Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика. Ша (煞 shà) / Ша-ци (煞气 shàqì) — это ключевое понятие. Это не просто «зло» или «убийство». Это концентрированная зловещая, разрушительная энергия, аура смерти, злобы, проклятия, накопленная за долгое время. Часто переводится как «зловещая аура», «пагубное влияние», «смертоносная эманация». Для краткости и сохранения китайского колорита часто оставляют как «ша» или «ша-ци». *** В полночь звёзды и луна померкли — настал роковой миг, после которого лишь немногие остались в живых. В начале зимы пятьсот тысяч воинов империи Сун осаждали Цзиньлин. Ветер пронёсся по земле, неся с собой леденящую пустоту. Чжао Куанъинь в последний раз собрал всех своих полководцев. — У меня осталась лишь одна тревога, — сказал он. — Скажите, воины, вы знаете, о чём я? Те задумались: южная столица уже почти в руках, и всё же Император сомневался — что могло его тревожить? Чжао Куанъинь взмахнул мечом перед ними: — Я боюсь за горожан. В этой войне запрещено устраивать резню. — Он просил всех поклясться: войдя в город, не убивать безоружных, не презирать человеческую жизнь, не поджигать дворцы и здания, не насиловать и не унижать придворных и служанок. Все, возглавляемые Цао Бинем, немедленно опустились на одно колено и хором воскликнули: — Да здравствует Император! Чжао Куанъинь кивнул, затем резко вонзил меч в землю на три цуня: — Кто нарушит клятву, будет казнён этим мечом по военному закону. — Есть! Военачальники ушли. Чжао Куанъинь задержал Цао Биня. — Есть ещё одна вещь, которую прошу тебя твёрдо помнить, — сказал он, глядя на развевающиеся знамёна и на барабаны, гремящие повсюду. — Как бы ни закончилась эта битва, ни в коем случае не причинить вреда Правителю. Цао Бинь понял: Император хотел взять Ли Юя живым. Он поклонился и ушёл. Чжао Куанъинь вскочил на коня. Перед ним — плотно закрытые ворота Цзиньлина. Он глубоко вдохнул — и произнёс слово, определившее ход истории: — Штурм! «Ли Цунцзя…» «Знаешь ли ты, сколько я тебя ждал? Так долго, что сам забыл, зачем держусь за эту навязчивую мечту». Чёрные тучи давили на город, будто он вот-вот рухнет. В ту ночь столица оказалась окутана кровью, вдали вспыхнули огни войны, пало целое государство — багровое пламя пожрало небо. Все жители Цзиньлина плотно закрыли двери. Они не плакали, не стонали о падении родины. Просто говорили: — Даже если Правитель и слаб, но он — человек высокой духовности, талантливый и прекрасный. Плач бесполезен. Умрём — так умрём с достоинством государства Тан! — Правитель, не забудьте, — шептал кто-то у окна, — держитесь прямо, даже если перед вами клинки. Факелы пылали так ярко, что глазам было больно смотреть. Весенний дождь среди миндальных цветов, тихое дыхание дракона — и вот уже мягкий, ароматный, нежный Цзиньлин оказался лишён своей святости. Судьба разбилась. «На вершине небес струна сердца уже оборвана». Когда восточные ворота пали, Цао Бинь первым повёл войска в город. Чжао Куанъинь остался за северными воротами, руководя общими действиями. Все дома в городе были заперты. С высоты императорского дворца доносилась музыка с башни Юйсяо — не грустная, а изысканно-нежная, словно никакой войны не было. Маленькие отряды сунской армии двигались в строгом порядке, не трогая мирных жителей. Когда они направились к императорскому дворцу, к Цао Биню внезапно явился человек в одеждах южан. Он потребовал аудиенции, заявив, что пришёл