Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Вселенная молчит в бесконечной пустоте. В конечном итоге я завоевал Поднебесную ради тебя. Лязг брони и песни — истощали друг друга.   Не дожидаясь седых висков, уже прозвучала песня столетий. Чжао Куанъинь, возглавляя пятистотысячное войско, вскинул брови, сидя в седле, и молча смотрел, как из города Цзиньлин выходит молчаливая процессия — звенят колокольчики, сверкают золото и нефрит. Он ждал этого дня слишком долго — так долго, что уже забыл, правильно ли он поступает. В момент пробуждения ото сна всё уже было свершено. Теперь им нечего сказать друг другу — между ними лежали кости десятков тысяч павших. Наконец он снова увидел этот пейзаж — горы и реки, прекрасные, как шелковая ткань. Ли Юй, стоя на коленях, поднёс императорскую печать. Эти три тысячи ли прекрасных земель, некогда полных жизни и великолепия, теперь казались лёгкими, как ветер, уносимые водой, исчезающими в пустоте. Он ещё больше исхудал, но в этой худобе была особая чистота и прозрачность. Его длинные волосы были аккуратно собраны, и в его облике не осталось и следа угрозы — он был элегантен и безмятежен, будто полностью смыл с себя всю жестокость войны. Когда Чжао Куанъинь принял императорскую печать и слегка приподнял запястье, десятки тысяч доспехов вдруг замерли в едином трепете. Вся прелесть неба и земли собралась в этом человеке, вся природная гармония — весенний дождь и цветы миндаля — воплотилась в его тонкой кости. В этот миг тучи закружились в небе, и Ли Юй слегка улыбнулся — словно небеса были ясны, а ветер — тих. Чжао Куанъинь ненавидел эту его невозмутимую улыбку. С этой улыбкой, не имеющей себе равных в мире, Ли Юй произнёс:   — Виновный подданный Ли Юй… — и его слова резанули сердце, как клинок. В эту секунду застыли тысячелетия и вечность.   «Ты хотел, чтобы я сдался… Ты шёл к этому с таким трудом, разрушил всё… И вот, наконец, этот день настал». Он слегка опустил голову. Перед ним — великолепие гор и рек, бесценная красота, которую не купить за миллионы золотых монет, теперь лежит на бессмысленной жёлтой земле. Ли Юй медленно опустился на колени. Между ними — всего несколько шагов. Чжао Куанъинь слегка пришпорил коня и медленно двинулся вперёд. Перед ним — те самые изумрудные одежды, та самая улыбка, ясная, как вчера, уголки губ изогнуты точно так же. Бледное лицо, двухцветные зрачки, взгляд — глубокий, как бездна, — и сейчас в этих глазах отражается мягкий янтарный свет, такой прозрачный, что сквозь него можно увидеть самого человека, ставшего хрупким и призрачным. Как только Ли Юй опустился на колени, за ним последовали все члены семьи империи Тан — сотни людей преклонили колени перед победителем. Пустой город пал. Он слышал, что тот стоит прямо перед ним. Ли Юй слегка поднял голову — его двухцветные зрачки смотрели в пустоту. Чжао Куанъинь не произнёс ни слова. За его спиной — тысячи и тысячи воинов, как драконы, вступившие в битву. За спиной Ли Юя — вся его семья, весь город Цзиньлин оплакивал поражение. Они будто вышли за пределы мира, и теперь в целом на небе и на земле остались только двое. Он видит его.   Он не видит его. Ли Юй тихо заговорил, ресницы слегка дрожали:   — Я был на платформе Фэнхуан… но опоздал.   