Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Свечи мерцали. Младший наставник тихо улыбнулся:   — Он и вправду душой Будда — в такую-то пору ещё и Нюйин отослал. Цзинчань молчала довольно долго.   — Ваша светлость… прикажете ли послать людей, чтобы остановили их? Младший наставник прикинул время:   — Через какое-то время наступит рассвет. Как только городские ворота Цзиньлина закроются и начнётся комендантский час, им будет некуда деться — останется лишь прятаться внутри. Подождём. Цзинчань?   — Да.   — Воспользуйся суматохой во дворце, пришли людей — пусть следят за ними. Завтра в полночь, когда город падёт, сообщи войскам Сун, где находится супруга правителя. Если мы поймаем супругу, разве правитель не сдастся? Говорил он просто, будто это было самым естественным и разумным решением. Лицо Цзинчань при свете свечи побелело.   — Ваша светлость… если он… не сдастся, тогда… — Эти вопросы ты должна задавать не мне, а Императору. — Младший наставник горько усмехнулся. — Если завтра он сам не сделает ход, что сможет сделать его старший брат, даже если Ли Юй и подожжёт себя? Дело зашло слишком далеко — зачем теперь цепляться за старое? В зале Вэйян снова собрали ближайших советников. Была уже глубокая ночь, оставался всего один день. Ли Юй спокойно выслушал доклад об усилении охраны на всех четырех городских воротах. И в зале, и за его пределами царили трагические и торжественные настроения.. Он слегка нахмурился:   — Даже при таком усилении… войска Сун слишком многочисленны. Это всё равно что бить яйцом по камню. Главный министр с группой чиновников пал ниц, поклявшись умереть вместе с Цзиньлином. Белая фигура всё это время молча склоняла голову — лица не было видно. Под светом жемчуга руки Ли Юя, белые, как иней, казались совершенными. Он тихо вздохнул, задумался на мгновение и наконец произнёс:   — Два часа. Только два часа. Чиновники не поняли:   — Что вы имеете в виду, Правитель? — Когда начнётся штурм, дайте обороне два часа. Если через два часа станет ясно, что победа невозможна — прикажите гарнизону Цзиньлина прекратить сопротивление. — Правитель! Ни в коем случае! Армия Сун вторглась без повода, идёт против небесного порядка, губит нашу империю! Даже если воля Неба не на нашей стороне, мы предпочтем погибнуть вместе с Цзиньлином, но не будем жить в позоре! — Три поколения семьи Ли управляли землями Цзяннани. Сегодня всё это рушится — и вся вина лежит на мне, Ли Юе. За мои преступления не нужно гибнуть миллионам. Когда город падёт, я сожгу себя — так искуплю вину. Не позволю врагу вступить в мой дворец. А вот воинам и людям… больше нельзя подвергать их резне. Если через два часа штурма не будет ни единого шанса на спасение — прекратить сопротивление. Пусть войска Сун войдут. Толпа закричала в ужасе. Ли Юй стоял на своём:   — Даже если у меня осталось совсем немного времени, я всё ещё правитель Цзяннани. Передайте мой указ всем командирам гарнизона! — Люди ни в чём не виновны. Я не был мудрым правителем. Если такова воля Неба — пусть приходит настоящий Дракон, истинный Сын Неба. С этими словами он громко рассмеялся. «Настоящий Дракон»… Дракон, чей рёв разносится по четырём сторонам света… А я, выходит, ошибался. — Когда взойдёт солнце, закройте все дворцовые ворота. Кто хочет уйти — пусть сделает это как можно скорее. — Ли Юй махнул рукой, приказывая всем уходить. Некогда величественный зал Вэйян сегодня напоминал сырую, мрачную темницу. Он велел зажечь сандаловые благовония. Аромат медленно поднимался, окутывая резные балконы и павильоны. Он сжигал свою плоть и кровь — в последний раз. Он приказал нескольким служанкам, отказавшимся уйти, зажечь все курильницы. Когда ветер проносился сквозь зал, чистый, прозрачный аромат сандала окутывал всё — тело, душу — и заглушал собой всю скрытую жестокость. Первоначальная паника в городе Цзиньлин постепенно утихла. С восходом солнца повсюду воцарилась тишина. «Жди». «Жди, пока ты уничтожишь всё, что у меня есть, чтобы посмеяться надо мной. Жаль только — даже пепла я не оставлю тебе». Обед подали в зале Вэйян. Служанки стояли вокруг, снова и снова умоляли его поесть. Он с трудом проглотил немного рисовой каши — и его тут же стошнило. Оказалось, что он совершенно не мог переносить ни пищу, ни воду — приём еды вызывал мучительную тошноту. Его сердце было сковано тяжкими думами, где уж тут было до еды? В конце концов, он лишь махнул рукой и всё унесли. Именно в такие мгновения люди вдруг вспоминают, что он — всего лишь молодой человек чуть старше двадцати, но ему приходится держать на своих плечах всю тяжесть мира, и бесчисленные кости десяти тысяч павших приходят к нему во снах. Люди в мире видят лишь внешний ход вещей — расставания и встречи, ущербность и полноту луны, но не знают, что сердце человека страдает больше всего, и его печали и радости остаются невысказанными для других. — Сложите хворост у дверей зала и полейте его маслом, чтобы с наступлением ночи... — сказал он. Голос его, тихий и чистый словно ручей, рассек мрачную тишину зала. Несколько последних слуг, получив приказ, вышли, чтобы подготовиться к своей судьбе. И все они были тихи, никто уже не плакал. Человек, нежный словно яшма, омытая ночным дождём. Когда-то он в изумрудных одеждах покорял сердца целой империи. Даже теперь, находясь в безвыходном положении, он остаётся воплощением изысканности, неимеющей себе равных. Такого, как он, достаточно увидеть один раз — и он навсегда останется в сердце. Даже издалека, стоит ему улыбнуться — и кажется, будто дрожит сама земля. Это — пугающая сила, завораживающая душу. Сейчас он истощён, худ до страшного, дыхание ровное, но в нём чувствуется слабость, силы на исходе. А глаза… стали ещё страннее — прозрачными, почти пустыми. Но он молчит — и никто не осмеливается спросить. В час смерти быть рядом с ним — значит прожить жизнь без сожалений. Даже те слуги, чьих имён раньше никто и не помнил, теперь твёрдо решили остаться. Он не уговаривает их. Вдруг чувствует лёгкость, будто освободился и тихо напевает: «Рыбак — Пена волны с намерением, тысячи снежных гряд. Пена волны — будто тысячи снежных гряд,   Персик и слива молча — весенний строй.   Горшок вина, одна удочка —   В мире, как я, скольких найдёшь?   Одно весло — и лодка скользит по весне,   Шёлковая нить, лёгкий крючок.   Цветы льются на остров, вино полнит чашу —   В просторах в десять тысяч циней — свобода. Да, действительно… сколько в мире таких, как я?»   Ли Юй  — Правитель, — робко раздался голос, — я осмелилась принести цинь. Прошу, позвольте исполнить для вас одну мелодию. Он не видел, но по голосу понял — вероятно, одна из юных музыкантш из придворной труппы. Мягкий, тонкий голосок — девочке, должно быть, ещё и двадцати нет. Такая юная, цветущая жизнь — и вот она погибнет в огне. На сердце у Ли Юя снова стало тяжело. Он вздохнул и медленно поднялся:   — Поднимись на павильон Юйсяо и сыграй там. Давно я не был в том месте. Пусть в эти последние мгновения я ещё раз услышу музыку в том павильоне. Слуга бережно поддержал его. Медленно он вышел из зала Вэйян. Павильон Юйсяо — самая высокая точка во всём дворце. Длинная мраморная лестница сегодня казалась бесконечной. Он всё так же в белом шёлковом одеянии с узором грушевых цветов. Пройдя полпути, вдруг вспомнил:   — «Пейзажи гор и рек»… Возможно, сегодня надеть это одеяние — величайшая ирония. Хотя… — Правитель, прикажете принести его? В тот день Лючжу аккуратно сложила его — никто не осмеливался прикоснуться. Тогда, в тот год, по всему огромному дворцу