Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Огонь. Ясное ощущение, что где-то пожар. Ли Юй вдруг почувствовал, будто погрузился в ледяную пучину. Этот крик, разрывающий душу, вонзился ему прямо в сердце. «Что случилось?» Он застыл на длинной каменной лестнице, не в силах пошевелиться. «Что с Пяопэном?»  Тот мальчик, что с детства шёл за ним по пятам. «А этот крик… это же Лючжу! Как они вернулись?..» Лючжу, не раздумывая, бросилась обратно к залу Вэйян. На грудах хвороста уже всё было готово к смерти — облито маслом, и при малейшей искре пламя взметнётся до небес. Она упала на колени, рыдая, бессильно, лишь повторяя имя Пяопэна. Нюйин бежала следом, крепко прижимая к себе пипу. Огонь разгорался всё сильнее. За пределами дворца Чжао Куанъинь как раз успокаивал воинов, как вдруг позади, из-за дворцовых ворот, раздались крики ужаса. Сунская армия вздрогнула. В роскошных залах внезапно вспыхнули два пожара. Солдаты пришли в смятение:   — Правитель Ли знает, что падение государства неизбежно, потому устраивает самосожжение, чтобы искупить вину перед небом и землёй! Никогда ещё Чжао Куанъиню не было так тяжело повернуться. Он собрал всю волю и резко обернулся — за стенами дворца поднялись языки пламени. — Ли Цунцзя! Его конь, казалось, пронёсся сквозь строй, сбивая солдат. Сам Император в одиночку ринулся в огненное море. Вся армия замерла в мёртвой тишине. Даже Цао Бинь впервые растерялся. Он никогда не видел своего Императора в такой панике — будто тот потерял всё. А ведь это был как раз тот момент, когда Чжао Куанъинь наконец должен был достичь своей мечты — взять под контроль Южную Тан. Что пошло не так? Во дворце Цзиньлина повсюду метались люди: одни, падая на колени, сами поджигали себя, чтобы умереть за родину, другие, охваченные ужасом, не находили, куда спрятаться от всё усиливающегося огня. Чжао Куанъинь влетел внутрь, не зная, куда бежать, и, увидев самое яркое пламя, помчался туда, как одержимый. «Ли Цунцзя, Ли Цунцзя, только не так…» Он понял, что никогда ещё так не боялся. Он думал: «Если я объединю под небом всё, создам Тысячелетнюю империю, но больше никогда не увижу его — как он идёт под ночным дождём, как его одежды цвета небесной воды блестят в свете фонарей… — то что тогда со мной станет?» Он много раз задавал себе вопрос: ради чего он это делал — ради честолюбия или чтобы заставить Ли Цунцзя сдаться, сломаться? Но ответ всё время ускользал. Он признавал, что у него огромное честолюбие. Он признавал, что безумно хотел увидеть, когда тот, наконец, опустится на колени. Но вот настал этот день — всё, о чём он мечтал, стало реальностью: и Цзяннань, и Цзянбэй — всё его, весь народ — его подданные. И всё же… «почему, Ли Цунцзя, ты всё ещё стоишь на своём пьедестале? Почему ты никогда не сможешь стать тем, кого я могу контролировать?». «Может, я просто слишком высокого о себе мнения? Но если бы у меня не было честолюбия, Чжао Куанъинь давно бы погиб в бескрайних степях, скитаясь и сражаясь за каждый клочок земли». «Я просто хочу то, что хочу». «Я просто не хочу превратиться в кучу белых костей, о которых никто не вспомнит». Он отчаянно смотрел на огонь позади зала Вэйян. Вспомнились его собственные слова:   «Если ты ещё раз нарушишь клятву — я сожгу Цзиньлин дотла». — Ли Цунцзя, я отменяю это! Я отказываюсь от этих слов! Ты слышишь меня? Я отказываюсь! — Он закричал в небо, и крик его вырвался с такой силой, что задрожали небеса, словно драконы завыли вокруг.   