Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

人生长恨水长东 相见欢 无言独上西楼，月如钩。  寂寞梧桐深院锁清秋。 剪不断，理还乱，  是离愁。 别是一般滋味在心头。 是离愁。  别是一般滋味在心头。  人生长恨水长东。 «李煜» РАДОСТЬ ВСТРЕЧИ Безмолвно, один, поднимаюсь на западную башню. Луна — точно серп. Глубокий двор с безмолвным утуном осеннюю прохладу сковал. Что не разрежешь, что в клубке не распутаешь, — Это разлуки тоска. Особое чувство в душе рождается. ...Это разлуки тоска. Особое чувство в душе рождается. Век человека — век тоски, как воды вечный ток на восток. Ли Юй *** Въехав на окраины Бяньцзина, Чжао Куанъинь должен был поспешить во дворец. Он не объявлял о своём личном походе, потому теперь возвращался тайно. У городских ворот, на главной дороге, его уже ждал советник Чжао Пу с небольшим отрядом императорской гвардии. Увидев императорские повозки, они дружно опустились на колени. Чжао Куанъинь приказал подняться и собирался уже уехать, как вдруг Цао Бинь, сделав несколько шагов, резко спросил: — Ваше Величество, завтрашняя церемония представления пленников и принятия сдачи всё ещё состоится по старому чину у ворот Сюаньдэ? Чжао Куанъинь натянул поводья, обернулся и посмотрел на молчаливую повозку, следовавшую в колонне. — Правитель Южной Тан уже сдался. Представлять его как пленника не нужно. Достаточно, чтобы он принял указ на троне. Цао Бинь был ошеломлён. — Ваше Величество! Ни в коем случае! Армия Сун прошла долгий поход, истощена, но одержала победу. Если мы не проведём церемонию — не покажем народу пленённого правителя, — разве это не умалит заслуг всей армии? Это вызовет недовольство в рядах! Чжао Куанъинь не ответил. Он смотрел на армию позади — десятки тысяч воинов. Он знал: по традиции, при сдаче любого государства, пленённого правителя приводили к воротам города, связывали и заставляли пасть ниц.   Но если он прикажет поступить так с Ли Юем — тот, несомненно, умрёт от стыда… и он, Чжао Куанъинь, будет не в силах этого пережить. Это мгновение колебания — и все это видели. Цао Бинь уже не мог сдерживаться: — Ваше Величество! Наши потери тоже велики. Многие воины остались лежать в чужих землях. Если мы не покажем пленённого правителя Южной Тан, не отметим торжественное возвращение с победой — как же успокоятся души павших? Чжао Куанъинь всё ещё молчал. Он смотрел на повозку. Несколько дней он ехал впереди, не видя его. Сейчас она была такой тихой, такой безжизненной. Он долго стоял в задумчивости — и вновь покачал головой. Как раз когда он собирался заговорить, из повозки раздался голос — всё так же спокойный: — Ваше Величество, виновный подданный примет указ. Завтра вся моя семья будет ожидать решения Вашего Величества. Кончик его пальца чуть приподнял мягкую занавеску. Чжао Куанъинь мельком увидел бледные, худые пальцы — и взгляд его стал тяжёлым, как свинец. — Ли Юй! Он и так уже пошёл против всего мира, чтобы избавить его от унижения.   А тот отвечает так легко: «Приму указ» — и снова всё как всегда.   Он делает всё, чтобы разозлить его, всё — с этой невозмутимой улыбкой, будто ничто не имеет значения. Цао Бинь, вне себя от гнева, крикнул: — Ваше Величество! Нельзя его пощадить! Чжао Куанъинь с трудом сдержал ярость. — Уйди. Возвращайся к войскам. Цао Бинь не двинулся с места. Он стоял прямо и твёрдо повторял: уступать нельзя. Чжао Куанъинь взорвался: — Я говорю в последний раз: возвращайся к воинам! Иначе — казню без пощады! Чжао Пу молча наблюдал за происходящим. Он видел — Император вне себя. Он подошёл к Цао Биню, слегка остановил его: — Генерал Цао, прошу, отойдите. Он отвёл его в сторону. Цао Бинь, пылая гневом, хотел возразить, но Чжао Пу тихо сказал: — Нет. Сейчас Его Величество ничего не услышит. Он ясно видел: у Чжао Куанъиня меч уже дрожал в ножнах, аура смерти исходила от него — это был «гнев дракона». Окружающие постепенно отступили. В тишине леса он, на коне, смотрел на повозку. — Ли Цунцзя! — Виновный подданный Ли Юй. — Выходи. — У виновного в последнее время слабеет зрение. Боюсь показаться грубым перед Вашим Величеством. Прошу простить — я приму указ прямо здесь, в повозке. Чжао Куанъинь услышал эти слова, сказанные сквозь занавеску — тихо, но прямо в ухо. Его лицо потемнело. — Я сказал — выходи. Из повозки больше не было ни слова в ответ.   