Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

虞美人  春花秋月何时了？  往事知多少。  小楼昨夜又东风，  故国不堪回首月明中。 雕栏玉砌应犹在，  只是朱颜改。  问君能有几多愁？  恰似一江春水向东流。 «李煜» Красавица Юй  Когда же оборвутся краски лета и лунный свет?  Как много было в жизни прошлой — счастливых лет!  И снова в мой укромный терем ветерок весенний залетел,  Но в лунном сиянии вздохнуть о милой родине не смел. Резные перила и ступени из яшмы, наверное, всё ещё там,  Лишь алый цвет на милых лицах не вернётся нам.  Скажи, как измерить грусть, что сковала меня?  Она — как полая река, что разлилась, весенняя! Ли Юй *** Лагерь за пределами Цзиньлина.  С Чжао Гуанъи, в сущности, не было ничего серьёзного: он лишь вдохнул дым при вспышке пожара и повредил лёгкие.  Чжао Куанъинь стоял на страже у шатра.  Услышав тишину внутри, он решил, что Гуанъи уже спит. Мысли метались в голове, не давая покоя. Он стоял, задрав голову к небу, и так, погружённый в свои раздумья, дождался самого рассвета. Чжао Гуанъи всё это время был в полном сознании. Он почувствовал приближение старшего брата — услышал удивлённый шёпот стражей у входа, но тут же их голоса были подавлены чьим-то приказом.   Однако он не спешил выходить. А раз он не выходил — Чжао Куанъинь так и не решился войти.   Долгое время между ними висела напряжённая тишина, пока, наконец, оба не вздохнули — каждый по-своему, но в один и тот же миг. — Почему старший брат пришёл… и не заходит в шатёр? — наконец поднялся и сел Гуанъи, первым нарушая молчание. Чжао Куанъинь словно очнулся от оцепенения. Он вошёл, чтобы проведать брата. Взгляд его упал на Гуанъи: лицо было холодным, почти отчуждённым, но волосы — отросшие и растрёпанные, будто он давно не прикасался к ним. — Главное… что с тобой всё в порядке, — тихо произнёс он. — Это моя вина. Чжао Гуанъи вдруг горько усмехнулся:   — Ваше Величество вечно повторяете одно и то же. А ведь я не выполнил ваше поручение: не вывел Ли Юя из дворца. Более того — все мои люди сгорели в храме. Это тяжёлое преступление. Я принимаю наказание здесь и сейчас. — С этими словами он резко встал и опустился на колени перед Чжао Куанъинем. Да, когда Чжао Куанъинь впервые отправил шпионов в храм Гуанлян, он приказал: как только падёт дворец — любой ценой вывести Ли Юя. Но Чжао Гуанъи с самого начала планировал иное: в неразберихе убить ту бледную, призрачную фигуру. «Проклятый Пяопэн…» Он давно ненавидел его. Но знал: если бы Чжао Куанъинь не проявил милосердие к Нюйин и её сопровождающим, он бы не оказался в ловушке, едва не сгорев заживо в том зале. «Как ты можешь снова увидеть его?! Он давно должен был последовать за своей Эхуан в мир иной! Ты больше никогда не должен его видеть — ни в этой жизни, ни в следующей!» В момент, когда он опустился на колени, Чжао Гуанъи чуть не закричал от ярости. Но сдержался. Руки его дрожали. Он ненавидел это чувство беспомощности, бессилия. Ненавидел, когда что-то выходит из-под контроля. С тех пор, как он смотрел, как наводнение уносит всех…   С тех пор, как он смотрел, как умирает тот мальчик… Он просто хотел, чтобы всё, что он задумал, сбылось. Он не знал, почему именно он должен умереть, — но знал, что, уничтожив его, он увидит, как падёт тот, кого все называют «Истинным Драконом». Чжао Гуанъи не мог удержать ничего в своей жизни — потому и пытался уничтожить надежду у всех остальных. «Твой старший брат ничем не отличается. Он забыл о тебе».  «Когда-то он бросил тебя среди войн и разрухи. Теперь он оставил тебя в огне Цзяннани». «Он никогда не хотел спасти тебя». — Гуанъи… Встань, — Чжао Куанъинь явно был тронут, но голос его смягчился. — Встань. Чжао Гуанъи опустил голову, долго молчал, потом покачал головой. — Это моя вина. Встань, — сказал Чжао Куанъинь, и в голосе его прозвучала раздражённость. — Ты наконец-то выбрался из дворца, остался жив — и зачем тебе это? Зачем ты снова на коленях? Если бы не ты, мы бы не взяли Цзяннань так легко. Почему я должен карать тебя? Чжао Гуанъи не сводил глаз с деревянного браслета на руке. Долгое время он сидел неподвижно. Наконец, медленно поднялся. — С того самого дня, как я снова увидел вас, старший брат, вы говорите одно и то же. Чжао Куанъинь долго смотрел на него.   — Если бы я тогда не потерял тебя… Мы бы сейчас не стояли так? Волосы Гуанъи были неровно отросшими, короткие и длинные, но он всё равно прикрывал их шлемом.   — Говорить об этом сейчас бесполезно. Я… уже не тот беззащитный мальчик. Чжао Гуанъи был разочарорван. Он слышал, как старший брат тяжело вздыхает.   Чжао Куанъинь уже собирался что-то сказать, как вдруг снаружи раздался голос Цао Биня:   — Все, кто выжил во дворце, выведены. Правитель вернулся во дворец и приказал всем знатным семьям собраться перед воротами. — Уходи, — коротко приказал Чжао Куанъинь. Он не выказал ни малейшего облегчения. Он знал: если Ли Юй отдаёт такой указ — значит, он сдаётся. Чжао Гуанъи, сидевший на ложе, лишь молча наблюдал, как он нервно ходит туда-сюда. Император вдруг замешкался.  — Ваше Величество, цель этого похода достигнута, — произнёс Чжао Гуанъи нарочито тяжёлым, чрезвычайно серьёзным тоном. Чжао Куанъинь резко остановился:   — Да, я действительно выполнил всё, что должен был как император Сун… Ради этого… он, такой человек… даже произнёс слово «сдаться».  В уголках его выразительных бровей мелькнула усталость. Чжао Гуанъи не выносил этого зрелища.   — Такой человек? — вдруг резко спросил он. — А какой он, по-вашему человек? Ваше Величество, не сочтите за дерзость, но не могли бы вы пояснить мне — в чём особенность правителя Южной Тан? Я не припомню, чтобы вы колебались перед другими покорёнными землями. Почему только перед Цзяннанью?.. Его брови вновь нахмурились, выражение лица стало резким — но вдруг он сам замолк. Понял, что перешёл границу. Это не его дело — вмешиваться в мысли императора. Но этот поход в Цзяннань вывел его из себя. Чжао Куанъинь снова и снова совершал безрассудные поступки — словно он считал их всех пешками в своей личной игре. Будто бы в его глазах больше никого и не существовало. Хотя… Чжао Гуанъи и сам знал — каким он был. «Под ночным дождём…» Иногда казалось, будто он — не человек, а дух, одержимый демоном. Ты легко теряешь твёрдость сердца, стоит лишь взглянуть на него. Это была какая-то жуткая, соблазняющая сила. Даже теперь, когда та бледная тень больше не носила одеяния цвета небесной воды, даже когда он ничего не видел, его глаза всё ещё сияли янтарным, прозрачным светом — чистым, как горный хрусталь. Чжао Гуанъи стиснул зубы. В этот миг Чжао Куанъинь резко обернулся:   — Кажется, ты всё ещё испытываешь к нему предубеждение. — Предубеждение? Ваше Величество, вы преувеличиваете. Я лишь говорю то, что другие боятся сказать. Этот человек… — он замялся. Одна картина чуть не стоила вам жизни… А что, если это будет он сам?  — Он разрушит империю. И однажды погубит ваше величие. С этими словами Чжао Гуанъи отвёл взгляд. Пусть сердится, пусть наказывает — он предупредил. Он сказал своё. Долг за ту чашу сладкой каши, что старший брат принёс ему накануне похода на юг, вспомнив о старой ране на его животе.   