Я был и в башне Шэндин… тоже… опоздал. Тот, кто сидел на коне, лишь молча смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. «Парча с узором гор и рек». В тот день, на семейном пиршестве, это одеяние вызвало у всех потрясение. Облачённый в этот наряд, словно олицетворяющий ночной дождь, он стоял на коленях. — Чжао Куанъинь, ты всё сделал. Каждое твоё слово сбылось, — произнёс он. Ли Юй говорил тихо, но не видел, как тот, чьи гордые брови властвовали над миром, вдруг поднял руку, схватился за доспех и высоко вскинул голову. «Мирное время». Он действительно принудил этого чистого, будто сошедшего с небес человека опуститься перед собой на колени.    И в тот же миг Чжао Куанъинь вдруг заплакал. Это произошло так быстро, что он сам не поверил — он, который клялся, что в жизни больше не прольёт слёз. Ли Юй не видел этого, потому просто продолжал:   — Ты сделал столько… Ты выиграл всё. Но, Чжао Куанъинь… ты достиг всего, кроме одного… Вдруг он улыбнулся, и его голос стал полон такой глубокой, пронзающей душу печали, как в тот день в уединённом саду, когда он одним ударом меча рассёк ему руку, оставив кровавую рану — не на теле, а в самом сердце. — Жаль… Мне так и не суждено увидеть вместе с тобой снег на севере.   С этими словами он снова поднёс императорскую печать и опустил голову.   — Ты когда-нибудь видел, как падает снег?   Ли Цунцзя покачал головой. — В Цзяннани тёпло и влажно… где же увидишь подобные пейзажи?.. Он перед всеми принял его страну, его дом — ту самую землю и воду, в которых Ли Юй жил двадцать лет. Гордые брови сдвинулись. Чжао Куанъинь мгновенно поднял меч к небу и издал протяжный клич — гром прокатился по небесам, армия замерла в мрачной тишине. Где же он ошибся? Почему они оба несчастны? Империя — словно шахматная партия, за пышным великолепием — повсюду скорбь и пустота. Он всё ещё помнил ту ночь, когда дождь не прекращался. Эту кожу его величия он сам, собственными руками, срезал по кусочкам. Ли Юй медленно, стоя на коленях, начал читать акт капитуляции. Вежливо, по всем правилам, без малейшей дрожи в голосе. Каждое движение — по-прежнему спокойное, безмятежное. В войске Сун были воины, прошедшие с севера на юг, видевшие роскошь Шу и Центральных равнин — но ни разу ещё не видели они подобного зрелища. Такая утончённость! Этот хрупкий силуэт, одетый в шелка, словно сотканные из пейзажей родной земли… Недаром он стал легендой, оставшейся в веках. Недаром Император так долго колебался. — Встань, — наконец выдохнул Чжао Куанъинь, его голос был тихим, но он велел слугам: — Не связывайте его. Пусть семья Ли сама сядет на судно. Он повернул коня, отказавшись от всех обычных унижений, полагающихся павшему правителю. Ли Юй тихо улыбнулся — по груди прошла дрожь, голос стал чуть сдавленным. — Виновный подданный благодарит Императора за великую милость. С этими словами он снова попытался опуститься на колени. Чжао Куанъинь вдруг почувствовал, как в груди вскипает гнев. — ВСТАНЬ! Окружающие в испуге отпрянули — те, кто должен был сопровождать пленника, замерли. Ли Юй молча опустил голову. — Благодарю Ваше Величество. Чжао Куанъинь сдержал волнение, посмотрел на него — этот человек в шелках, словно сотканных из гор и рек, больше не может называться правителем. Голос его смягчился. — Подойдите. Он кивнул слугам, чтобы поддержали Ли Юя. Тот едва заметно улыбнулся и отпустил руки — не давая никому прикоснуться к себе. — Лючжу, — тихо позвал он. Лючжу подошла и бережно подняла тяжёлый шлейф его одежды, затем осторожно протянула руку, помогая ему идти. Сунские солдаты, которым было приказано помочь, тут же разгневались. Какое высокомерие! Поверженный правитель, а