Чжао Куанъинь, не раздумывая, ворвался на коне в зал Вэйян. Внутри было невыносимо жарко, в глаза бил огонь, в нос ударил запах гари. Чжао Куанъинь спешился и стал звать его по имени. Вдруг он увидел, как кто-то лежит, обессиленный, на земле. Его сердце сжалось. Он осторожно произнёс:   — Ли Цунцзя… С потолка рухнула балка. Он едва успел отпрыгнуть, но продолжил идти к тому человеку:   — Ли Цунцзя… Я отказываюсь от своих слов. Я не хочу этого. Цзиньлин мне не нужен. Ничего из этого мне не нужно. Только ты… живи. Ты помнишь? Я просил тебя жить… Тот вдруг резко обернулся, с лицом, искажённым дикой улыбкой:   — Старший брат, ты и впрямь человек с большой душой! Видишь, как твой младший брат вот-вот сгорит в этом огне, а ты всё ещё вспоминаешь прошлые чувства! Чжао Гуанъи, вдохнув чёрный дым, жестоко закашлял и, согнувшись, холодно посмотрел на этого растерявшегося человека. Он никогда ещё так не презирал Чжао Куанъиня. Тот, движимый личными чувствами, мешает делу. В порыве отчаяния выдал всё, что было у него на сердце. Та картина — его узел, а тот человек — его демон. Чжао Куанъинь вдруг опомнился, бросился вперёд и поднял его:   — Гуанъи! Гуанъи, как ты здесь оказался?! Чжао Гуанъи отвёл взгляд:   — Ли Юя нет в зале Вэйян. Чжао Куанъинь помог ему сесть на коня, вновь хлестнул кнутом и вырвался вместе с ним из зала Вэйян, который уже рушился. Огонь был слишком силён — никто больше не мог войти. Снаружи Цао Бинь с небольшим отрядом сунских воинов ждал, чтобы прикрыть Императора. Увидев, что Цзинь-ван ранен, он тут же бросился вперёд. Пепел и пыль сгоревших строений кружились в воздухе, паникующие слуги метались повсюду. Чжао Куанъинь схватил одного из них:   — Где Правитель? Маленький слуга дрожащим от слёз голосом ответил:   — Правитель ещё недавно был на башне Юйсяо… Но теперь, когда загорелся зал Вэйян, боюсь, он… Чжао Куанъинь отпустил его:   — Цао Бинь! Выведи Цзинь-вана из дворца и срочно вызови лекаря! У Цзинь-вана старая рана — нельзя допустить осложнений! — С этими словами он спрыгнул с коня и передал поводья Цао Биню: — Быстро уходите! — Ваше Величество, вы не можете оставаться здесь ни минуты! По пути я видел — за каменным мостом, в храме тоже вспыхнул огонь. Если так пойдёт дальше, весь дворец сгорит дотла! Храм Гуанлян остался без помощи — теперь там, наверняка, все задыхаются от дыма. Спасти удалось немногих. Чжао Гуанъи стиснул зубы от ярости. Пяопэн, должно быть, что-то заподозрил. Услышав, что старые монахи решили сжечь себя вместе с дворцом Ли, он сам поджёг зал Вэйян — так храм Гуанлян оказался в ловушке. Теперь и им самим спастись нелегко, не говоря уже о том, чтобы напасть на правителя. — Прикажите части войск войти во дворец и потушить пожар! Нельзя допустить бесконтрольного распространения огня! Чжао Гуанъи постепенно пришёл в себя и вдруг сказал:   — Зал Вэйян, возможно, и горит… но Ли Юя там нет. Эти слова внушили Императору, стоявшему у власти, редкую искорку надежды. Чжао Гуанъи снова закашлял:   — Старший брат, ты ведь помнишь — у меня старая рана… Ха-ха… Я думал, ты давно забыл. Чжао Куанъинь не мог больше медлить. Он развернулся и бросился к башне Юйсяо:   — Гуанъи! Уходи из дворца и лечись! На башне Юйсяо белая фигура, ещё не успев спуститься по длинной лестнице, вдруг была остановлена чьей-то рукой. Голос был женский, знакомый, но неуловимый:   — Правитель, сейчас нельзя идти в зал Вэйян. Младший наставник… он посланник с севера… Ли Юй вздрогнул всем телом. Он и раньше сомневался, но услышать правду было всё равно больно. Видимо, он слишком верил в доброту людей:   — Ты… кто ты? Та долго молчала:   — Правитель, вы, конечно, не помните Цзинчань. Сегодня она тоже была в белом, с просто зачёсанными волосами. Губы её были крепко сжаты — так, что почти пошла кровь. Сколько времени она принимала это решение? Только увидев, как зал Вэйян внезапно охватило пламя, она поняла: «Цзинь-ван выбрал не того человека». Она не смогла быть жестокой. Да и так уже причинила ему столько боли. Ли Юй наконец вспомнил — это была служанка Нюйин:   — Ты вошла в дворец не так давно. Почему же ты не ушла? А Нюйин… Он вдруг вспомнил голос Лючжу. Значит, Нюйин тоже здесь.   — Почему зал Вэйян загорелся первым? — Впервые в его голосе прозвучала тревога. Цзинчань в этот миг почувствовала облегчение. Сколько людей мечтало увидеть, как он потеряет своё безмятежное спокойствие! А теперь, в этот роковой, охваченный огнём и смятением вечер, она одна видит его таким — разбитым, живым. Его глаза, светлые, почти янтарные, были пустыми — до жути. — Почему загорелся зал Вэйян? Говори, — настаивал он, пытаясь идти обратно. — Я клялся, что останусь с этим дворцом. Твои уговоры бесполезны. Я слеп. Моя страна пала. Зачем мне оставаться в этом мире? Он говорил спокойно, будто не испытывал боли. Цзинчань чувствовала, что виновата перед ним до конца жизни. Она была между двух огней. Он должен был быть прекрасным видением, но если, как говорит Цзинь-ван, ему суждено проклятие Небес — пусть оно приходит после страданий, пусть это будет конец. Больше не надо его мучить. Цзинчань мучилась уже давно. С того самого момента, как она передала информацию о побеге Нюйин, её душа не находила покоя. Для неё Цзяннань изначально должна была быть лишь кратким сном. Но этот сон становился всё глубже — и просыпаться не хотелось. Однажды, когда Лючжу скучала, они болтали о прошлом. Та сказала: Правитель когда-то обожал одеяния цвета небесной воды, его образ был так прекрасен, что потрясал весь мир. Сколько раз Цзинчань мечтала увидеть это сама… Но сегодня она вынуждена была задушить этот сон. Она не могла смириться, хотя уже не было пути назад. Он упрямо оттолкнул её руку. — Правитель, вы не можете умереть, — не выдержала Цзинчань, и слова вырвались у неё в порыве отчаяния. Ли Юй слегка опешил:   — Почему… я не могу умереть? — Пока у кого-то ещё есть надежда на вас — вы не имеете права умирать. Её слова не несли в себе тяжёлой скорби, не были пронизаны глубокой болью — они были просты. Но именно эта простота вдруг вызвала в Ли Юе безграничную тоску.   — Почему я не могу умереть… Всё кончено. Уже не осталось надежды. Цзинчань поняла, что удержать его невозможно. В последний раз она отпустила его руку. Неужели чем совершеннее нечто, тем короче его существование? Он — единственный, несравненный. Значит, и цена должна быть выше. Ли Юй двигался с трудом. Спустившись по двум каменным ступеням, он вдруг почувствовал — кто-то приближается снизу. Но на этот раз ощущение было странным. Цзинчань вдруг вскрикнула. Человек у подножия лестницы выхватил меч, пригрозив ей острием. Ли Юй почувствовал, как служанка резко отпрянула и, почти в панике, бросилась прочь. Он продолжил спускаться, приближаясь к тому, кто стоял внизу. Чжао Куанъинь смотрел на него — на его белые одежды, на его худое, бледное до боли лицо — и не смел произнести ни слова. Казалось, даже один звук может сломить его. Но его осанка оставалась такой же изящной, как и прежде. Ни капли жалости к себе, ни тени отчаяния. Длинные волосы ниспадали на лицо, и он не мог разглядеть его глаза. Чжао Куанъинь, бежавший сюда не разбирая дороги, мысленно проигрывал множество сцен их встречи. Но никогда не представлял, что она будет такой. Всё его напряжение, весь ужас, что терзал его сердце, вдруг исчезли. И на их месте возникла пустота — он не знал, что сказать. «Главное — ты жив. Ты жив». Он смотрел, как тот медленно спускается по ступеням. Эта