Через мгновение раздался тихий, холодный смех. — Ваше Величество, зачем всё это? Виновный подданный уже согласился принять на себя всё. — Ты знаешь, что я не хочу этого… унижать тебя, — но всё равно заставляешь меня просить, да?! — Виновный подданный не осмеливается. — Ли Цунцзя! Сойдёшь ты или нет? Он молчал. Чжао Куанъинь, вне себя от ярости, занёс меч, чтобы одним ударом расколоть повозку. Но в этот миг изнутри раздался голос — хриплый, прерывистый, но полный горечи: — Ваше Величество… Ради чего вы повели сотни тысяч войск, разрушили маленькую Империю Тан? Разве не потому, что Ли Юй несколько раз не подчинился вашему указу?   — А теперь… Виновный подданный делает всё, как вы велите…   Он закашлял, голос стал хриплым, но он продолжал: — Что ещё вам не нравится? Чего ещё вы хотите?   Я сдался. Я жив. Я пошёл на север. Я готов быть пленником.   Так чего же вам всё ещё не хватает?.. Из повозки раздался голос Лючжу: — Правитель… Правитель, прошу, не волнуйтесь больше… Она видела: внешне он спокоен, но чем больше говорит — тем быстрее дыхание, тем напряжённее голос. Прийти — и всё равно не спасти его.  Чжао Куанъинь резко изменил направление меча — удар пришёлся не в тело, а в густую зелень кроны. С грохотом рухнуло дерево, словно предзнаменуя падение целого мира. Он не оглянулся. Вскочив на коня, помчался в Бяньцзин, оставляя за собой только эхо шагов и шелест опавших листьев. Издалека донёсся его голос, холодный, как рассветный ветер: — Тогда пусть вся семья Ли завтра пройдёт церемонию сдачи у ворот Сюаньдэ. *** Ночь в дворцовом поместье Цзинь-вана.  Чжао Гуанъи, наконец вернувшийся невредимым из Цзяннани, сразу же скрылся в библиотеке. Дверь за ним захлопнулась, и больше он никого не принимал. С ним прибыла Цзинчань — сирота из клана, которую когда-то подобрал Ван Фу. Чжао Гуанъи окинул её долгим взглядом — с головы до ног, словно впервые увидел. Он разглядывал её какое-то время, забыв о том, как в тот день намеревался выместить на ней свой гнев. Размышляя, что она всё же помогла ему, он сказал: — В таком случае, — сказал он, — останешься в поместье Цзинь-вана. Для слуги это был редкий шанс — попасть во дворец Цзинь-вана было непросто. Ван Фу наставлял её особенно тщательно: нужно было с величайшей осторожностью исполнять свои обязанности. Однако Цзинчань, казалось, не имела ни малейшего желания этого делать. Всего лишь недавно она спокойно жила своей жизнью — и вдруг оказалась втянута в эту непонятную и запутанную игру интриг. Выбора не было. Едва устроившись в покоях для прислуги, она услышала: из дворца прибыл указ. Завтра состоится церемония сдачи, а затем — награждение армии. Чжао Гуанъи наконец вышел, чтобы принять свиток. Он бросил жёлтый пергамент на стол, даже не развернув. Он готовился переодеться, направиться во дворец — и вдруг ощутил: что-то изменилось.   С момента возвращения Императора в столицу повсюду воцарилась странная, густая тишина. Даже Цзинь-вану — его собственному брату — вход во дворец стал затруднён. Советник Чжао Пу с вежливой улыбкой объяснил: — Его Величество погружён в важные дела. Просит Цзинь-вана пока отдохнуть в поместье. Разве теперь, даже он, родной брат, не может переступить порог Запретного города? Неужели он уже забыт? Чжао Гуанъи стоял у окна, глядя на мерцающие огни дворца.   «Если бы не я — не было бы этой победы.    Если бы не я, распространявший слухи, подрывавший доверие народа, ранивший самого государя Чжоу…   Если бы не мои действия, если бы не угроза, что я сам захвачу трон —   Сколько ещё лет пришлось бы ждать этого?» Он знал: Чжао Куанъинь редко говорил, но не одобрял его методы.   Ну и пусть.   Разве сейчас не всё идёт по плану?   Разве он не истинный Дракон Небес, чья воля определяет ход истории? А теперь этот Дракон, окутанный ночным дождём, не может ясно видеть путь.   Он готов отказаться от всего завоёванного — ради того, чтобы уберечь от унижения одного слепого человека! Чжао Гуанъи сжимал кулаки. Злость поднималась изнутри, как тёмная волна. Он считал Чжао Куанъиня опорой — силой, за которую можно держаться.   Тот вывел его из храма, принял как родного брата.   Но если эта сила теперь колеблется, если она подчиняется чужой воле —   стоит ли продолжать верить в неё? «Я всё-таки не ты». Чем больше он думал, тем сильнее путались мысли.   Чжао Гуанъи уже привлёк к себе немало тех, кто тайно сомневается в верности Императору.   Во дворце и на окраинах — немало тех, кто колеблется, ищет перемен.   Да и бывшие подчинённые Ван Жао, разбросанные по стране, всё ещё полны амбиций. Он больше не тот наивный мальчик, который видел в Чжао Куанъине своё небо.   