всё ещё держится, как император! Эта спокойная улыбка — будто победа досталась не им, а они сами стали побеждёнными. Кто на самом деле проиграл? Нюйин шла следом, держа в руках пипу. Вдруг она заметила среди воинов человека на коне — что-то в нём показалось ей знакомым. Она не должна была поднимать глаза, но вдруг почувствовала — что-то не так. Она осторожно посмотрела — и не сдержалась. — Правитель! Он…! Поняв, что нельзя его так больше называть, тут же замолчала. Ли Юй чуть обернулся, голос был тихим, мягким. — Нюйин, больше не называй меня так. Лючжу, услышав её изумление, проследила за взглядом — и тоже вдруг погрустнела. На коне стоял тот самый «Младший наставник», смотревший в сторону с явным презрением, даже не удостаивая их взглядом. — Он… он действительно… — Чтобы стоять так близко к Чжао Куанъиню, он должен быть одним из самых доверенных советников. Ли Юй не знал, что происходит. Он спокойно произнёс: — Нюйин, идём. И она замолчала. По пути к причалу Ли Юй шёл с той же невозмутимой улыбкой, ни тени скорби на лице. Его облик лишил сунских солдат всякого ощущения победы — они не могли ни хвастаться, ни издеваться. В сердцах у всех — лишь тяжесть. Странно. Они победили во всём, но не видят слёз, не слышат мольбы. Никакого ощущения триумфа. Цао Бинь был в недоумении: Император приказал обращаться с Ли Юем с величайшим почтением, велел лично сопровождать его на судно. «Сопровождать» — но Цао Бинь понимал: на самом деле это приказ присматривать за ним. Ведь Чжао Куанъинь знал, что у Ли Юя слабое зрение — и почти велел вести его по трапу, как слепого. Но Ли Юй чрезвычайно берёг свои шелка. Он не позволял ни единой складке упасть в грязь, велел слугам бережно поднимать шлейф. Цао Бинь был очень раздражён — лицо его выражало нетерпение. Но тут он вспомнил: да ведь Ли Юй почти ничего не видит… Как он может знать, как к нему относятся? И от этой мысли Цао Биню стало ещё обиднее. Он — главнокомандующий. Прошёл тысячи ли. Завоевал страну. Заслужил первую награду при возвращении в столицу…   А теперь — стоит на берегу. Служит рабом поверженному правителю! Нога его в доспехе с силой топнула по понтону. Тот, в бледно-изумрудных одеждах, явно покачнулся, но остался стоять неподвижно, ничем не выдав гнева. Цао Бинь разъярился.   — Что ты из себя возомнил, Ли Юй? Твоя страна разрушена, семья погибла, а ты не плачешь, не унижаешься!.. В порыве ярости он выхватил меч и одним ударом перерубил доску у ног Ли Юя — хотел, чтобы тот рухнул прямо в воду. Пусть этот человек в небесно-изумрудных одеждах упадёт в мутную реку — и что тогда останется от его красоты? Одно лишь одеяние! После оглушительного хруста Ли Юй даже не успел отреагировать — он уже начал падать в воду. Чжао Куанъинь как раз собирался спешиться, чтобы повести войско на суда, но вдруг услышал шум позади и мгновенно обернулся.  — Цао Бинь! Одно лишь стремительное движение тела — и он, словно пересекая поверхность реки, пронёсся мимо того хрупкого изумрудного силуэта и мягко приземлился на палубу судна. Ли Юй замер в изумлении. Всё стало ясно в одно мгновение. — Отпустите! — вырвалось у него. Чжао Куанъинь понимал, что все смотрят на это происшествие. Он разжал руку, но резко повернулся к берегу и громко, с гневом, крикнул: — Цао Бинь! — Ваше Величество… Это была минутная невнимательность… — Цао Бинь тут же опустил голову. — Ты думаешь, Я — бессовестный тиран, что издеваюсь над пленниками?! — поднял голос Чжао Куанъинь. Вся пристань мгновенно замолкла.   — Ваше Величество, я вовсе не имел в виду… —  Чжао Куанъинь почувствовал, будто его слова считают пустым звуком. Он уже собирался вспылить, как вдруг рядом с ним тот человек в изумрудных одеждах тихо развернулся и, не оглядываясь на ссору, медленно двинулся вглубь судна — ни капли злобы, ни следа унижения.   Чжао Куанъинь тихо позвал: — Ли Цунцзя… — Простой смертный, что носил это имя, может осквернить славу Вашего Величества. Пусть будет Ли Юй. — Я прикажу проводить тебя внутрь. Не двигайся, — сказал он, глядя, как тот, одетый в шелка, словно сотканные из гор и рек, медленно уходит, и в его голосе вдруг пропал весь гнев. — Перестройте понтон! — приказал он резко. На берегу мгновенно закипела суета. Воины могли запрыгнуть на суда и без досок — но всё это делалось ради этих южан! Цао Бинь, сдерживая злость, повел людей, чтобы заново построить переход. Ли Юй не обернулся. — Благодарю за заботу, Ваше Величество. Чжао Куанъинь был бессилен. Он знал этот упрямый нрав. — Хорошо… Я пришлю только Лючжу. Пусть она поддержит тебя. Больше никого. Ли Юй молчал. Чжао Куанъинь снова раздражённо бросил: — Чего ещё ты хочешь?! Мне самому выйти и поддержать тебя? Ли Юй вдруг тихо рассмеялся. — Сегодня я уже пленник, пониженный до положения раба. Разве гнев войск, их обида, не вполне естественная вещь? Ваше Величество, когда вы вели армию в поход, вы ведь и сами должны были это предвидеть. С этими словами он медленно скрылся в трюме судна. Чжао Куанъинь крепко сжал перила. Долгое время стоял молча.   Ли Юй был прав.   Он действительно должен был это предвидеть. Разве нет? Наконец он направился на своё судно. *** На судне одинокая изумрудная фигура рухнула на пол. Одежда, словно сотканная из гор, рек, солнца и луны, раскинувшаяся перед ним, как три тысячи ли прежнего великолепия. Гордый взор, брошенный на бескрайние моря и небеса,   на пустынные степи, где бушуют бури, а цветы рассыпаются, как снег.   Смеющийся над девятью землями и луной,   над бесконечными облаками,   над годами войны и вечной разлукой. Теперь один путь — на север. Ветер над рекой всё такой же. Сколько раз Чжао Куанъинь клялся в этом ветру — и вот, наконец, они пересекают реку вместе. В ночном ветру доносится с другого корабля холодный звук пипы. «Став рабом императора,   Талия истончилась, как у Сынь Юэ,   Виски поседели, как у Пань Юе.   Наиболее тяжко — день поспешного прощания с храмом предков,   Оркестр всё ещё играл песнь разлуки.   Я лью слёзы, глядя на придворных дев» Ли Юй *** Примечание переводчика.  «Сынь Юэ» — Шэнь Юй, поэт эпохи Южных династий, известный тем, что сильно похудел от горя; «Пань Юе» — поэт, чьи виски поседели в молодости из-за печали.  *** Голос Ли Юя был явно слаб, дрожал от усталости.   Чжао Куанъинь не мог представить, что он уже так изнурён изнутри.   Но при этом — ни капли слабости снаружи. Как всегда, будто ничего не имеет значения. Чжао Куанъинь стоял у холодных перил. Позади него — судно с пленниками, охраняемое императорскими стражами, движущиеся на север по реке Цзян. К глубокой ночи Чжао Гуанъи выглянул наружу — старший брат всё ещё стоял на корме и не уходил. С другого судна сквозь тьму пробивался слабый свет. Чжао Куанъинь не знал, что Ли Юй, только что сдавшийся, уже истощён до предела.   После того как он признал свое поражение, после долгого пути к реке, после всего, что он пережил на берегу — этот эпизод с понтоном стал последней каплей.   