белая фигура, казалось, видела его. Но почему же она молчит? Почему её лицо так спокойно? Шаг за шагом. Ли Юй дошёл до конца мраморной лестницы и оказался прямо перед ним. Безмятежный, как всегда, без тени радости или скорби. На мгновение его шаг замедлился. Он ощутил что-то… Но свет этой ночи был слишком ярким, голова кружилась, глаза резало — он едва держался на ногах. Всего на секунду. Ли Юй почувствовал чьё-то присутствие, но не услышал слов. Он подумал, что это, наверное, перепуганный слуга, и уже собрался пройти мимо. Но вдруг услышал голос. Чжао Куанъинь смотрел, как он спокойно проходит мимо. Тот сделал несколько шагов, медленно обернулся. Безмятежным, привычным тоном, в котором не было ни тени волнения, он спросил:   — Какова сила пожара в зале Вэйян? Чжао Куанъинь едва поверил своим ушам. Он смотрел на него долгое время. Вокруг — чёрный дым, повсюду беспорядок. А перед ним — единственная ясность. Под белым, как цветы груши, плащом — эта фигура, будто вот-вот рассыплется в воздухе, исчезнет навсегда. «Что с тобой…» Самые простые слова застряли в горле, не находя выхода. Молчание. Он смотрел, как Ли Юй уходит, и вдруг услышал свой собственный голос.   Чжао Куанъинь медленно ответил:   — Огонь разгорается. Уже не остановить. Восемь слов — и тень перед ним резко остановилась. Обжигающий жар ударил в лицо. Ли Юй понял: если зал Вэйян загорелся первым — значит, здесь что-то не так. Он догадался, что Нюйин, возможно, уже вернулась во дворец. Он помнил свою клятву — сжечь себя, когда падёт страна. Он знал: должен идти навстречу своей судьбе. Но, услышав эти восемь слов, он вдруг забыл, как дышать. Сколько же времени прошло… Этот голос. Оказывается, столько времени… столько, что он уже и не знал, что можно сказать. Сумерки сомкнулись. Пустые залы, высокие башни. Кто-то у окна улыбнулся — с такой уверенностью, что Чжао Куанъиню вдруг стало страшно: не унесёт ли его ветер, не растворится ли он, как дым южных дождей? Теперь он сбросил свой нежный цвет небесной воды, остался лишь в белом, как цветы груши. Только изысканная грация, вросшая в кости и кровь, осталась прежней. Как же хочется, как же хочется снова увидеть тебя — промокшего под ночным дождём, с лёгкой улыбкой, оборачивающегося, будто смеющегося над всеми птицами в небе, над осенними цветами османтуса, над цветущими лотосами вдоль десяти ли реки. Ли Юй стоял, отвернувшись. Долго. Так долго, что Чжао Куанъинь начал сомневаться — не призрак ли это, не плод ли его воображения? В последний миг, когда почти погасла последняя надежда, он медленно обернулся, но не поднял глаз. Веки опустились, лишь пол-лица освещала дрожащая игра огня — и оно казалось ещё тоньше, ещё прекраснее. — Ты пришёл, — наконец произнёс он.   Сказал — и снова повернулся, чтобы уйти в том же направлении, куда шёл. Будто эти слова не имели значения. Будто всё, что происходило сегодня, он легко превратил в ничто. «Будто ты, Чжао Куанъинь, и впрямь ничего не значишь». Чжао Куанъинь вдруг бросился вперёд и резко схватил его за руку. Тот едва устоял на ногах, тело его ослабло — он замер, охваченный головокружением. Человек с выразительными бровями мгновенно понял: дело серьёзно. Он опустился, поддержал его за спину, помог выпрямиться:   — Что с тобой? Тот закрыл рот рукавом, покачал головой. Грудь его тяжело вздымалась. Наконец, он чуть выпрямился:   — Отпусти меня. Голос его был холодным, без тени сомнения. Чжао Куанъинь разжал пальцы. Ли Юй снова повернулся — и пошёл обратно к залу Вэйян. Но огонь уже разгорелся неудержимо, перекинулся на Чэнсиньтан — хранилище книг дворца. Древние свитки, хрупкие от времени, вспыхнули