по поручению Цзинь-вана. Поскольку дела принца были государственной тайной, сунские солдаты немедленно доставили его на встречу. На краю рукава его длинного одеяния, освещённого факелами войск, едва проступал узор — половина лотоса. — Простите, достопочтенный генерал, — сказал он. — Цзинь-ван велел мне покинуть дворец и немедленно доложить вам, как только город падёт. Цао Бинь поспешно спешился: — Где сейчас находится Цзинь-ван? — Его светлость всё ещё во дворце. Как только начнётся штурм, он поможет Императору изнутри, чтобы заставить Правителя сдаться. Вчера он случайно узнал кое-что важное и просит вас немедленно отправиться в пригород к северу от города. — Что за дело? Сейчас главное — окружить императорский дворец. — Вчера ночью правитель Южной Тан тайно отправил свою супругу из дворца. Сейчас она скрывается в безлюдных землях за городом, ожидая возможности бежать. Его светлость сказал: если Император захватит супругу, разве Правитель не будет вынужден сдаться? Цао Бинь задумался. Слова казались правдоподобными. Армия Сун имела абсолютное превосходство, и в ближайшее время не должно было возникнуть серьёзных проблем. А если отправиться к северным воротам, можно было одновременно атаковать и с этого направления. Ворота пали. Воины почтительно приглашают Императора войти в город. Чжао Куанъинь немедленно разворачивает коня и устремляется на север. Никто не может разгадать предсказание. Кто напишет светлое будущее для сотен поколений, если финал сложится из крови? В момент, когда ворота Цзиньлина были взломаны, Ли Юй как раз стоял у перил башни Юйсяо. Он чётко слышал, но плохо видел. Пламя разгоралось всё сильнее. Даже если сунская армия и старалась не причинять излишнего вреда, жертвы при штурме были неизбежны. Раскалённый воздух рвался ввысь, к самим небесам. Стоявшие позади него придворные дамы дрожали от страха: — Боюсь… Пойдёмте, уйдём отсюда. Он же, ловко вскинув руку, пил прямо из нефритового кувшина. На ночном ветру развевались его белые одежды. — Действительно… Чжао Куанъинь есть Чжао Куанъинь. Слыша такой шум, можно понять — восточные ворота уже пали. — Он слегка улыбнулся. — Передайте мой указ: всей обороне Цзиньлина отступить во дворец. Оставить все четыре городские ворота, впустить сунскую армию в город. Его улыбка была жестокой до предела. Но уже в следующее мгновение он будто и не замечал происходящего, спокойно продолжая пить вино. Внизу, у подножия башни, чиновники и военачальники в ужасе кричали, что так нельзя. Он не проронил ни слова. И вдруг резко взмахнул рукой — кувшин полетел вниз, с грохотом разбившись о землю в прах. Будто упал прямо на сердца всех присутствующих. Внизу мгновенно воцарилась тишина. Тот, кто стоял на самой высокой точке, одним движением руки вызвал звук, подобный девяти небесам, — и он, рассеявшись в ветре, разнёсся по бескрайним дорогам. Согласно указу Правителя, когда Цао Бинь добрался до северных ворот, все четверо городских ворот Цзиньлина открылись сами — без боя. Он сам открыл ему ворота города. Одинокая белая фигура на башне Юйсяо, легкая улыбка на устах. В темноте нефрит и золото сами по себе становятся звёздами и луной. Фигура в боевых доспехах перед воротами города придержала коня, вскинув брови. За его спиной небеса сдвигаются, облака катятся, как волны. Ни один не может разглядеть другого сквозь ночную мглу, но их взгляды встречаются, как прежде. Две точки образуют небесную сеть, поймавшую в пыльном мире несколько мимолётных снов. Кто поднимется на эту высокую башню? Во сне — луна над башней. Чьи черты лица по-прежнему прекрасны? С неукротимым духом, словно безмолвный асура, он перебирает струны, держа вино с улыбкой — это и есть наследие великой эпохи, роскошь, за которой цветы распускаются повсюду. *** Примечание переводчика. 