. Нюйин как раз думала то же самое:   — Уходите. Только помните: как бы ни было, не теряйте достоинства Империи Тан! Толпа постепенно рассеялась. Нюйин, видя тревожное выражение лица Лючжу, поняла — с Правителем что-то случилось. Она взяла её за руку и повела в покои, не давая даже поклониться:   — Лючжу, Правитель… Сегодня слышала, что ему стало хуже… Лючжу постаралась успокоить:   — Госпожа, не тревожьтесь. Сейчас с ним всё в порядке. Но сегодня ночью у него есть план. Прошу вас — соберите самые необходимые вещи и идите со мной. Нюйин опешила:   — Что? Правитель… Куда он велел мне идти? Лючжу подошла к стойке, взяла плащ и подала ей:   — Ночь прохладная, ветер сильный. Правитель ждёт у выхода водного канала во дворце. Сегодня мы уйдём из дворца. Нюйин растерялась, когда Лючжу застегнула плащ и потянула её к выходу. Только сделав несколько шагов, она опомнилась:   — Но разве он сегодня не говорил в зале… что будет умирать вместе с этим дворцом? Лючжу покачала головой, понизив голос и изобразив крайнюю серьёзность:   — У Правителя свои соображения. Пока гора остаётся, потомки семьи Ли однажды найдут шанс. Сегодня в зале было много чиновников, после происшествия с Хуанфу Цзисюнем правитель не мог открыто говорить всё, что думает. Нюйин почувствовала что-то неладное, но эта ночь была слишком тревожной, и она не могла сообразить, в чём именно дело. Лючжу вновь и вновь повторяла, что времени мало — с рассветом все дворцовые ворота будут закрыты, надо уходить как можно скорее. Видя, что Нюйин всё ещё колеблется, она больше не стала медлить, схватила её за руку и потащила прочь. В конце концов, Нюйин была намного моложе Лючжу. В этот миг, глядя на панику и скорбь вокруг, она растерялась. В суматохе единственное, что она крепко помнила — это держать в руках пипу с корпусом из обожжёного дерева.   — Сестра… Лючжу вела её быстрым шагом, как вдруг услышала этот тихий, почти случайный зов. Всё её горе в один миг хлынуло наружу. Она резко обернулась, обняла Нюйин, будто это была собственная сестра:   — Младшая госпожа, сегодня позвольте мне быть грубой. Позвольте назвать вас так в последний раз… Всё будет хорошо. Обещаю, всё будет хорошо. Она почувствовала, как Нюйин с усилием сдерживает дрожь в руках.   — Не бойся, — прошептала Лючжу.   Нюйин кивнула:   — Я в порядке. Пойдём скорее, найдём Правителя. Лючжу отвернулась. Слёзы, вырвавшиеся на ветер, мгновенно застыли, оставив на коже холод — ледяной, как смерть. Золотой плащ Нюйин с вышивкой водяных лилий развевался в ночном ветру. Вдали она казалась совсем ребёнком. «Свечи горят, благовония тлеют —   глубоки чертоги, тени в живописных залах». *** Тем временем Цзинчань, притаившаяся за алой лакированной колонной, увидела, как Лючжу выводит госпожу из павильона. Оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, она тихо вышла из укрытия. Проходя мимо дверей покоев, она заметила: Нюйин ушла слишком поспешно — дверь осталась открытой. Цзинчань осторожно протянула руку и закрыла её. Затем направилась к храму Гуанлян. *** 破阵子·血祭金陵 紫檀渗血谏书寒， 九阙吞声胡马酣。 百里秦淮浮白骨， 孤城铁锁困江南。 降幡夜叩安。 玉树歌残春烬晚， 烽烟截断秣陵云。 古寺焚香天祭处， 莲台堕泪报君恩。 山河共此焚。 *** Кровавая жертва в Цзиньлине На столе из сандала кровь видна, Дворец в пыли севера затих. Циньхуай грустит по павшим воинам, Город в броне сковал министра юга. Ночью у ворот — стук флагов сдачи. Песни у нефрита смолкли, весна прошла, Дым пожаров разорвал небо Молина. Кто сожжёт храм в жертву небу? Слёзы на троне лотоса — долг отдан. Горы и реки стали пеплом. Narinmc