мгновенно. Потушить было невозможно. Ли Юй сделал ещё несколько шагов, миновал неглубокий пруд с лотосами — и уже почти вступил в море огня. — Вернись, — вздохнул Чжао Куанъинь. — Ты всё такой же… Не ходи туда. — Давно уже всё изменилось. Теперь вы — подлинный Дракон, истинный Сын Неба. Простите, но сегодня я не могу вас приветствовать поклоном, — сказал он. Шёл медленно, но без малейшего колебания. — Ли Цунцзя. Он тихо рассмеялся:   — Ли Цунцзя… ты убил его одной стрелой. Чжао Куанъинь понял — речь о той самой стреле у реки. Гнев вспыхнул в нём, как пламя. Он бросился вперёд, схватил Ли Юя, резко развернул к себе, крепко сжал за плечи. Под пальцами — кости. Такой худой… Он невольно ослабил хватку.   — Ты знаешь, сколько я тебя ждал?! Ты обещал! Ты клялся — больше никогда не нарушишь клятву! Ли Юй не оправдывался. Не отвечал.   — Отпусти, — прошептал он. Кашель рвался из груди, он уже не выносил дыма, голос стал тусклым, как умерший огонь. — Хватит. Всё прошло. Сегодня правитель Южной Тан погибает здесь. Весь мир слышал мою клятву в зале. Я должен умереть. Чжао Куанъинь… отпусти меня. Он говорил так, будто уже нет спасения. Ни для страны, ни для души. — Нет… Нет! Я сказал — ты должен жить. Слышишь? Ты должен жить! — Чжао Куанъинь чувствовал, что каждый раз, видя его, сходит с ума. Каждое слово Ли Юя будто говорило ему: «всё, что ты делал, — напрасно». Он не мог допустить это ощущение безысходности, это чувство судьбы, что всё предопределено. Такого он никогда не позволял себе. Руки его снова сжались. Он — победитель. Он завоевал мир. Но сейчас, среди огня и пепла, в пустом городе, он прижался лицом к плечу Ли Юя — и почувствовал, как кости впиваются ему в лоб. «Я чуть не поверил, что все эти тысячи ли, вся эта война — были напрасны. Что больше никогда не увижу Ли Цунцзя». Ли Юй стоял, будто призрак. Ни тени эмоций. В первую секунду, услышав его голос, в его сердце мелькнула мысль — эгоистичная, поглотившая всё:   «Я больше не вижу его. Я не вижу его гордой осанки, его взгляда, что вспыхивал, как молния». Голос Чжао Куанъиня был приглушён его плечом, дыхание касалось шеи — полное горечи:   — Я отказываюсь. Хорошо? Я отказываюсь от всего. Ли Юй улыбнулся:   — Отпусти меня. Огонь приближался. Тот упрямо шёл вперёд. Этот — держал его изо всех сил.   — Я отказываюсь! Я не хочу этого мира! — Что мне до твоего мира? Что бы вы ни решили сегодня, факт уже свершился. Я — правитель, чья страна пала. Я потерял всё. Даже самого себя. Даже если я виноват перед тобой — я уже заплатил. Мы в расчёте. Возможно, такова воля Небес… Ты… просто отпусти меня. — Я никогда не верил в судьбу! Ты знаешь, что я никогда не верил в судьбу! — закричал он, в отчаянии. Видя, как огонь приближается, Чжао Куанъинь резко обхватил его за талию, рванулся вверх — и за три шага взлетел по мраморным ступеням прямо на башню Юйсяо. — Чжао Куанъинь! — человек в белых одеждах вспыхнул гневом. Как только он ослабил хватку, Ли Юй пошатнулся. Чжао Куанъинь потянулся, чтобы поддержать — и был грубо отброшен.   — Чего ещё ты хочешь?! Я готов умереть — разве этого мало?! — Я сказал: ты должен жить. — Жить? Ты всё ещё такой же смешной, как и тогда! Тогда ты пришёл ко мне с чашей яда и велел ценить жизнь! А теперь ты убил моего брата, погубил мою законную жену, разрушил мою империю — и теперь стоишь передо мной и говоришь: «Живи»? Кто из нас сошёл с ума?! Его пустые глаза — их цвет был уже совсем не таким, как раньше. Бледно-белое одеяние, будто не в силах держаться, постепенно теряло форму, волочилось по земле и рассыпалось, как осколки лунного света. Он отступал шаг за шагом, шатаясь, пытаясь