修罗 xiūluó (санскр. Asura) будд. асуры — демоны-титаны, враждебные божествам. *** Чжао Куанъинь вновь въезжает в Цзиньлин, хлестнув коня кнутом. Мир видит, как он шагает к величию, к объединению под небом. Но никто не знает, что каждый его шаг — по сердцу и крови того, кого он когда-то любил. Копыта его коня, в грязи, ломают цветы и ивы. Погибло не только государство. Цао Бинь с большим отрядом стражей срочно доставил к императорскому знамени серый паланкин. — Ваше Величество! — воскликнул он. Чжао Куанъинь удивился: — Что случилось, генерал? Кто в этом паланкине? Пяопэн вдруг вышел из-за занавеса и громко обругал его, обвинив в неблагодарности, в том, что он забыл милость Правителя, спасшего ему жизнь. Увидев его, этот человек с выразительными бровями на мгновение опешил — только сейчас он вспомнил, что это личный слуга Ли Цунцзя: — Ты… как ты здесь оказался? — Ваше Величество, в паланкине — госпожа Южной Тан. Она бежала из дворца, и я получил тайное сообщение, потому и прибыл сюда, — доложил Цао Бинь. Он сделал шаг вперёд, склонился к коню и тихо добавил: — Это по приказу Цзинь-вана я смог перехватить супругу Правителя. — Гуанъи? А он сам как? — Ваше Величество, можете быть спокойны. У Цзинь-вана есть свои планы. Он всё ещё во дворце Цзиньлина, ожидая вашего прибытия. Он велел передать: используйте супругу, чтобы заставить правителя Южной Тан сдаться. Чжао Куанъинь не изменился в лице, ничем не выразил радости. Он лишь бегло оглядел паланкин, после чего резко развернулся и приказал всей армии двигаться прямиком к императорскому дворцу. Сам же повёл небольшой отряд, чтобы оставить Нюйин у городских ворот. Цао Бинь был поражён, но Чжао Куанъинь приказал ему следовать за войском. Тусклые факелы отбрасывали тени, наполняя сердца отчаянием. Когда звук копыт стал удаляться, Лючжу откинула занавес и вышла. Чжао Куанъинь сидел на коне. Она спокойно посмотрела ему в глаза: — Теперь вы, господин Чжао, совсем не тот, что раньше. Но ваши методы остались прежними. Мгновенно вокруг раздался лязг оружия. Чжао Куанъинь слегка поднял руку, приказывая остановиться: — Лючжу, ты по-прежнему такая же, как и тогда. Нрав Эхуан ты усвоила до мелочей. Пяопэн закричал, останавливая его: — Как вы смеете произносить имя императрицы Чжаохуэй так легко! Угроза мгновенно повисла в воздухе. Стражники уже сжали оружие, готовые к бою. Но Чжао Куанъинь вдруг громко рассмеялся и хлопнул в ладоши: — Всё как раньше. Сегодня я снова вижу старых друзей… — И впрямь счастье всей моей жизни, — сказал он и перевёл взгляд на паланкин. — Я ещё не видел новую супругу. Говорят, она совсем юна. Удивительно, что правитель Южной Тан так спешил с новым браком — для человека с его-то сдержанным нравом это редкость. Я думал, что после смерти императрицы Чжаохуэй он будет скорбеть долгие годы. Чем больше он говорил, тем больше раздражался, и в голосе уже не было прежней сдержанности. — Пф! — Пяопэн яростно сплюнул и ринулся вперёд, но его остановили, приставив клинок к горлу. — Просим супругу выйти из паланкина! — громко приказал Чжао