не нашлось ни одного человека, достойного этого одеяния. Пока Хань Сицзай не предложил: «Позвольте позвать шестого принца обратно». Ведь он всё же из императорского рода — как он может просто стать отшельником? Ли Цунцзя вернулся из уединения. Когда чиновники увидели его, впервые за долгое время они ощутили ту самую грацию, ту возвышенность, которую так долго искали. «Пейзажи гор и рек» — были преподнесены любимому шестому принцу. И действительно — он достоин их. — Нет, не нужно, — он развёл рукава навстречу ветру, улыбнулся. — Теперь, пожалуй, даже я сам не достоин этого. Как сон, как мираж. Вновь ощущается аромат сандала, проникающий в сердце, заставляющий душу дрожать. Тем зимним днём в Цзяннани Чжао Куанъинь лично возглавил армию в пятьсот тысяч и осадил столицу государства Тан — Цзиньлин. Не мир вышел из равновесия — вышло из равновесия сердце. Но никто не ожидал, что с павильона Юйсяо в Цзиньлине раздастся чистая, звонкая музыка, разнесётся по ветру, охватит сотни ли, не умолкая. «Свеча гаснет, пыль кружится — сон возвращается,   ищу старые следы — но люди уже не те,   Небо велело желанию, но тело шло врозь.   На террасе у пруда, где ждал луну, — лишь вода утекает.   Под цветущими деревьями, башни и павильоны — напрасно в косых лучах заката,   Поднимаюсь, не жалея, что одежда мокнет от росы». Армия Сун, стоявшая за городом, слышала, как из-за стен доносится музыка и пение. Солдаты насмехались, смеялись. Но Чжао Куанъинь чувствовал — что-то не даёт ему покоя. Как раз, когда он собирался выяснить, что происходит в городе, прибежал гонец:   — Ваше величество! Наши войска у городских ворот слышали: гарнизон Цзиньлина получил указ от правителя. Если в ходе штурма за два часа положение не изменится — сопротивление прекращается. Чжао Куанъинь вдруг почувствовал горечь. Он шёл с гневом, с армией, нацелившись на Цзиньлин. Но когда до старой родины оставался один шаг, когда битва была уже у ворот, в его сердце вдруг возникла мрачная тоска. Всё, что принадлежало Ли Юю, было теперь в его руках. И вдруг он задумался: «а действительно ли я причинил ему боль?»  То был такой тихий, такой нежный образ — а он заставил его смотреть на бури и войны. Зачем он так упорно преследовал его? И вот, когда цель почти достигнута, Чжао Куанъинь вдруг почувствовал пустоту. Дело зашло слишком далеко. У него не осталось другого пути — он приказал передать слова требования о сдаче. Он и сам знал: с таким упрямым нравом, как у Ли Юя, сдаться — значит возненавидеть его ещё сильнее. Но теперь тот, видимо, из сострадания к людям не хотел напрасных жертв и собирался покинуть город.   На его месте, если бы их судьбы поменялись, Чжао Куанъинь был уверен: он не проявил бы столь великодушного снисхождения, не сумел бы так ясно мыслить, не отказался бы от бессмысленной храбрости и не смирился бы с позором, который останется после.   Как же больно должно быть внутри, чтобы принять такое решение и проглотить эту горечь молча. После долгих метаний и страданий в Цзиньлине повсюду воцарилась тишина. Люди говорили, что, хоть династия Ли и не была образцом мудрого правления, к своему народу она относилась с добротой и заботой. Вот почему в момент падения государства в столице не слышно было плача.   Даже в самом низменном переулке Цуйлю стояла тишина. Какая-то женщина, как обычно, вышла с тазом стирать бельё и, проходя мимо мокрого угла стены, увидела, как тётя Фань сидит под засохшей сливой и вздыхает.   — Тётушка Фань, о чём грустишь? По-моему, сейчас, когда А-Шуй ушёл, это даже к лучшему. У мальчишки крепкая судьба — а иначе, если бы сунская армия действительно разъярилась и начала резню, разве он смог бы остаться в живых? Тётя Фань несколько дней подряд тосковала из-за исчезновения А-Шуя. Соседи несколько раз пытались её утешить, но понимали: в дни национального бедствия потерять сына — это слишком тяжело. Постепенно они перестали говорить. Каждый чувствовал, что, когда приходит смерть, уже всё равно. Всю жизнь они провели в этой жалкой улочке, ни единого шанса выбраться. В такие минуты, будь то жизнь или смерть, человек скорее начинает презирать себя. Но даже бедность не должна лишать человека достоинства. Каждый продолжал делать то, что делал обычно. Пьяница всё так же шатался с бутылкой в руке:   — Тётушка Фань, тебе бы в храм сходить, помолиться Будде. У А-Шуя счастливая судьба — Будда обязательно его защитит! — Я просто боюсь его упрямого нрава. Вдруг он опять где-то насолил кому-нибудь из знати? Всегда лезет вперёд — где уж тут легко-то… Тётя Фань не сдержалась и заплакала. Соседка услышала плач, открыла окно, чтобы утешить, и вдруг в изумлении закричала:   — Тётушка Фань, смотрите! Да это же чудо! Как эта слива вдруг дала бутоны?! Тётя Фань раньше часто приходила сюда, прислонялась к дереву и разговаривала с Хунсю — ведь той внизу, должно быть одиноко. Но с тех пор как А-Шуй исчез, она так горевала, что не замечала, что происходит с ветвями. В конце концов, эта слива давно засохла — откуда взяться бутонам? Она встала, подняла голову и увидела: действительно, на дереве появились бутоны — несколько алых, как нефрит, почек. На фоне серой убогой улочки они выделялись особенно ярко.   — Ах, это же… — вскрикнула тётя Фань. Все, кто был рядом, тут же выбежали посмотреть. У дома Хун-эр, на засохшем дереве, которое много лет не давало признаков жизни, в дни гибели страны вдруг появились бутоны.   «Алые, как кровь. Окровавленные глаза, с высоты самой низкой улочки взирающие на весь Цзиньлин — на судьбу, мир, прошлое, любовь и ненависть, на переплетение горя и радости двух людей, на два города на краю света, на их подъём и падение». Песочные часы медленно исчерпывали последнюю надежду. «Как бы мне хотелось, чтобы ты бросил всё. Я знаю, насколько это трудно. Но знаешь ли ты, сколько я тебя ждал? На платформе Фэнхуан, в павильоне Шэндин, на фестивале фонарей в День Ци Си — ты был таким светлым, безмятежным, будто бессмертный, готовый в любой момент улететь. Если не хотел приходить — просто не приходил. Как я могу это вынести?» «Именно ты впервые заставил меня почувствовать себя глупцом. Я всегда думал, что могу всё получить. А самого желанного — так и не могу достичь». «Знаешь ли ты, что никто никогда не осмеливался считать Чжао Куанъиня глупцом?   Только ты…   Один твой взгляд — и целый город теряет голову. Даже пьянящий аромат сандала не сравнится с этим». Его меч прочертил линию на карте. «Я не хотел этого». «Он не сдавался». Снова наступила ночь. В храме Аньдун снова прозвучал вечерний колокол. Он всё ещё не сдавался. Стоило ли это того? На городской стене ещё слышался стук железных барабанов, на мечах всё ещё не высохла кровь. На скалах Цайшицзи повсюду лежали тела, среди развалин виднелись следы жестоких сражений, в воздухе всё ещё витал тлен. Там, среди руин, стоял человек в простых одеждах.  Мужчина медленно шёл вперёд. Всё, что попадалось ему на глаза, было ужасающим.   Разбитое знамя империи Тан было прямо воткнуто в грудь воину, который давно уже не подавал признаков жизни. Тот шёл, оцепенело бредя вперёд, и, увидев эту сцену, вдруг опустился на колени рядом с телом, положив руку на древко знамени.   Это был молодой человек, примерно его возраста.   Такой же, как и он, — южанин из Цзяннани.   Говорят, Цзяннань прекрасна, столько раз он видел родину во сне.   А он сам уничтожил свою родину.   Из-за своей ненависти, из-за своей мести он пошёл помогать тому человеку с выразительными бровями захватить эти земли — и в итоге погубил свой родной край.   