лишь — быть дальше от него. На широком, пышном одеянии — тонкая вышивка белыми нитями, изысканная, будто с небес. Вдруг он налетел на подставку для циня. Раздался звон — струна дрогнула. Ли Юй, не успев опомниться, упал на инструмент. Его сотрясал кашель, не прекращавшийся ни на миг. Чжао Куанъинь медленно приблизился, присел перед ним:   — Ты… что с твоими глазами? Тот по-прежнему прикрывал рот рукавом, но в уголках губ дрогнула лёгкая улыбка. Его светлые, янтарные глаза смотрели пусто:   — Разве не чувствуешь? Я больше не вижу. Человек, который прошёл сквозь кровь, захватил трон, не дрогнув перед убийствами, в этот миг почувствовал, как дрожат его руки. Осторожно, с недоверием, он поднял пальцы и коснулся его опущенных век. — Почему… почему ты просто так перестал видеть? — Это воздаяние за грехи. Чжао Куанъинь покорил весь мир ради одной улыбки — чтобы он, наконец, склонился перед ним.   А теперь… он не может даже увидеть его. — Воздаяние… ха-ха… Ты называешь это воздаянием?.. А жалеешь ли ты? — вдруг спросил он, голос стал тише, почти мольбой. — Если ты скажешь, что жалеешь — я уйду. Уйду из дворца. Прикажу армии отступить. Откажусь от Цзяннани. Мы будем разделены рекой Янцзы. Больше никогда не встретимся. Пока я жив, я не прикоснусь к Цзяннани ни на цунь. Только скажи… что сожалеешь. «Ведь Великая империя — не путь ямы».  Ли Юй молчал. Краткий миг — но для Чжао Куанъиня он растянулся, как вечность. Он уже жалел, что дал ему этот выбор. В пустой башне Юйсяо — ни звука. Ветер прошёл, не оставив следа. Тот, кто когда-то был прекраснее всех, кто одним взглядом мог затмить весь мир — теперь исчез, как мираж, оставив после себя лишь пепел и тишину. Ли Юй покачал головой:   — Не жалею. Я никогда не сожалею о том, что сделал. В моём сердце — ни капли стыда. Чжао Куанъинь глубоко вздохнул. — Но ты не знаешь… Я видел, как она умирала — по капле, по глотку воздуха, пока не исчезла вся её гордость! Я видел, как Эхуан умерла у меня на руках! Чжао Куанъинь… ты и впрямь безжалостен! Он вдруг схватил его за доспехи, голос его вонзился в сердце Чжао Куанъиня, как клинок. Тот замер, пытаясь понять — и не нашёл ответа.   — Я не… Я не знал… почему Эхуан умерла… — Ты лжёшь! Она была моей первой женой! А ты заставил меня смотреть, как она умирает! С последним усилием он оттолкнул его и с трудом поднялся. Его рука, безжизненно повисшая вдоль тела, дрогнула — и Чжао Куанъинь чётко увидел: на тонком запястье — длинный шрам. Он всё-таки ранил его. На этих прекрасных руках, с костями, будто выточенными из нефрита, теперь — шрам. Вспомнил, как однажды спросил его:   «Кто-нибудь говорил тебе, что у тебя красивые запястья?» Тот тогда ответил — и в его словах будто вспенились тысячи ли изумрудный воды. Зал Вэйян был увешан драгоценными шарами, их свет сверкал повсюду. Но глаза Ли Юя больше не выносили такого сияния. Голова кружилась, он шатался, не замечая, куда идёт. Только когда холодный ветер пронзил тело насквозь, он понял — он оказался на широкой террасе. Здесь он когда-то вступил на престол. Горькая улыбка. Теперь по городу рыскают железные всадники. Вспомнив последние слова отца, Ли Юй вдруг почувствовал, будто понял что-то важное. — Чжао Куанъинь… Ты помнишь, я спрашивал тебя однажды? Человек в белых одеждах продолжал удаляться, будто стремясь раствориться. Всё, кем он был, всё, что имел — разрушено этой ночью. Чжао Куанъинь смотрел, как он отступает шаг за шагом, но не мог поднять руку, чтобы остановить его. — Цунцзя… Его голос был измождённым, почти срывающимся.   — Больше не называй меня этим именем! Та почти рухнувшая тень медленно, бессмысленно отступала назад.   — Я спрашивал тебя… Если бы всё повторилось — ты бы снова спрыгнул с павильона Шэндинлоу? Ты бы снова спас меня? Он улыбнулся — той самой улыбкой, что была у него в день первой встречи, когда под дождём сквозь шелка проступал холод ночи. Эта лёгкая, почти демоническая чистота — была высшей формой соблазна. Чжао Куанъинь вдруг опомнился. Ли Юй стоял в шаге от золочёных перил башни Юйсяо — так близко к краю, что сердце замирало. Из его уст, тихо, будто сквозь шёпот дождя, прозвучали строки: «За занавеской дождь стучит без конца,   Весна уходит, тает её краса.   Шелковое одеяло не спасёт от холода пятой стражи.   Во сне не ведаешь, что ты — гость,   На миг — жадное наслажденье.   Не стой у перил в одиночестве —   Бескрайние горы, бесконечные реки…   Прощаться легко, а встретиться — трудно.   Вода утекает, лепестки падают — и весна уходит…   От небес… до мира людей». (Ли Юй) Голос его был тихим, но в нём звучала такая глубина, что ветер замер, а небо вдруг потемнело. Гром прокатился по облакам, словно небеса сами вздрогнули перед этой песней. Всё вокруг будто замерло — даже огонь, пожиравший дворец, на мгновение сбавил ход. — От небес… до мира людей  — прошептал он, и эти слова повисли в воздухе, как приговор. Позади, в глубине дворца, рушились павильоны. Огонь пожирал древние залы, превращая величие Цзиньлина в поле боя, в пир пьяной смерти. Всё, что было — рухнет в пепел. Чжао Куанъинь с ужасом смотрел на него. И вдруг заметил — по белому рукаву Ли Юя стекают капли тёмной крови. Он всё это время прикрывал рот и нос рукавом, скрывая кашель, слабость, свою человеческую немощь. Не хотел, чтобы кто-либо увидел, как падает божество. Он рождён был, чтобы быть совершенством духа.   И смерть его станет вечной легендой — непревзойдённой, незабываемой. Отныне его можно копировать, но невозможно превзойти. «Хорошо, что я больше не вижу», — подумал Ли Юй. — «По крайней мере, я навсегда сохраню в памяти не тебя — вождя, ведущего войско через Цзян, разрушающего храмы и дома. Я не буду помнить твой меч, вонзающийся в землю моей родины. Я вспомню другое…» «Я вспомню, как ты говорил, что цветы персика горьки на вкус.   Я вспомню след на платформе Фэнхуан, оставленный твоим мечом.   Даже в простых одеждах ты излучал такую силу, что невозможно было отвести взгляд.   Поднятые брови, словно два горных хребта — ты был грозой, бурей, судьбой». Пальцы Ли Юя коснулись холодных перил, он оглянулся — и словно сто лет пролетело, его волосы развевались на ледяном ночном ветру.   Его чистая, словно отшлифованная тень пристально смотрела в сторону Чжао Куанъиня, а его зрачки, рассеянные и бледные, казались пустыми и бездонными. Он откинулся назад. С высоты ста чжанов — в пустоту.   Ветер вспорол воздух.   Он не закрыл глаз.   Он не закричал.   Он просто отпустил всё — и ринулся вниз. Из его уст, будто эхо, прозвучало последнее: «Прощаться легко… а встретиться — трудно…» *** Огонь и Луна Горел дворец, как сердце — без огня,   Луна сквозь дым смотрела на тебя.   Ты шёл сквозь пламя, словно сквозь мечты,   А он — сквозь смерть, всё так же бел и чист. Ты крикнул: «Живи!» — но он не услыхал,   Он пеплом стал, что ветер развеял.   Один лишь стих остался в тишине —   О дождике, о сне, о той весне. Ты завоевал мир — но не его.   Он улетел, как свет в последнем дне.   И в небе — стон, и в сердце — пустота…   Прощаться легко.   А встретиться — когда? Narinamc *** 火与月  宫殿燃烧，如同心碎却无火光，   明月透过烟尘，静静凝望你模样。   你穿越烈焰，仿佛行于梦中，   他穿越死亡，依旧白衣如雪，纯净如初。 你呼喊：“活下去！”——他却未曾听见，   他化作飞灰，随风飘散不见。   唯有一首诗，留在寂静夜里——   关于细雨，关于梦境，关于那年春意。 你征服了天下，却未能征服他，   他如光消逝，在最后的刹那。   天边悲鸣起，心内空寂无言……   离别如此容易，   重逢——又在何年？