Куанъинь. Долгое время не было ответа. Вдруг из-за занавеса раздался лёгкий, колеблющийся звук — Нюйин сидела внутри и медленно касалась струн пипы «Шаоцао». — Просим супругу выйти, — уже тише, но настойчивее повторил он. Внутри по-прежнему не было ни звука. — Что вы этим хотите сказать, госпожа? Вы бросаете вызов? Хотите показать свою добродетель? Сейчас мне достаточно одного слова — и ваш инструмент будет разбит, а вы погибнете. Зачем вам эта напрасная гордость? Нюйин положила ладонь на струны — звук мгновенно стих. — Если бы на моём месте сейчас была императрица Чжаохуэй, она бы не вышла. Чжао Куанъинь постепенно начал понимать, что творится в её сердце. Вдруг он снова тихо рассмеялся: — Похоже, вы тоже влюблённая душа. Только… вы никогда не будете Чжаохуэй. Выходите. Нюйин стиснула зубы и не шевельнулась. Чжао Куанъинь махнул рукой — стражники немедленно окружили Лючжу. — Вторая госпожа, Лючжу долгие годы служила императрице Чжаохуэй. Сейчас она умрёт из-за вас. Как же примирится с этим душа императрицы на небесах? Спрашиваю в последний раз: выйдете вы или нет? Лючжу резко обернулась и закричала: — Госпожа… не надо… Но Нюйин лишь тихо вздохнула, откинула занавес и медленно вышла. Она выпрямилась, крепко прижав к себе пипу. — Одинокую женщину вы терзаете такими муками — и называете себя просвещённым правителем? Чжао Куанъинь при свете факелов внимательно разглядел её. Да, она и впрямь ещё юна. Но в её взгляде не было той наивности, что полагается барышне её лет. На ней был пурпурно-золотой парчовый плащ. В чертах лица угадывалось сходство с сестрой — но чего-то всё же не хватало. Он долго смотрел на неё, потом тихо вздохнул: — Ты не знаешь, что произошло тогда в поместье Аньдин-гуна. Если бы сейчас здесь была твоя сестра… она бы не стала выходить. — Я тоже не хотела! — вырвалось у Нюйин. Но он не закончил: — Она бы предпочла умереть во дворце, чем пережить позор падения империи. Думаю… именно так бы и поступила. Нюйин оцепенела. — Почему вы все говорите о ней? Почему вы все не перестаёте говорить о ней?! Он — такой же, вы — такой же! Я знаю, какая она была выдающаяся, знаю, что никогда не сравнюсь с ней. Но почему с самого начала никто не дал мне шанса? Почему даже сейчас он всё равно отсылает меня прочь? Почему я никогда не смогу стоять с ним рядом, встретить это вместе с ним?.. А она могла бы… Чжао Куанъинь увидел, как она теряет самообладание, и понял, что задел её за живое. В этом обиженном, сдерживаемом плаче… она всё ещё была просто несчастным ребёнком. — Ты… любишь его? — после долгого молчания спросил он у Нюйин. Вопрос был почти абсурдным, но он всё же задал его. — Восемь лет… Мне было восемь лет, когда я впервые его увидела… — Нюйин вдруг опомнилась, осознав, что всё это бесполезно. Она посмотрела на Лючжу и Пяопэна, сделала шаг назад и крепко прижала к себе пипу. — Ваше Величество, вы ведь были ему другом. Вы должны знать его нрав. Шантажировать его через меня — значит добиться противоположного. Лучше… убейте нас. Устраните угрозу. Успокойте воинов. Она говорила чётко и холодно. «Как же барышня остра на язык», — подумал Чжао Куанъинь, приподнимая бровь. — Ты думаешь, я не осмелюсь? — Почему бы вам и не осмелиться? — Нюйин опустила глаза к пипе. — Только прошу вас об одном: это пипа — последняя вещь императрицы Чжаохуэй. Не разрушайте её. Пожалуйста. Чжао Куанъинь молчал. Нюйин заговорила снова: — Я провела ночь за