Стоило ли это того? В храме Гуанлян Чжао Гуанъи собрал иноземных монахов, которые давно тайно скрывались здесь. Все они были странствующими монахами, приглашёнными сюда ещё Ли Юем, когда тот повсеместно строил буддийские храмы и открыто призывал к себе духовных странников. Цзинь-ван, рискуя собственной жизнью, отправился сюда не просто так — Империя Сун, разумеется, не могла позволить ему действовать в одиночку, и постепенно десятки таких «монахов» вошли прямо в императорский дворец в Цзиньлине под видом законных послушников.   Он ждал этого дня слишком долго. Старший брат сказал ему: если дело дойдёт до крайности, эти люди хотя бы на время обеспечат ему защиту. А если в конечном итоге враг всё же осадит город, они будут подчиняться ему и, действуя изнутри, помогут прорвать оборону.   Теперь, когда Ли Юй отпустил всех слуг и приближённых, эти люди стали самым верным оружием для убийства самого Правителя. Останется только дождаться падения города — и тогда они смогут неожиданно атаковать дворец Вэйян. Старший брат не хотел, чтобы он умирал, поэтому он должен был ждать. Ждать, пока не наступит полный крах, пока та светлая, безмятежная фигура не будет убита в беспорядке множеством мечей — и тогда уже никто не сможет возложить вину на него. Чжао Гуанъи снял монашеские одежды. Волосы у него уже отросли.   Он медленно вышел из храма Гуанлян. С этим южным краем у него были глубокие связи. Даже сейчас, когда всё зашло так далеко, в его сердце поднималось волнение. Тот мальчик.   И Юньцзе.   Сейчас он не мог их видеть. Он не смог удержать того наивного мальчишку. Оставалась лишь надежда, что с Юньцзе всё будет хорошо. Интриги, хитрости, замыслы… порой он задумывался: чего он, собственно, пытается добиться? Только того, что видит перед собой сейчас? Стоило ли это того? Один город, судьбы нескольких людей — их радость и горе… действительно ли всё это оправдалось? Чжао Гуанъи бесшумно шёл сквозь ночную тьму. Он поднял голову — звёздное небо сверкало, но по краю горизонта не уходила багровая заря, алый отсвет, словно врата преисподней, предвещавшие, что демоны уже вышли на землю. Лёгкий серый паланкин тихо остановился в роще у ближайших ворот Цзиньлина. Внутри сидели Нюйин и Лючжу. Она молчала всю дорогу, но теперь наконец заговорила:   — Лючжу.   Та не ответила, только покачала головой.   — Лючжу, ты меня обманываешь, да?   — Вторая госпожа уже покинула дворец, теперь ворота заперты. У Лючжу больше нет способа туда вернуться, — нарочито холодно произнесла она, хотя сердце разрывалось от боли. Нюйин вдруг вскочила, собираясь откинуть занавес и выйти:   — Вернёмся во дворец!   За занавесом стоял Пяопэн:   — Вторая госпожа, нельзя!   Нюйин почти задохнулась от ярости:   — Вы… вы же прекрасно знаете, что он собирается сделать… Вы прекрасно знаете, что этой ночью он остаётся один во дворце, принимая на себя всю кровь и слёзы города! А вы… как вы можете забыть о милости Правителя, которую он вам даровал!   Говоря, она разрыдалась. Увидев непоколебимое выражение лица Пяопэн, Нюйин обессиленно опустилась обратно в паланкин:   — Как вы можете оставить его одного… Лючжу тоже едва сдерживала слёзы, но изо всех сил старалась не заплакать:   — Вторая госпожа… Вы ведь знаете, что единственное, что тревожит Правителя сейчас, — это то, что вы останетесь во дворце и разделите с ним эту беду. Что бы сказала ему с небес императрица Чжаохуэй… — она прижимала Нюйин к себе, поправляя её растрёпанные длинные волосы. — Вы — родная сестра императрицы Чжаохуэй. Вы должны помнить её гордость. Вы не имеете права… предать его последнюю волю… — голос её дрожал, слова прерывались. Снаружи Пяопэн молча опустил занавес. Нюйин плакала без остановки. Вдруг она резко вытянула руку и, обернувшись, в последний раз посмотрела на дворец. Всё здание было погружено во тьму, но на башне Юйсяо всё ещё светился жемчужный свет. — Забыла сказать ему… что глазам больно от этого жемчужного света. Надо было приказать убрать эти драгоценные шары… — слова вырывались обрывками, не складывались в предложения. Лючжу взяла платок и бережно вытерла ей лицо.   — Не плачьте, госпожа. Больше нельзя вам так плакать. С этого момента вы одна несёте в себе желания императрицы Чжаохуэй и волю Правителя. Как бы то ни было… вы не имеете права утратить достоинство. Нюйин стиснула зубы, сдерживая слёзы. Пяопэн отвёл лошадь в укромное место.   — Сейчас выехать из города невозможно. За воротами повсюду сунские войска. Остаётся только ждать до второй половины ночи. — Пипа? Мои пипа… — как ребёнок, потерявший всё, она инстинктивно искала опору, на ощупь пытаясь найти инструмент. Лючжу поспешно достала её. Ранее они спрятали пипу, чтобы при тряске в пути ничего не сломалось. Нюйин схватила инструмент с обожжённым корпусом и крепко прижала к себе.   — Сестра… сестра… — слёзы застыли В уголках глаз, не желая падать. Она чувствовала, будто вся вот-вот развалится на части. И вдруг вспомнила его.   А сколько таких мгновений, когда всё рушится, он вынужден был сдерживать внутри себя? Оказывается, она так и не поняла его по-настоящему. — Всё будет хорошо, обязательно будет хорошо, — Лючжу гладила её по волосам, тихо утешая. — Императрица Чжаохуэй обязательно сохранит вас в безопасности. — Она мягко притянула Нюйин к своему плечу: — Закройте глаза, немного отдохните.   Вспомнив тот день, когда Правитель так же давал ей силы обрести мужество в тишине, она теперь накрыла глаза Нюйин тем же платком, как тогда накрывали её. — Государыня, успокойтесь, — вокруг воцарилась тишина. Больше не было слышно ни звука. За городом Чжао Куанъинь вновь облачался в доспехи. Воины вокруг разожгли факелы. Нюйин чувствовала, что всё происходящее сегодня слишком нереально. Будто вчера она была ещё девочкой в изумрудно-зелёном платье, смеялась и смотрела, как он, промокший под ночным дождём, отряхивает с одежды лепестки, усыпанные алой росой. А сегодня он уже не может даже увидеть её. А она сама должна прятаться здесь, ожидая шанса, чтобы бежать и скитаться по свету. В день её свадьбы он говорил с таким холодом, что становилось не по себе:   — Нюйин, если выйдешь замуж за человека, у которого ничего нет, обязательно пожалеешь. О чём он тогда думал? Почему казалось, что он всё понимает… и в то же время — ничего? Дыхание Нюйин постепенно стало ровным. Лючжу тихо спросила:   — Госпожа, вы немного успокоились. О чём вы сейчас вспомнили?   — Вспомнила, как я была совсем маленькой… впервые увидела его. А теперь он больше не носит одеяния цвета небесной воды, больше не зажигает благовония из сандала… и даже… уже не тот Ли Цунцзя… Кто же его сломал?.. Лючжу покачала головой.   Неизвестно, сколько времени прошло. Вдруг стало ясно, что музыка с башни Юйсяо так и не смолкала. И в этот момент Нюйин резко вскочила от сильного удара, разнёсшегося вдалеке. Она слышала, как стража кричит, как повсюду вспыхивают языки пламени.   — Сунская армия начала штурм города… *** 临江仙·金陵烬  烛影摇残君子谶，玉霄琴碎孤城。 山河一炬祭苍冥。秣陵花溅泪，烟雨葬倾城。 故国应怜词客梦，寒砧犹唤归名。 丹心焚尽夜无声。千年江月白，犹照旧时缨。 *** Линьцзянсянь · Пепел Цзиньлина  Дрожащий свет свечи предрёк конец правителю, На башне Юйсяо цинь разбит, город в одиночестве застыл. Горы и реки погребены в огненной жертве небесам — Цветы Молина слезами обрызганы, дождь и туман поглотили величественный град. Утраченная держава скорбит о поэтических снах, Стук зимней наковальни всё зовёт вернуться домой. Пылающее сердце безмолвно сгорает в ночи — Тысячу лет речная луна сияет белизной, Всё так же освещая кисти шлемов прежних времён. Narinamc