Только войдя внутрь судна, поняв, что никто не видит, он позволил себе расслабиться — и тут же рухнул. Лёг на пол, погрузившись в беспамятство. Нюйин и Лючжу молча стояли рядом с ним.   К полуночи он слегка пришёл в себя, но лишь слабо покачал головой, выдохнул эти строки — и протянул руку, чтобы они знали: с ним всё в порядке. — Нюйин… — прошептал он, и вдруг слёзы потекли по его лицу.   Но он тут же упрямо отвернулся. Нюйин не выдержала. Она не хотела выдавать его — этот миг бессознательной боли, когда он, не сдержавшись, заплакал. Она села и взяла пипу. Звонкие, чистые струны зазвучали в темноте. Он шептал что-то, погружаясь в беспамятство, снова падая во мрак. В тот миг Нюйин впервые засомневалась:   «А правильно мы поступили, уговорив его жить?» Они все хотели, чтобы он выжил.   Но если его жизнь — это ежедневное мучение, цена которого — полное истощение души…   Тогда есть ли смысл в этом выживании? Он был невероятно раздавлен, полон скорби и такой усталости, что казалось — вот-вот сломается. Но поскольку за ним следили все, он вынужден был продолжать изображать спокойствие и стабильность. Более трёхсот человек смотрели на него. Даже будучи пленником, Ли Юй оставался опорой. Его изумрудные одежды будто говорили миру: как бы ни изменилась судьба, достоинство Империи Тан, красота её гор и рек, вся её величественная слава — всё остаётся прежним. Он не потерял ничего. Он по-прежнему тот самый юноша, чей жест на пиршестве в зале некогда покорил целый город. Но в этом узком, тесном помещении судна он один съёжился под своим несравненным шёлковым одеянием, едва заметно дрожа. В беспамятстве он только и бормотал:   — Холодно… Зимний ветер с реки проникал в помещение. «Слишком холодно». Ещё недавно он был утешением для всех жителей Цзяннани. Пока правитель оставался прежним, его благородная осанка не изменилась — этого было достаточно, чтобы все чувствовали себя в безопасности. Но кто мог знать, сколько времени он уже не спал? Как только он немного ослабил бдительность, сразу же упал без сознания. Нюйин положила руку ему на плечо и почувствовала, что всё его тело ледяное. Слёзы сами потекли по её щекам — она не могла сдержать скорби:   — Правитель? — тихо попыталась она разбудить его.   Ли Юй лишь слегка нахмурился. Его дыхание было ровным и глубоким. Он дрожал от холода. Лючжу принесла тёплые одежды, чтобы укрыть его:   — С детства Правитель страдает от холода в теле, да и сейчас с его здоровьем неладно… —   Сказав это, она отвернулась, прикрыв рот рукой. Нюйин ничего не могла поделать. Ему было невыносимо холодно, но он не мог проснуться — или, может, не хотел просыпаться. Во сне он видел, как кто-то с высокой башни при лунном свете решительно бросается вниз, не проявляя ни малейшего колебания. На платформе Фэнхуан… глубокая ночь, тяжёлая роса — тогда холод так же пробирал до костей. Но в то же время… он слегка заметно улыбнулся. Он едва приподнял уголки губ, судорожно сжал край рукава. На худом запястье виднелся шрам от старой раны. Нюйин чувствовала, что собственного тепла его тела не хватало даже, чтобы согреть одежды. Укрыв его толстым одеялом, она всё ещё ощущала ледяной холод. Она обняла его со спины. — Спи спокойно. «Ты сам не способен согреть никого, но всё равно заставляешь себя быть солнцем. Ты удерживаешь последнюю надежду в сердцах всех, но кто же согреет само солнце?»  