Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

锦瑟 　 锦瑟无端五十弦， 一弦一柱思华年。 庄生晓梦迷蝴蝶， 望帝春心托杜鹃。 沧海月明珠有泪， 蓝田日暖玉生烟。 此情可待成追忆？ 只是当时已惘然。 Несправедливо-ли, что цитра «Цзиньсэ» имеет пятьдесят струн? Каждая струна, каждый колок напоминают о годах былой весны. Чжуан-цзы во сне утреннем заблудился, бабочкой ли он стал? В сердцах весенних Ван-ди тоска по кукушке осталась. На синем море при луне жемчужины полны слезами, У гор Ланьтянь на солнце яшма рождает дымку синюю. Но разве эти чувства лишь воспоминанием должны стать? Уже тогда они туманом были, полным сожалений. Примечание переводчика : Это стихотворение «Цзиньсэ» (锦瑟) написано китайским поэтом позднего периода династии Тан — Ли Шаньинем (李商隐, 813–858). *** В ночь падения государства и гибели семьи дворец Цзиньлина пылал, словно стал преисподней на земле. В бескрайней пустыне смятения — единственная чистая белизна, падающая в стремительном ветру, развеваясь, раскрылась в цветок удумбары, явленный миру лишь раз. *** Комментарий переводчика.  Цветок удумбары (优昙婆罗, udumbara) — в буддизме считается, что он цветёт лишь тогда, когда появляется Будда. Его появление — знак чуда, конца страданий или великой жертвы.  В этом контексте — падение Ли Юя — не просто смерть, а мученическое превращение в легенду.  ***  Холодно. Холоден ветер. Ещё холоднее собственные руки. А сердце — предельно спокойно. Вот и закончится эта жизнь. В этой жизни все стояли перед ним на коленях, возносили на пьедестал, как божество. А теперь он — всего лишь гниющая плоть. В чём разница? В воздухе развевались рукава, чёрные волосы рассыпались, будто у призрака. «Чжао Куанъинь… Я бы хотел, чтобы ты не приходил сюда сам. Тогда я мог бы обмануть себя: это всего лишь борьба за власть, за честолюбие. Падение моей страны — лишь неизбежная жестокость, которую должен совершить каждый, кто стремится к владычеству над небом и землёй».  «Но зачем ты пришёл увидеть меня?» «Теперь как я смогу встретиться с предками рода Ли? Будто бы судьба всей земли, всех рек и гор, жизни миллионов людей — всего лишь наша с тобой ставка в игре».  «Как же это эгоистично…» Пятьсот тысяч воинов разом замолкли. Никогда прежде они не видели ничего подобного: из роскошного, будто отлитого из красного золота дворца, охваченного пламенем, с самой высокой башни срывается человек. На фоне огня — белое, как цветы груши, одеяние раскрывается в полёте, словно лотос. «Прощаться легко, а встретиться — трудно…»  «Тогда, на улице Хуасин, когда солнце уже грело, я спросил: если бы всё повторилось, ты бы снова спрыгнул, чтобы спасти меня?» «Ты ответил — нет». Этот миг был одновременно кратким и бесконечным. Чжао Куанъинь почувствовал, как вся кровь хлынула ему в голову, заглушая все звуки. Когда страх достигает предела, тело реагирует быстрее, чем разум успевает принять решение. Он снова последовал за ним. Чжао Куанъинь прыгнул с башни Юйсяо. Он даже словно видел со стороны, как сам ринулся вниз. Ощущение, будто душа покинула тело. Он будто парил, лёгкий, как пушинка, чувствуя, что больше ничего не может удержать — ни свою Империю Сун, ни армию в полмиллиона, ни славу в веках, ни звание просвещённого правителя. Он ничего не имел. Воины смотрели вверх. Тот, кто клялся объединить под небом всё, Истинный Дракон, внезапно охваченный ужасом, ринулся в пропасть. Сам Император бросился вслед за падающим. Внизу, у подножия