Он вспомнил: перед тем как отправиться в Цзяннань, Чжао Куанъинь, помня о старой ране на его животе, принёс ему миску тёплой, сладкой каши с цветами османтуса. Её вкус легко пробуждал воспоминания о доброте, о семейной заботе. В тот миг Чжао Гуанъи действительно пытался успокоиться, пытался понять чувства старшего брата к тому человеку. «Но почему ты держишь в руках то, чего я так и не смог достичь, и при этом беззаботно растрачиваешь это?» — Гуанъи, — вдруг спросил Чжао Куанъинь, — когда ты видел его… когда видел Правителя — в каком он был состоянии? Чжао Гуанъи, сидя на ложе, слегка покачал головой:   — Ничего серьёзного. Чжао Куанъинь молчал.   — Значит, всё это… просто накопилось за эти дни. Чжао Гуанъи горько усмехнулся:   — Ваше Величество думаете, что война в Цзяннани обошлась без душевных потерь? Что это была просто игра на бумаге? Правитель Южной Тан — не бог. Его безмятежность — лишь маска. Люди смотрят на него снизу вверх — и он вынужден скрывать свои страдания. Но внутри он всё время тащит тяжёлый груз. Чжао Куанъинь нахмурил брови. В его глазах промелькнула боль. «Значит, это ты сам, Чжао Куанъинь, заставляешь его сдаться. Ты сам загоняешь его в угол. Ты сам заставляешь Истинного Дракона опустить голову».  Из его груди вырвался тяжёлый вздох. Он сказал «сдаться».  Это слово врезалось в сердце Чжао Куанъиня, как нож. Оно оставило после себя пустоту — такую же, как запах сожжённого сандала. «Гуанъи прав. Я сам всё это и натворил». *** У ворот зала Вэйян Лючжу с трудом сдерживала дрожь в руках:   — Правитель, дальше нельзя. Стены рушатся, потолки падают, повсюду пепел и обломки. Но Ли Юй, в белых одеждах, молча опустился на колени, протянул руку к земле, медленно коснулся обвалившихся стен, обгоревшей черепицы. Нефрит и золото, когда-то сиявшие на весь мир, теперь — лишь серый пепел.   Здесь когда-то был Вэйян — слава Цзиньлина, отблеск великой эпохи. Ли Юй молчал.   Но вдруг медленно поднялся — и двинулся вперёд.   Нюйин не выдержала:   — Правитель, прошу вас… не мучайте себя… Он всё равно пошёл. Окружающие не могли его остановить. Осторожно, с замиранием сердца, они последовали за ним в руины. Роскошный шёлк, стоивший целое состояние, лежал, растоптанный, среди пепла, будто ничто.   И вдруг Ли Юй тихо, почти шёпотом, произнёс: — Пяопэн… Все, кто стоял вокруг, разрыдались. Лючжу вдруг опустилась на колени:   — Если Правитель чтит память Пяопэна и его преданность, то, прошу вас, берегите себя. Обязательно… живите. Ли Юй улыбнулся — с такой изысканной грацией, будто он и впрямь был тем самым чистым светом на краю пепла. Его спокойная, безмятежная осанка рассеивала скорбь, окутавшую весь дворец.   — Пяопэн… Если когда-нибудь я захочу снова писать — ты ещё помнишь, как расстилать для меня бумагу «Майгуан?» *** Примечание переводчика.  Майгуань-чжи (Màiguān zhǐ, 麦秆纸) — это традиционный китайский вид бумаги, изготавливаемой из соломы пшеницы (麦秆 — майгань означает «солома пшеницы»). Ручная бумага, производимая в Китае по традиционной технологии, с использованием волокон пшеничной соломы. Является разновидностью цзяньчжи (jianzhi, 简纸) — древних видов бумаги, применявшихся для письма, упаковки, а также в ритуальных целях. *** Он чувствовал, как сердце его превращается в пепел. Слёз больше не было — он мог лишь касаться рукой обгоревших черепиц, пепла, руин:   — Ты умер за меня… Пяопэн… Нюйин подошла, чтобы поднять его:   — Правитель… Пожалуйста, встаньте. Она боялась, что он снова растратит последние силы. Под плащом всё ещё была кровь — кровь вчерашнего дня. Он тихо касался обломков стены:   — Глупый мальчик… Зачем тебе это… Я и так всю жизнь приносил только вред. Зачем мне жить? Что я могу исправить? Нюйин смотрела на его скорбь и тихо сказала:   — Пока человек жив — у него всегда есть надежда. Он чуть повернулся к ней:   — Хунсю, брат Хунцзи, Эхуан, Пяопэн… Слишком многие умерли из-за меня… Даже десятки тысяч воинов Тан, павших в битвах… Каждая капля их крови — на мне… Иногда… — Он закрыл глаза. — Я не понимаю… Зачем они так упорно держались за эту веру…   — Это слишком безответственно… Но я хочу знать: стоило ли оно того?!  Он почти прокричал это: — Были ли они правы?! Стоило ли умирать ради меня?! Нюйин опустилась рядом с ним, обняла его за плечи — молча.   — Нет такого понятия — «стоило» или «не стоило»… Вы и есть надежда. Он замолчал. — Сила надежды, Правитель. Пока вы живы — в этом мире ещё есть свет. Он вдруг прижался к её плечу, закрыл лицо руками. Его горе было неудержимым, но он не хотел, чтобы его видели. Только лёгкая дрожь выдавала его. Она крепко сжала его руку. Холодную, как мёртвые останки. Но не отпускала:   — Мы живы. Значит, живы и сестра, и Пяопэн. Они живы в нас. Её голос звучал ясно у него в ухе. Он всё ещё закрывал глаза:   — Нюйин… Он всегда считал её ребёнком. А на самом деле — он сам был наивным. Он жил в прошлом, пока те, кого он видел, один за другим уходили… ради него. Только тогда он наконец дождался того, кого так долго не мог увидеть. Но теперь он больше не может его видеть.  «Сколько жертв… Земля Цзяннани разорена.   А я…   Я больше не вижу тебя». Янтарные глаза — и слёз больше нет. Нюйин тихо прижалась к нему:   — Вы спрашивали меня, зачем я вернулась во дворец? Так же, как если бы вы погибли здесь вчера — я бы умерла с вами.   Ты никогда не понимал… Как много ты значишь для других.   В этой жизни… — Она тихо улыбнулась. — Я навсегда запомнила ту ночь, когда мне было восемь лет. Мир был таким туманным… А вы — были единственным совершенством. Он покачал головой, не в силах говорить. — Вы знаете… У вас есть то, что недоступно другим.   Поэтому нет вопроса «стоило ли».   Мы просто не хотим уничтожить надежду. Нюйин мягко разжала руку, помогла ему встать. — Жить — это хорошо, да? Он не ответил. Нюйин медленно подняла край его белого плаща. Такой совершенный облик не должен касаться земли.   — В этот раз… живите ради себя. Хорошо? Ли Юй долго молчал. Вокруг — мёртвая тишина, знамёна не шевелятся. На белых костях будто расцвели цветы. Он кивнул:   — Хорошо. Он не был таким безмятежным, каким казался. Под маской — душа ребёнка, полная боли. Нюйин и Лючжу медленно повели его из руин к покоям. Лючжу осторожно поддерживала его за руку. Нюйин тихо сказала:   — Вчера… Император задержал нас. Ли Юй слегка замер, но продолжил идти, не говоря ни слова. Нюйин продолжила:   — Он отпустил нас. — Значит, мне теперь следует быть благодарным ему? — Нет… — Нюйин покачала головой. — Император колебался. Я это видела. Я, конечно, не знаю, что было между вами раньше… Лючжу почувствовала, что лучше не продолжать. Она бросила на Нюйин взгляд, полный недосказанности. Но та снова покачала головой. На этом этапе уже нет смысла говорить — хорошо это или плохо.   — Он не такой, каким его представляют. Не просто жестокий завоеватель, лишённый милосердия. — Эта война с самого начала была обречена. Даже если он не хотел резни — повсюду всё равно остались кости мёртвых. — Голос его звучал холодно. Но у самой двери покоев он вдруг вспомнил: — Он… что ещё он тебе сказал? Нюйин задумалась, вспоминая тот миг, когда огонь отражался в его глазах:   — Он спросил меня… люблю ли я вас. Она тихо, почти стыдливо, улыбнулась. Ли Юй молчал.   — Я сказала, что вернусь во дворец. Иначе вы сразу подожжёте зал. И он, не раздумывая, помчался сюда. Он вошёл в покои:   — Хватит. Сел на ложе — спокойно, холодно. Длинные волосы упали, закрыв одну сторону лица. Ли Юй слегка поднял руку, приказывая подать одежды:   — Подождите немного. Скоро я выйду и сдамся. — Да, — тихо ответила Нюйин. Он снова замолчал. Его пустые глаза, как всегда, не выражали ни скорби, ни радости. Вдруг он словно вспомнил что-то и медленно провёл пальцами по узору на одежде. «Он хочет, чтобы я унижался.   Он хочет увидеть, как я склоню голову.   Хочет завершить всё это». «Ты получил всё». «Кроме меня». Ли Юй слегка улыбнулся. Он вспомнил тот первый раз, когда увидел в глазах Чжао Куанъиня потрясение — как будто хрусталь треснул от холода. Тогда он, в одежде с узором гор и рек, поднял чашу и улыбнулся. И в глазах того, кто казался непоколебимым владыкой мира, мелькнуло смятение — из-за одного лишь взмаха запястья, лёгкого, как полёт дикого гуся. Тогда он был вершиной среди гор, властелином неба и земли. Теперь же нельзя было даже оглянуться назад. — «Прощаться легко… а встретиться — трудно…» — прошептал Ли Юй, и голос его дрогнул. — Лючжу? — Да, Правитель. — Принеси мне одежды с узором гор и рек.  Лючжу на мгновение замерла. Она и забыла об этом бесценном наряде. Только сейчас, когда Правитель упомянул, она вспомнила — он был спрятан здесь, в покоях. К счастью, пожар не добрался сюда. Она поспешно принесла одежды и бережно передала ему. Он медленно взял их, положил на колени — лёгкие, как дыхание. Улыбнулся — горько. Сердце сжалось от тупой боли.   — Жаль… Я больше не вижу. Он уже привык к темноте, к размытым очертаниям. На самом деле, он и не думал, что это будет так больно. Но сейчас это было невыносимо.   «Вечная скорбь не растворяется, В одиночестве, с болью, вздыхаю сам. Глубокой осенью дожди и безмолвие, Печаль усугубляет болезнь. Прерываются думы на ветру, В глазах мутнеет, всё в цветных пятнах. Владыка Пустоты, вспомни обо мне, Заблудший сын, что сбился с пути домой.» В переулке Цуйлю расцвела одинокая ветвь красной сливы — её цветы были похожи на его кровь. В одиннадцатом месяце зимой пал Цзиньлин. Дворец почти полностью уничтожен огнём. Правитель Южной Тан Ли Юй со всей семьёй — более чем триста человек — и ближайшими советниками вышел из города, передал печать государства и официально сдался. *** Последний шёлк В руинах — тишина, и пепел на ветру,   Он касается стен, где память наяву.   Не плачет, не зовёт — лишь шепчет имя вслух:   «Пяопэн… ты был верен до последних мук». Бумага «Майгуань» — и чистый, как туман,   Но больше не писать поэту этих стран.   Глаза — как пустота, где свет угас во мгле,   Но в сердце — стих живёт, что не сгорел в огне. «Живи», — сказала тень, дрожащей рукой.   И он, склонившись к ней, не стал бежать от слёз.   Хоть север ждёт его — холодный, как приговор,   Он выйдет в шёлках гор и рек… не царь, но по-прежнему — поэт. Narinamc *** 最后的丝绸  废墟寂静，灰烬随风飘荡，   他轻抚断壁，记忆如在眼前闪亮。   不哭泣，不呼唤，只低声呢喃：   “缥鹏……你至死都如此忠良。” “麦光纸”洁白，如晨雾般清透，   可诗人再不能为这故国执笔挥就。   双目如空渊，光明已在黑暗中沉沦，   可心中诗篇犹存，未被烈火焚尽。 “活下去吧”，那身影颤抖着低语，   他倚向她肩头，不再逃避泪雨。   纵然北方在等他——冷若判决，   他仍将身披山水之色走出城阙……   不再是君王，却永远是诗人。