городом. Видела, как ваша армия входит в Цзиньлин — порядок, дисциплина, никаких зверств против народа. Значит, в вашем сердце ещё есть доброта. Поэтому я прошу вас в последний раз: если вы пощадили целый город, пощадите и эту пипу. Ведь это всего лишь инструмент… С этими словами она аккуратно сняла пурпурно-золотой плащ и разложила его на земле. Затем бережно положила на него пипу «Шаоцао». — Прикажите, Ваше Величество. Чжао Куанъинь поднял руку. Стражники мгновенно выхватили мечи и шагнули вперёд. Нюйин тихо закрыла глаза. Пяопэн закричал, проклиная его, предрекая кару Небес. Всё вокруг закружилось, шум нарастал — и вдруг внезапно стихло. Тот, кто сидел на коне, в доспехах, с аурой власти, вдруг тихо сказал: — Отпустите госпожу. Проводите её из города. Все на мгновение замешкались, но всё же выполнили приказ — Нюйин усадили в паланкин, собираясь вывести за город. Всё происходило так быстро, что реальность будто перевернулась в одно мгновение. Пяопэн, ошеломлённый, лишь инстинктивно взмахнул кнутом и повёл повозку вперёд. Вдруг Нюйин резко приказала остановиться. Чжао Куанъинь, наблюдавший со стороны, нахмурился: — Я не отпущу вас дважды. Уходите. Выйдя за город, поступайте, как велит вам ваша душа. Но Нюйин сама вышла из паланкина. Она стояла неподвижно, глядя прямо на Чжао Куанъиня: — Почему вы нас отпускаете, Ваше Величество? Чжао Куанъинь натянул поводья, развернул коня. Взгляд его устремился к башне Юйсяо, где жемчужный свет всё ещё сиял в ночи. Он не смотрел на них. — Если бы я убил тебя… он ненавидел бы меня всю жизнь. — Голос его дрогнул, в нём прозвучала тоска. — Именно такой у него нрав… Нюйин похолодела. Смысл этих слов она боялась даже осознать. Внезапно, сквозь крики воинов, уже готовых к штурму дворца, она вспомнила слова Ли Юя, сказанные им в тот день в зале Вэйян: «Если город падёт… он…». Она закричала: — Я не уйду! Прошу вас, Ваше Величество, отпустите меня обратно во дворец! — Госпожа! — Лючжу в панике бросилась к ней, пытаясь удержать. Но Нюйин не слушала. Она шагнула вперёд, прямо к Чжао Куанъиню: — Отправьте меня обратно во дворец. Я должна вернуться. Если задержусь — он уже… Чжао Куанъинь почувствовал, как по спине пробежал холод: — Что он сделает? Нюйин не отрываясь смотрела на дворец: — Правитель в зале Вэйян поклялся: если защитники Цзиньлина не устоят, он прикажет отступить, впустить сунскую армию, чтобы избежать напрасных жертв. Но… он сам сожжёт себя в зале Вэйян. Он не позволит сунским войскам ступить в императорский дворец Ли. Ваше Величество, отпустите меня! Южная Тан уже пала, город взят — прошу вас, сохраните последнее милосердие и позвольте мне вернуться… Он не может… — слёзы хлынули у неё из глаз, — он не может переживать всё это в одиночку… Чжао Куанъинь даже не дослушал. Он резко развернул коня и, хлестнув кнутом, помчался к дворцу: — За мной! Быстро! Нюйин, не раздумывая, приказала Пяопэну: — Едем обратно во дворец! — Лючжу, Пяопэн, я знаю, вы хотите меня спасти. Но сейчас я приняла решение. Если в этой жизни мне не суждено быть с ним в светлые дни, то хотя бы провожу его в последний путь. Я должна вернуться — как бы то ни было. У обоих на глазах выступили слёзы: — Мы пойдём с вами, вторая госпожа. Когда они подъехали к дворцу, одни из ворот уже были взломаны. На башне Юйсяо музыка внезапно смолкла, но жемчужный свет всё ещё не погас. Чжао Куанъинь влетел во двор на полном скаку. Цао Бинь подбежал доложить: путь открыт. Пяопэн, не останавливая повозку, въехал прямо во дворец. Сунские воины уже ринулись следом, но Чжао Куанъинь преградил им путь: — Пустите их! Ладони его вспотели. Вспомнив слова Нюйин, он понял: он не может допустить, чтобы сунские войска ступили во дворец Ли. Нрав Ли Юя он знал слишком хорошо. Если воины ворвутся — он… — Вся армия — отступить за ворота дворца! Раз за разом — разве можно так просто повернуть назад, когда армия уже ворвалась в столицу? С самого начала осады Цзиньлина он неоднократно приказывал отступать, заставляя воинов ждать. Мораль армии была высока, но бездействие её изматывало. И вот, когда победа была уже в руках, он вновь запрещает вход во дворец. Воины тут же обнажили мечи, крича, что ворвутся любой ценой. Их голоса сливались в оглушительный рёв. Чжао Куанъинь одиноко выехал впереди всей армии. Он поднял меч к небу и прокричал так, что его голос разнёсся повсюду, разбивая любые сомнения: — Я — Император, веду вас в бой. Сегодня каждый, кто посмеет нарушить мой приказ и ступить в императорский дворец Южной Тан, будет казнён на месте! Род его будет уничтожен до девятого колена — милости не будет! Эхо его слов повисло в воздухе. Войско замерло в мертвой тишине. Ему уже не до размышлений. Некогда. Он боится. Он прошёл тысячи ли, лишь бы увидеть его хотя бы раз. Если сейчас случится беда — тогда, может быть, уже никогда… Чжао Куанъинь впервые в жизни почувствовал настоящий страх. Он забыл, что Чжао Гуанъи всё ещё внутри дворца, ждёт его, чтобы войти вместе. Когда Нюйин вернулась во дворец, она, не обращая внимания ни на что, бросилась к залу Вэйян. Лючжу и Пяопэн бежали следом. Когда Пяопэн проходил по белому каменному мостику, он инстинктивно бросил взгляд на храм Гуанлян поодаль. Там, внутри, мелькали тени — люди суетились, будто происходило что-то странное. Вдруг он вспомнил ту ночь, когда Правитель находился в храме. Он пришёл с важным докладом, не нашёл его в главном зале, а в задних покоях для медитации случайно увидел Младшего наставника. Тот как раз собирал кого-то и что-то им говорил. Ночью, в храме Будды… Что он замышляет? Сейчас, когда весь мир погрузился в беспорядок, повсюду слышались рыдания. Но Пяопэн вдруг стал необычайно спокоен. Он соединил все обрывки в одно: Правитель давно почти слеп, всё это время он живёт в храме, все важные дела проходят через Младшего наставника… А тот тайно сговорился с частью монахов… Лючжу, бежавшая впереди, вдруг остановилась — позади не было слышно шагов. Она обернулась: — Пяопэн! Почему ты стоишь на мосту и смотришь на храм? Быстрее к залу Вэйян! Он опомнился и бросился вслед. — Правитель? Правитель? — Нюйин вбежала в зал Вэйян, лихорадочно отбрасывая тяжёлые занавеси. Нигде не было следа Ли Юя. Сердце сжалось от страха. Лишь за пределами зала она увидела заготовленные поленья. Лючжу и Пяопэн тоже вбежали внутрь, начав обыскивать каждый угол. Песня не окончена, но струны уже порваны. — Ну что ж…в этой безбрежной жизни Небу угодно, чтобы желания расходились с судьбой. Всю жизнь я приносил несчастья стране и народу... Должно быть, после меня останется бесчисленное количество проклятий... — Ли Юй горько улыбнулся. — Но так... я тоже останусь в истории. Он стоял на башне Юйсяо и уже собирался спуститься, как вдруг услышал за стенами дворца громкий голос, отдающий приказы всей армии. Этот голос… Этот голос… Он звучал в его снах тысячи раз, будил его среди