башни, Чжао Гуанъи, сидя на коне, только что выехал из дворца. Вдруг он услышал крики ужаса, резко поднял голову. В глубокой черноте ночного неба — белое, как цветы груши, одеяние, кружащееся в падении… и следом за ним — безумный Чжао Куанъинь, рванувший вниз. Он сидел на коне и холодно смотрел, как всё небо и земля стали лишь фоном для них двоих. Как вся судьба государства, вся военная стратегия, чьи-то искренние чувства, чьи-то годы планирования — всё это меркнет перед тем, как один лишь взглянул на другого и потерял рассудок. «Ты превращаешь тысячелетнюю славу в игрушку…» Чжао Гуанъи горько рассмеялся — и резкая боль пронзила живот. Давление скорости падения. Между ними — всего лишь мгновение. В одно ничтожно краткое мгновение Чжао Куанъинь принял решение — жёсткое, окончательное:   — Ли Цунцзя! Если я не смогу спасти тебя… я умру вместе с тобой. — Я прикажу этим пятистам тысячам солдат умереть вместе с тобой! Я заставлю всё небо и землю стать твоей гробницей! В разрывающем уши свисте ветра Ли Юй едва расслышал эти слова. Из его пустых, ничего не видящих глаз выступила влага — и ветер тут же унёс это в ночь. «Ты всё-таки… совершил ту же самую ошибку». Лишь когда он на самом деле почувствовал его тело — тепло, дрожь, вес, — Чжао Куанъинь наконец вернулся в реальность. В воздухе он резко обхватил его, закрутился, используя цингун, и приземлился на верхнюю часть стены у подножия башни Юйсяо. Оттолкнувшись, он перепрыгнул за пределы дворцовых стен и опустился на землю. Тысячи воинов спешились и хором воскликнули: «Да здравствует Император!» Вся армия упала на колени. После пережитого ужаса никто не осмеливался поднять голову. Чжао Куанъинь крепко, до боли, прижимал его к себе. Он смотрел на кровь, покрывавшую рукав Ли Юя, — кровь, что сочилась изнутри. Его руки сжимали так, будто хотели раздавить, стереть в порошок. А Ли Юй молча лежал с закрытыми глазами, не сопротивляясь, не шевелясь. Резкое падение с высоты окончательно пробудило старую болезнь. Грудь Ли Юя судорожно вздрогнула — и он изверг поток крови прямо на доспехи Чжао Куанъиня. Кто из них дрожал? Кто терял контроль? Теперь уже невозможно было различить. Лицо Ли Юя было белым, как восковая ткань, на которой цветы вытравлены кислотой. Чжао Куанъинь, увидев его кровь, на мгновение потерял самообладание. Он держал его, но не знал, что делать дальше. Вокруг — пустота. Повсюду — руины. Высокие башни рушатся, как карточные домики. Он наклонился и прикрыл ему рот своими губами — будто пытаясь остановить кровь, удержать дыхание, вдохнуть в него жизнь. Человек в белых одеждах вдруг резко распахнул глаза. Ничего не видя, но с прозрачным янтарным оттенком зрачков, с двухцветными зрачками, неясным и глубоким взглядом. Медленно, с болью, он нахмурил брови. — Небеса не уничтожат тебя — ведь ты принадлежишь мне. — Он не ответил. — Я хочу тебя и весь мир. — Он всё так же молчал. — Пойдём со мной. Он не хотел и не мог говорить. Цао Бинь, увидев, как из дворца клубится чёрный дым, громко закричал:   — Ваше Величество! Дворец превратился в море огня! Южные покои уже невозможно спасти! Чжао Куанъинь как раз собрался поднять его — и вдруг Ли Юй резко вырвался, упал на землю. Человек с выразительными бровями мгновенно схватил его за запястье. Он знал его нрав — тот никогда не позволит себе проявить слабость.   — Хорошо. Встань сам. Я помогу. Только больше не злись. Не трать силы. Ли Юй лежал на земле, длинные волосы рассыпались вокруг, как тёмная вода. Внезапно он вспомнил: если дворец уже охвачен огнём… тогда Пяопэн, Лючжу, Нюйин — они ведь всё ещё внутри… — Отпусти меня! — с губ, покрытых кровью, сорвался резкий, почти звериный крик. — Я должен вернуться! Нет! Я должен вернуться! Он пытался подняться, опираясь на землю, но тело не слушалось. Чжао Куанъинь почувствовал, как холод проникает ему в кости. Он потерял лицо перед всей армией. Он прыгнул с башни, рискуя жизнью, ради этого поверженного правителя, ради человека, чья страна уже пала. Его чувства были настолько ясны, что не требовали объяснений. — Что ты ещё хочешь от меня?! — закричал он в ответ. Ли Юй резко оттолкнул его:   — Я должен вернуться! Чжао Куанъинь вдруг впал в ярость, разум покинул его. Он хочет умереть? Он всё ещё хочет броситься в огонь?   — Ли Цунцзя! Ты до сих пор упрямо рвёшься навстречу смерти? Хорошо! Хочешь умереть — как подобает правителю? Я не позволю тебе умереть!  Он больше не заботился о его достоинстве, о его благородной осанке. Он грубо схватил его за талию, перекинул через плечо и приказал подвести коня. Ли Юй боролся, но сил не было:   — Чжао Куанъинь, отпусти! Ты — Император Империи Сун, как ты можешь так себя вести?! Чжао Куанъинь шагал вперёд:   — Это ты заставил меня! Почему ты не можешь хоть немного отказаться от своей гордости, своего изящества, своего совершенства?! Почему не можешь просто посмотреть на меня?!   — Ли Цунцзя… Если бы ты хоть немного… считался со мной… твоя страна Тан не пала бы сегодня! Человек в его объятиях вдруг стал пустым, как тень. В голове Ли Юя вспыхнули тысячи мыслей. Он вспомнил Эхуан. Её больше нет. Такая гордая, как феникс. Он не может позволить, чтобы с Нюйин случилось то же самое.   — Нюйин… Нет! Отпусти! Я должен вернуться! Нюйин всё ещё во дворце… Чжао Куанъинь на мгновение замер. Гнев, словно молния, пронзил его сердце. Голос стал низким, дрожащим от боли. Он приблизил губы к его уху и прошептал:   — Так вот ради чего ты так рвёшься назад… — Хочешь погибнуть — ради супруги?! Да ты, оказывается, из редких во все времена нежных романтиков! Сколько прошло дней с тех пор, как умерла императрица Чжаохуэй?! Ли Юй не стал больше отвечать. Перед глазами у него всё потемнело — и вдруг всплыл тот день: Эхуан на пороге смерти.   Женщина, прекрасная, как распустившийся пион, слабо приоткрыла губы. Он бережно положил ей в рот мягкий, сладкий, ароматный пирожок с цветами османтуса. Кончики пальцев коснулись её губ… Перед глазами вспыхнуло кроваво-красное пятно. А потом она ушла — с достоинством, без сожалений, отпустив всё. Он предал столь гордого феникса.   Но даже перед смертью Эхуан не забыла поручить ему свою младшую сестру.   Теперь его страна пала. Он не может позволить, чтобы с Нюйин случилось то же самое. Он уже слишком много кому задолжал…   Но не может не сдержать и последнего обещания данного Эхуан.  Ли Юй вдруг стал совершенно спокоен.   Чжао Куанъинь, увидев это, почувствовал, как по спине пробежал холод. Он слишком хорошо знал: когда эта бледная, светлая тень снова обретает своё обычное, безмятежное выражение — значит, внутри уже началась жестокая боль.   