Постепенно звуки струн стихли. Чжао Куанъинь всё это время смотрел на то судно, стоя в одиночестве, всю ночь. После долгой ночи снова наступил рассвет. Даже если всё разрушено — это всего лишь человеческие споры и ссоры. Круговорот неба и земли продолжается вечно, никто не в силах его изменить. А человеческое сердце — это всего лишь искренняя приверженность тому, что осталось. И, потому что осталось так мало, мы упрямо цепляемся за достоинство, чтобы хоть как-то сохранить себя. Ещё немного — и они достигнут северного берега. Чем дальше, тем суше и холоднее становится погода. Глядя на волны у судна, Чжао Куанъинь вдруг испытал мимолётное, но крайне опасное желание. Ему захотелось одним ударом меча пробить это судно.  Такие ощущения Чжао Куанъинь испытывал редко — полного бессилия, полной беспомощности. Он был бессилен перед холодной и решительной спиной Ли Юя. Он победил весь мир, но предал его. Когда они достигли северного берега, Ли Юй медленно сошел с судна. Лючжу, как и прежде, тихо шла рядом, поддерживая его за руку. Всё было как обычно. Этот человек с двухцветными зрачками шёл медленно, но уверенно, шаг за шагом. Лишь взгляд выдавал внутреннюю истощённость — в остальном не было и признака странности. Он по-прежнему носил свой наряд «Горы и реки». Чжао Куанъинь увидел, как Лючжу принесла две толстые накидки, но он лишь слегка отмахнулся. Тогда Чжао Куанъинь тихо сказал:   — На севере будет холоднее. Надень хотя бы это. Ли Юй лишь низко поклонился:   — Благодарю Ваше величество за заботу, — но не двинулся с места. Чжао Куанъинь в гневе резко хлестнул коня и поскакал вперёд. Нюйин с приближёнными последовала за ним к повозке, чтобы отправиться в Бяньцзин. Внезапно она заметила, что женщина, следующая позади Младшего наставника, кажется, ей знакома. Нюйин невольно тихо произнесла: — Цзинчань? Та женщина одетая в сунские одежды, резко вздрогнула, слегка обернулась, но тут же опустила голову. — Цзинчань! Ты… — Нюйин вдруг всё поняла. Эта скромная служанка оказалась вовсе не такой простой, как казалась. — Ты — из Сун? Цзинчань отступила на два шага, окинула взглядом людей из южной Тан, колеблясь. В конце концов, тихо заговорила: — Супруга… В этот момент Чжао Гуанъи как раз услышал голоса и обернулся. Он холодно оглядел Нюйин и резко сказал: — В нынешнее время под Небом все — одна семья, больше нет разделений. Осуждённые и их родня — немедленно в повозку! — Цзинчань? — окликнул он. Цзинчань поспешно подошла. — Южная Тан пала. Кто такая теперь «супруга»? — бросил он без тени сомнения. Цзинчань в страхе покачала головой: —  Цзинчань не имела в виду ничего дурного. Прошу Цзинь-вана милостиво простить меня.  — Ударь себя по лицу.  Нюйин не выдержала: — Нет! Цзинчань, не надо… Цзинчань взглянула на мрачное лицо Чжао Гуанъи, поняла — и, не колеблясь, опустилась на колени, собираясь сама себя наказать. Но Нюйин быстро бросилась вперёд и остановила её: — Встань! Она потянулась, чтобы поднять Цзинчань. В этот момент Чжао Гуанъи резко вскричал: — Осужденная ещё и силы на других тратит? Сюда! Воины тут же подошли и разняли их. Нюйин отвели к повозке. Она могла лишь беспомощно смотреть, как Цзинчань остаётся на коленях. Глядя на Чжао Гуанъи, Нюйин с горечью произнесла: — Ты… Правитель когда-то доверял тебе, уважал тебя… А ты... У волчонка — волчье сердце.  *** Примечание: 狼子野心 lángzǐ yěxīn - у волчонка — волчье сердце. Так говорят о злобном, коварном человеке. *** Чжао Гуанъи, уже садясь на коня, услышал эти слова и лишь усмехнулся: — А разве она не такая же? Скажу тебе правду: она изначально была послана мной к Ли Юю. Теперь спроси себя — стоило ли тебе её спасать? Но Нюйин даже не задумалась: — Стоило. Я знаю лишь то, что она служила верно и преданно. И не принесла беды стране, как ты. Чжао Гуанъи рассмеялся ещё громче. Задумчиво глядя на повозку, в которой сидел Ли Юй, он сказал: — Раз ты хочешь, чтобы я пощадил её… Почему бы тебе самой не спросить Ли Юя — согласен ли он? Ли Юй всё это время молчал, с закрытыми глазами, будто отдыхая. Он слышал всё, но не подавал признаков вовлечённости. Теперь же, услышав слова Чжао Гуанъи, он тихо произнёс: — Если это воля Цзинь-вана… Зачем мне, виновному подданному, вмешиваться? Его голос звучал так устало, будто он мог в любую секунду заснуть. Будто всё происходящее его вовсе не касалось. Чжао Гуанъи вдруг изменил тон. Он резко повысил голос, чтобы его услышали все вокруг: — Зачем же ты так скромничаешь? Можешь смело пойти к старшему брату и пожаловаться на мою дерзость. Попроси его помиловать эту девчонку. Ведь кто же не знает… как почтительно Император к тебе относится! С этими словами он окинул взглядом окружавших, слегка улыбнулся. Цзинчань осталась на коленях, не зная, что делать. Ли Юй резко нахмурился. Он понял — это была провокация. Но, отвечая, не проявил ни тени раздражения: — Цзинь-ван… Вы, часом, не пьяны? Эти слова заставили Чжао Гуанъи мгновенно замолчать. В эту секунду в строгом буддийском зале будто внезапно появились двое безумцев, потерявших рассудок. Младший наставник, бросив взгляд в угол, увидел свет лампады — такой же, как в старые времена. В памяти всплыла та дождливая ночь, когда ребёнок упрямо стоял на коленях перед буддийским алтарём. Тогда он сам, отбросив все заботы, расслабился, поднял чашу и, улыбаясь, сказал ему: — Я тоже не пьян. Чжао Гуанъи всю жизнь был осторожен, полон замыслов и расчётов. Только в ту ночь он, будто под чарами, на мгновение отпустил хитрости. Он действительно давно не пил вина. Он уже и не помнил, что такое опьянение. А теперь он смотрел на ту повозку, в которой сидел человек, не бог и не демон, казалось бы — ни при чём, и в то же время — источник всего. Голос Ли Юя прозвучал устало: — Нюйин… Садись в повозку. Лючжу тут же подхватила её и повела обратно. Цзинчань чуть подняла глаза: — Ваша светлость… — Продолжай! И она действительно начала бить себя по лицу. *** Снег на юге Он склонил голову — и мир затих,   Горы и реки легли в пыль, как стих.   Не плакал, не дрожал — лишь шёл вперёд,   В одеждах, сотканных из прежних лет. Печать передана, меч опущен,   Но в сердце — буря, в глазах — бездна.   Ты завоевал всё, но вновь в пустоте:   Он — пленник, а ты — в цепях мечты. На север по реке — сквозь мрак и дым,   Он дрожит от холода, но прячет дрожь в нём.   А ты смотришь вслед, сжимая перила,   И хочешь разбить судьбу, как корабль — волны. Но он — не сломлен. Даже в цепях,   Его спина — как лезвие в ножнах.   Он не просит пощады, не унижен —   Он просто больше не видит врагов. И если б ты знал, Чжао Куанъинь, в тот миг:   Снег падал на юг — но не был для них.   Он так и не увидел северных зим…   А ты — так и не стал для него «своим».  Narinamc *** 南方的雪  他垂首，万籁俱寂，   江山如诗，化作尘泥。   不哭不颤，只向前行，   衣袂如织，裹着往昔光阴。 玉玺已交，兵戈沉寂，   心藏风暴，眼底深渊无底。   你夺尽天下，却仍陷虚空——   他是囚徒，你困于梦中。 北上行舟，穿夜雾浓烟，   他寒颤不止，却隐痛于心间。   你紧握船舷，凝望背影，   想劈开命运，如舟破千浪。 但他未折。哪怕戴枷锁，   脊梁如刃，藏于鞘中。   不乞怜，不低头——   只是再看不见仇雠。 若你曾知，赵匡胤，那一刻：   南方落雪，却非为他们而落。   他终未见北国冬雪皑皑……   而你，也从未成为他的“归所”。