ночи, вёл к краю пропасти. «Чжао Куанъинь… Ты…» Он вздрогнул. В белых одеждах, дрожащей рукой коснулся перил высокой башни. Отчётливо слышно, как тот приказал воинам не вступать во дворец. Город уже пал, всё в его власти — и всё же он остановил войско. — Ты всё-таки пришёл. — Пятьсот тысяч воинов. Сам император ведёт армию. Какая честь для меня — ты и впрямь не поскупился на почести! Должен ли я тебе поклониться в благодарность? Он едва сдерживался. Столько дней, столько испытаний — он думал, что больше никогда не увидит его. И вот они снова рядом. Встреча… и не встреча. Впрочем, может, это и к лучшему. — Не разобрать, где любовь, где ненависть. Пусть всё закончится огнём. Разве ты не говорил… что сожжёшь Цзиньлин дотла? Его пустые глаза опустились с башни Юйсяо прямо на ту фигуру внизу. Голос всё ещё звучал, полный угрозы. В воображении вставал его образ — с мечом в руке, с гордым взглядом, разрывающий небеса одним словом. «Я хочу тебя и весь мир». Ли Юй громко рассмеялся, поднялся и медленно, опираясь на перила, начал спускаться с башни. — Ты хочешь костей? Я не оставлю тебе даже костей! В зале Вэйян они так и не могли найти Ли Юя. Нюйин уже не знала, что делать. Вдруг она распахнула дверь — как раз в этот момент мимо, в панике, пробегал юный музыкант. Лючжу окликнула его: — Ты видел, где сейчас Правитель? Тот указал на самую высокую точку — башню Юйсяо: — Он был там… Сейчас, наверное, спускается, чтобы зажечь огонь! Не успели они осознать сказанное, как из-за зала мелькнула тень — и перед ними возник Младший наставник. Увидев их, он замер: — Вы…? На самом деле он пришёл сюда тайно — проверить, что происходит в зале Вэйян. Его план был прост: использовать известие о том, что Нюйин попала в плен к сунской армии, чтобы мучить Ли Юя в последние минуты. Если бы всё прошло по плану, он подал бы сигнал — и монахи из храма Гуанлян, проникшие во дворец под видом послушников, вышли бы из укрытия и напали на зал Вэйян. Но теперь он увидел Нюйин… Разве она не должна быть у старшего брата? Пяопэн холодно оглядел его одежды: — Ты из тех, кого прислали ко двору? Чжао Гуанъи сбросил последние маски, быстро взял себя в руки: — Мой старший брат и впрямь потерял рассудок из-за него! В такой момент ещё проявляет милосердие? Он отпустил вас? Лючжу вскрикнула: — Старший брат? Вы… вы же… вы… Он шагнул к Нюйин. Она отступила. Пяопэн мгновенно схватил обеих и потащил к выходу. Он оттолкнул Лючжу и прошептал: — Беги на башню Юйсяо! Найди Правителя! Уведи госпожу! Лючжу не раздумывая схватила Нюйин и бросилась к башне Юйсяо. Тем временем Ли Юй медленно спускался с башни. Он почти ничего не видел. Сердце разрывалось, кровь бурлила от боли. «Почти конец… Больше не нужно терпеть…» В зале Вэйян остались только Пяопэн и Чжао Гуанъи. Пяопэн зажёг фонарь, держа его в руке, и медленно отступал. — Если я не ошибаюсь… Ты назвал того человека «старшим братом». Значит, ты… Цзинь-ван? — Знать слишком много — опасно, — лицо в свете фонаря постепенно прояснилось. На губах появилась зловещая улыбка. — Зачем ты отправил их искать правителя? Думаешь, Нюйин сможет его остановить? Он обязательно вернётся в зал Вэйян. Мне лишь нужно отдать приказ и мои люди немедленно ворвутся в этот зал и заставят его умереть мучительной смертью! — холодно произнёс Чжао Гуанъи. Пяопэн в ответ горько усмехнулся: — Ваша светлость, Цзинь-ван… всем известно, что Император всегда чувствовал вину перед