Он больше не раздумывал — резко поднял его и посадил на коня, крепко схватил поводья, готовясь отдать приказ об отступлении. Но Ли Юй тихо поднял руку. Он положил ладонь на руку Чжао Куанъиня, остановил поводья. Голос его прозвучал чисто и холодно, будто сметал с лица земли пепел и пламя:   — Давай заключим сделку. Уголки губ всё ещё были в крови, а силы продолжали утекать. Чжао Куанъинь не стал его слушать:   — Цао Бинь! Он уже собирался отдать приказ. Ли Юй медленно обернулся к нему. Его двухцветный зрачок, отражавший огонь, казался нереальным:   — Выслушай меня. Прикажи людям вернуться во дворец, потушить огонь и спасти Нюйин. Когда наступит рассвет — Правитель Южной Тан официально сдастся. Чжао Куанъинь замер. Раньше Ли Юй ни за что не произнёс бы слово «сдаться». Он никогда не склонил бы головы. А теперь голос его был ровным, лишённым малейшего волнения:   — Чжао Куанъинь, если ты силой увезёшь меня отсюда, эта война закончится неясно, без определённого финала. Южная Тан — малая страна, но мы всегда относились к народу с добротой и милосердием. Если сердца людей будут неспокойны, это станет угрозой для тебя в будущем. И… я не смогу жить, если ты повезёшь меня на север.   Он произнёс каждое слово ясно, почти жестоко:   — Ты ведь лучше всех знаешь мой нрав. Если ты увезёшь меня силой — я не стану жить. Ли Юй не выживет. Чжао Куанъинь вздохнул. Он давно знал: если Ли Юй говорит так спокойно — значит, он уже наносит рану, и себе, и другому.   И действительно — одной фразой он разрушил всю силу его полумиллионной армии. Ли Юй продолжал спокойно:   — Я сказал — и сделаю. Как и тогда. Прикажи немедленно войти во дворец и спасти Нюйин и всех, кто с ней. Завтра я официально сдамся, пойду с тобой на север и склоню голову. Тогда правитель Южной Тан потерпел поражение, покинул город — это обычное дело на войне. Ты укрепишь дух армии и успокоишь народ. Долгое время Чжао Куанъинь молчал.   — Цао Бинь, — наконец произнёс он, — прикажи войти во дворец, потушить пожар и найти всех, кто остался внутри. Вывести их всех — кого бы ни нашли!   Он прошёл через столько войн, столько опасностей, всегда шагал осторожно, обдумывая каждый ход.   Но этот поход в Цзяннань истощил его до предела.   Он одержал победу — и впервые почувствовал отчаяние.   — Подгоните повозку. Он отпустил Ли Юя, спрыгнул с коня и бережно помог ему слезть.   — Садись в эту повозку. Когда пожар будет потушен и их найдут… ты сам решишь, куда идти.   Голос его был усталым. Ли Юй не мог видеть его лица, но впервые услышал такой тон — без тени величия, без силы.   Как будто проиграл не он, а Чжао Куанъинь. «Сердце было разбито». Эта бледная фигура в белых одеждах — светлая, безмятежная — каждое слово наносило удар, как клинок.  В конце концов… мы всё ещё должны торговаться, хитрить, заключать договора, чтобы положить конец всему. Ли Юй шатался. Чжао Куанъинь держался на почтительном расстоянии, лишь слегка поддержал его за руку:   — Не злись больше. Иначе не выдержишь… Уже столько дней прошло. Он тихо улыбнулся:   — Я сказал — и сделаю. Я не умру, не сдавшись. Чжао Куанъинь резко отпустил его руку:   — Я не это имел в виду. Теперь всё ясно. Повозка готова. Делай, что хочешь. Последние два слова он произнёс почти шёпотом. И говорил безо всякой сдержанности. Ли Юй почувствовал в нём что-то иное — не то, что раньше. Впервые за долгое время его душа дрогнула.   — Я… я вовсе не… — Он запнулся, сам не зная, что хочет сказать. Разве он виноват в том, что происходит? Но в конце концов голос его смягчился:   — …Спасибо. Чжао Куанъинь горько рассмеялся, обернулся, сжимая меч:   — Ха-ха, ты теперь благодаришь меня… — Он повысил голос: — Тогда повелеваю наградить Правителя за то, что он, просветлённый, понимает разницу между разумом и выгодой, и действует повинуясь чувствам!  — Я… Нюйин — сестра Эхуан. Я не мог поступить иначе… Чжао Куанъинь поднял меч и приказал всей армии:   — Отступить из Цзиньлина! Разбить лагерь в трёх ли от города! В повозке тут же воцарилась тишина. «На самом деле… мне тоже не хотелось причинять боль — ни тебе, ни себе. Но теперь хрупкая красота Цзяннани разрушена твоей рукой. Вода реки Циньхуай окрашена в кроваво-красный цвет. Назад пути нет — ни тебе, ни мне. Никто не спасёт нас. С того момента, как я нарушил клятву, с того мгновения, как ты выдвинул армию вперёд — всё уже изменилось. Так пусть же будет честно: победитель забирает всё. Всё, что остаётся, — этот договор между двумя уставшими от боли душами».  Человек с выразительными бровями вскочил на коня. Вокруг — полмиллиона воинов, готовых к походу. Но он, уезжая, бросил взгляд на повозку позади и тихо вздохнул:   — Ли Цунцзя… Я смотрел туда, на север. Там пока всё спокойно. Пожар не добрался. Возможно… она не погибла. Ли Юй чуть приоткрыл глаза, следуя направлению его голоса. Внутри повозки белое, как цветы груши, одеяние казалось ослепительным — будто улыбка, способная покорить весь мир. Но за стенками повозки никто не мог этого увидеть. Чжао Куанъинь тут же пустил коня вскачь — он хотел, чтобы тот успокоился. К рассвету Цзиньлин наконец погрузился в тишину. Пожар во дворце был потушен. Огонь, вспыхнувший сначала в зале Вэйян, затем в храме Гуанлян, почти полностью уничтожил южную часть дворцового городка, перекрыв все пути отступления. Лишь благодаря отчаянному решению Лючжу — увести Нюйин на башню Юйсяо — им удалось избежать гибели. Когда Нюйин вывели из дворца, Чжао Куанъинь уже увёл армию за пределы города. Вся армия разбила лагерь на открытой равнине за городскими стенами. Лючжу, с лицом, изборождённым слезами, наконец услышала, что Правитель жив.   — Слава Небесам… — прошептала она. — Такое совершенство не могло сгореть в огне… Нюйин крепко прижимала к себе пипу, как будто это было всё, что у неё осталось.   — Сестра… — шептала она, прижавшись щекой к инструменту. — Если ты смотришь с небес — сохрани его… пожалуйста… У ворот дворца стояла одна-единственная простая повозка. Уже несколько часов около неё на коленях сидели старые чиновники, бежавшие из охваченного огнём дворца. Увидев, как из ворот выходит супруга Повелителя, целая и невредимая, все они повалились на землю. Нюйин не могла описать, что чувствует. Она прошла через смерть — и теперь, живая, стояла здесь, оцепеневшая. Только птицы щебетали на карнизах, и первые лучи солнца медленно освещали город. В прохладном утреннем воздухе всё ещё висел пепел.   Она хотела лишь одного — увидеть его. Она подошла к повозке. Цао Бинь тяжело вздохнул:   — Правитель внутри. — Затем приказал: — Отпустите всех, кто остался во дворце. Никто не должен больше страдать. — И ускакал. Внутри повозки не было слышно ни звука. Один из старых чиновников тихо сказал:   — Правитель ни разу не заговорил. Только велел нам ждать. Нюйин кивнула. Лючжу помогла ей подняться. Она осторожно откинула занавес и заглянула внутрь. Он сидел, прислонившись к стенке повозки, с закрытыми глазами. Лицо было спокойным, будто он просто устал. Нюйин почувствовала, как сердце сжалось.   — Правитель… — тихо позвала она. Без ответа. Она снова окликнула его, уже с дрожью в голосе:   — Правитель? Он не шевелился. Только слегка подтянул к себе белый плащ, будто почувствовал холод. В этой позе он выглядел так, будто в следующее мгновение протянет руку, улыбнётся и начнёт писать стихи с чашей вина в руке. Тонкий аромат. Почему он так давно не зажигал сандал? Ведь вокруг — пепел и дым вчерашней ночи… И всё же Нюйин отчётливо почувствовала запах сандала — чистый, тёплый, знакомый. Она не могла сдержаться. Вся дрожа, она вошла в повозку, протянула руку, чтобы поправить шёлковые завязки его плаща. Пальцы дрожали. Когда она коснулась его шеи — ледяной, безжизненной — она едва не закричала. Ли Юй слегка нахмурился и тихо закашлял — наконец, его разбудили. Нюйин на мгновение замерла, а потом слёзы хлынули из её глаз. Она бросилась к нему, крепко обняла и разрыдалась, не в силах сдержаться. Ли Юй слабо улыбнулся, погладил её по волосам:   — Ты испугалась?.. Ничего, всё в порядке. Лючжу ясно видела: всю ночь, когда вокруг пылал огонь, Нюйин ни разу не проронила слезы. А теперь, наконец, прорвалось всё накопившееся.   В истерике она рыдала в повозке. Он молчал. Спокойно, без движения. Только когда её плач стал тише, он тихо, почти шёпотом, сказал ей на ухо:   — Успокойся. Всё кончилось. Всё хорошо. Нюйин, всхлипывая, посмотрела на его пустые, светлые глаза. Его лицо было спокойным, как глубокий древний пруд, без малейшей ряби.   — Я думала… я думала, что ты… Он не удержался — тихо рассмеялся:   — Я просто заснул. И больше не умру. Обещаю. Нюйин наконец облегчённо выдохнула, медленно выпрямилась — и вдруг случайно сдвинула плащ, закрывавший его грудь. Под белой тканью мелькнуло тёмное, багровое пятно. Она потянулась, чтобы разглядеть, что с ним, но Ли Юй резко снова накрыл рану плащом:   — Ничего. Вчера, наверное, перенервничал. Он и сам не знал точно, откуда взялась эта кровь. Но понимал: после всего, что с ним произошло, тело его, должно быть, выглядело ужасно. Он не хотел, чтобы она видела это. Упрямо прикрываясь, он слегка приподнялся.   — Нюйин… Почему ты вернулась? — Я сказала — я с тобой. Ли Юй тихо усмехнулся:   — Но теперь… мне нужно уходить. Она снова вздрогнула:   — Куда ты пойдёшь? Он покачал головой:   — Нюйин, послушай. Уходи с Лючжу. Но она молча взяла в руки пипу и села рядом с ним.   Ли Юй вздохнул:   — Я должен отправиться на север. Если ты пойдёшь со мной — тебе придётся разделить позор павшего государства. Зачем тебе это? Зачем обрекать себя на страдания? Теперь ты можешь уйти из города, найти новую жизнь. Сунская армия больше не станет вам мешать. Но эта хрупкая, тихая барышня, казавшаяся такой маленькой, вдруг заговорила с непоколебимой уверенностью — будто в ней вспыхнула сила, о которой никто не знал:   — Сестра не может разделить с тобой позор падения. А я — могу. Я с тобой. Ли Юй вздрогнул. Он опустил глаза — и впервые за долгое время почувствовал боль.   — Ей повезло… Она ушла рано. Иначе… Я не знаю, что бы я делал. Смог бы я сойти с ума? Смог бы я до последнего отказываться, даже если бы дворец сгорел дотла? Даже если бы погибли все… Не знаю, смог бы я умереть, но не сдаться ему… — Ты… Что ты ему пообещал? — вдруг спросила Нюйин. — Ты сказал — на север. Зачем? Лючжу, услышав это, внезапно упала на колени:   — Правитель… Прошу вас, не надо… Все придворные вдруг поняли. Хотели заговорить, умолять, отговаривать — но, подняв глаза, увидели: дворец разрушен, стены обрушены, повсюду — руины и пепел. Чжао Куанъинь уже вступил в столицу. Что теперь можно сказать? Разве что поджечь всё снова и сгореть вместе с ним? Все молчали. Каждый понимал: то, что он сказал, означало одно. «Сдаться». Ли Юй сидел молча, собирал силы. Наконец, почувствовав, что может стоять, он медленно вышел из повозки. Нюйин тут же поддержала его. Он остановился у ворот дворца и долго стоял один. Длинный белый шёлк его одежды, измятый после бессонной ночи, волочился по земле. Он не стал его поднимать. Холодные серые стены, мёртвая тишина. Вдали вспорола небо криком испуганная птичья стая — она кружилось, не желая улетать. Чёрные волосы Ли Юя почти касались земли. Бледный, как вымытый свет, он смотрел на то, что было когда-то залом, полным золота и нефрита. Лючжу знала: он ничего не видит. Но боялась, что он всё видит сердцем. Боялась, что воспоминания разорвут его.   — Правитель… Не всё погибло. Дворец — огромен. Пострадали только зал Вэйян и южная часть, включая храм Гуанлян. Остальные павильоны, внутренние покои — целы. Он вдруг резко обернулся. Всё так же спокойно, но впервые задал один вопрос.   — Пяопэн… Что с ним? — …Правитель… — Лючжу покачала головой, не в силах говорить. Он продолжал, всё так же ровно, будто говорил о давно минувшем:   — Этот огонь… Он сам его зажёг, да? — Да. — Зачем же… — Он слегка закашлял. — Глупый мальчишка… Он сделал шаг к воротам дворца. Нюйин поспешила за ним:   — Правитель, подождите… — Острожнее… дворцовые залы рушатся, идите медленнее, — тихо произнесла она. — Хочу ещё раз взглянуть на зал Вэйян, — сказал он спокойно, но так, что никто не осмелился возразить. — Последний день… Передайте мой указ: всем чиновникам Цзиньлина, имеющим звание, немедленно прибыть ко дворцу и ожидать здесь. — Он слегка улыбнулся. — Впредь меня уже не будут звать «Правителем Южной Тан». Быстрее передайте повеление. Все склонились в поклоне:   — Правитель, берегите себя! Не поддавайтесь скорби и не тратите силы. Ли Юй чуть плотнее поправил плащ:   — В ближайшее время я не уйду из этого мира. Со мной ничего не случится. Ничего. Он медленно, неспеша направился обратно во дворец. *** Пепел и Стих Белый шёлк — в пыли, в крови, в огне,   Пипа молчит, но дрожит в тишине.   Пятьдесят струн — и ни одного звука…   Только пепел вьётся над Цзиньлином, как мука. Он шёл сквозь пламя — не царь, не бог,   Лишь тень, что помнит весенний дождь и стих.   «Прощаться легко…» — но в сердце — пропасть.   Он сдал страну, чтоб сохранить её часть. Цзяннань погиб, но в повозке — жизнь,   Где сандал дышит, где кто-то дрожит.   «Я с тобой», — сказала она, как заря,   И в пепле вспыхнула новая стезя. А север ждёт — холодный, чужой,   Но он пойдёт. Не сломлен судьбой.   Не победил, но и не ушёл в небытие —   Он стал легендой, ставшей стихотворением. Narinamc *** 灰烬与诗  白衣染尘，沾血，焚于烈火，   琴弦无声，却在寂静中颤抖。   五十弦柱，竟无一声轻响……   唯见灰烬，如苦痛般盘旋于金陵上空。 他走过烈焰——非君非神，   只是记得春雨与诗的幽影。   “相别容易……”心间却裂深渊，   他献出山河，只为护住最后一点残念。 江南已逝，但车中尚存生机，   檀香轻吐，有人默默颤栗。   “我与你同在”，她如晨光低语，   灰烬深处，竟燃起新生之路。 北方在等——冰冷而陌生，   他仍将前行，未被命运压沉。   未曾胜，亦未归于虚无消尽——   他成了传说，化作一首不朽的诗。