вами за ранние годы и потому дарил вам безмерную милость. Но сегодня я вижу — вы, похоже, не так уж и важны, как казалось. Чжао Гуанъи резко вздрогнул от этих слов, будто его задели за живое. Он взревел: — Зачем ты говоришь это, когда сам уже на пороге смерти?! Пяопэн медленно отступал к месту, где были сложены дрова. — Вы знаете, почему сегодня Император ворвался в столицу, проломил ворота, но всё же запретил своим воинам входить во дворец? Если бы он действительно вас ценил, первым делом приказал бы армии войти и спасти вас! А он не сделал этого. Ни единого шага ради вас. Чжао Гуанъи вскрикнул от ярости: — Да, Чжао Куанъинь уже сошёл с ума! Этот правитель Южной Тан — и впрямь необыкновенный! Демон, околдовавший его, лишивший разума! Ты знаешь, что сделал Ли Юй? Ты понимаешь, почему он до сих пор жив? Ты знаешь, что даже сейчас Чжао Куанъинь боится причинить ему вред? Боится убить даже супругу?! Я изо всех сил добивался, чтобы он использовал её как козырь! Даже если бы это не сработало — убив её, мы подняли бы боевой дух воинов! А Чжао Куанъинь?.. Он, прошедший тысячи ли, рисковавший жизнью, строивший козни столько лет — наконец дождался падения Южной Тан… А Чжао Куанъинь всё ещё колеблется, связывает себе руки! Чжао Гуанъи был по-настоящему вне себя. Если тот так упрям, то что тогда значил этот деревянный браслет на его руке?! «Тот наивный, безумный мальчик… Ты всю жизнь стоял на коленях — ради чего?! Сегодня твой старший брат бросит тебя в этом глубоком дворце, бросит ради какой-то бледной тени! Из-за одного человека он заставил полмиллиона воинов стоять за воротами, теряя время и силы! Из-за него он бросил весь двор в Бяньцзине, бросил даже Юньцзе…» Пяопэн хладнокровно смотрел на этого человека в истерике. Вдруг он резко поднял фонарь и швырнул его в кучу хвороста. Огонь мгновенно вспыхнул, и зал Вэйян охватило пламя, поднявшееся к небу. Вдали, в храме Гуанлян, старые южные монахи, преданные правителю, ещё в зале поклялись: «Где он — там и мы, до самой смерти». Увидев, как загорелся зал Вэйян, они решили, что правитель уже ушёл. И тогда они сами подожгли храм Гуанлян — пусть всё сгорит дотла, пусть будет полное уничтожение. Лючжу, прикрывая Нюйин, бежала вперёд, как вдруг почувствовала жар за спиной. Она резко обернулась — и увидела, как зал Вэйян охвачен пламенем. Огонь пылал так ярко, что сжигал и глаза, и сердце. — Пяооооопэн...... — Пяопэн! Чей-то крик разорвал небо. *** 破阵子·金陵烬 四十年来家国，三千里地山河。 凤阁龙楼连霄汉，玉树琼枝作烟萝。 几曾识干戈？ 一旦归为臣虏，沈腰潘鬓消磨。 最是仓皇辞庙日，教坊犹奏别离歌。 垂泪对宫娥。 *** Разрушенные крепостные валы·Пепел Цзиньлина Сорок лет длилось царство наше, Три тысячи ли родных земель. Дворцы вздымались к небу башнями, Нефритовые ветви сплелись в узорчатый шатёр. Когда ж мы ведали о войнах? Но стали пленниками вдруг мы, Иссохли виски, согнулся стан. В тот день, когда, спеша, покинул я священный храм, Оркестр во дворце всё играл прощальные напевы. Слёзы катились по щекам, глядя на придворных дев. *** Примечание переводчика. Это стихотворение на самом деле было написано Ли Юем после падения государства, и его содержание идеально соответствует описанной сцене. Фраза «Слёзы катились по щекам, глядя на придворных дев» перекликается с сюжетом, в котором новая императрица Чжоу рискует жизнью, возвращаясь во дворец, а придворный оркестр исполняет прощальные мелодии — боль прощания с храмом среди огня и пепла перекликается с оригинальным историческим стихом.