Но в памяти вдруг всплывает чаша каши из цветков османтуса — тёплая, с лёгким ароматом утешения.   Воздух тогда был наполнен самым чистым, самым искренним теплом. Он слишком долго был один.   Давно забыл, каково это — получать заботу без цели, без выгоды. И он не хочет больше жить за счёт чужой милости. Пока он размышлял, в голове снова всплыл образ Юньцзе.   Как она там?   Родители ушли давно — она обязательно заболеет от тоски, оставшись одна во дворце.   Чжао Гуанъи метался в сомнениях, раздражённый, замкнулся в библиотеке, никого не принимал. И вдруг у окна снова раздался шорох. — Ваша светлость… Голос был тихим, женским, чужим. — Кто? — Ваша служанка Цзинчань. Он вспомнил — это та самая девочка.   «Если бы не она, Ли Юй не потерял бы всё в тот день». Он слегка улыбнулся — не доброй улыбкой, а скорее с горькой иронией. — Цзинчань, входи. Дверь медленно открылась. Служанка вошла, дрожа и поспешно опустилась на колени.   Он жестом велел встать, но она не пошевелилась. — Цзинчань, зачем пришла?   Ты помогла мне в Цзяннани — я справедлив. Если у тебя есть желание, просьба — говори.   Он думал, она пришла просить награду.   Таковы люди — всё ради славы, ради выгоды.   Лучше уж разом всё решить.  Но Цзинчань молчала. Долго колебалась.   Наконец, словно собрав всё мужество, прошептала: — Ваша светлость…   Только что я видела — слуга из дворца вошёл в поместье.   Неужели завтра действительно состоится церемония представления пленников? Чжао Гуанъи кивнул. — Да. А тебя это как касается? Он лишь слегка смягчил тон — больше из любопытства, чем из сострадания. Но служанка вдруг задрожала.  Тут он вспомнил, как в тот день, чтобы унизить Ли Юя, приказал ей дать себе десятки пощёчин. Он усмехнулся. — Говори, чего хочешь. Цзинчань собралась с мыслями. Голос стал твёрже. — Правитель… Нет, Ли Юй…   Он всегда держался с достоинством.   Разве этого недостаточно — что он уже сдался?   Ваша светлость! — она вдруг опустилась на колени, прижав ладони к полу. —   Вы можете повлиять на Его Величество. Ваш голос он не отвергнет.   Прошу вас… проявите милость.   Умоляю… отмените для Ли Юя это позорное унижение пленника. Эта фраза полностью ошеломила Чжао Гуанъи — он замер, не в силах вымолвить ни слова. Что же такого особенного в Ли Юе, что он снова и снова умеет покорять сердца других? Следовало бы немедленно приказать вывести эту девчонку и избить до полусмерти, а потом изгнать обратно в деревню. Но сейчас он был полон гордого упрямства, жаждал доказать свою правоту. — Зачем ты заступаешься за него? — резко спросил он. Цзинчань собралась с духом. Уже сказанное не воротишь — в конце концов, ей грозила лишь смерть. — Он… он уже ослеп… — тихо проговорила она. — Я чувствую вину перед ним. Его наказание и так достаточно тяжело… Прошу вас, Ваша светлость, умоляю Императора проявить милосердие. Да и в Цзяннани… супруга была ко мне очень добра… Чжао Гуанъи громко рассмеялся, медленно зашагал перед ней, стоящей на коленях. — Я никогда не понимал, как Ли Юй умудряется снова и снова подчинять себе сердца людей… А теперь даже такая мелкая прислуга осмеливается заступаться за него! Скажи мне, если бы тебя действительно отправили служить ему — разве ты не переменила бы своё мнение? Разве не предала бы меня в ту же минуту? Внезапно он вскипел гневом. Цзинчань замерла, опустив голову, не смея пошевелиться. — Ты считаешь, что я поступил слишком жестоко, ослепив его? — Н-нет… не так… — она не могла подобрать слов. Просто в тот день, когда рухнули дворцовые стены и всё погибло в огне, на вершине башни Юйсяо сквозь дым и пепел медленно спускалась тонкая полоска света. Он шёл — спокойный, без стонов, без крика, будто его и вправду не касалось ничего из происходящего, будто весь этот мир не имел к нему никакого отношения. Именно поэтому она бросилась вперёд, остановила его в ту ночь, когда повсюду кипела бойня, словно ад на земле. Среди неистовства и крови — лишь этот один силуэт в белом одеянии оставался чистым, нетронутым. В тот миг она не хотела, чтобы он умер. Она помнила, как Ли Юй бережно касался своих слепых глаз, как искренне и одинаково ко всем заботился о каждом. Почему же теперь, потеряв всё, он должен пройти через это испытание? Такой мягкий, такой изысканный, такой безупречный… Почему всё столь прекрасное должно быть уничтожено?  Ей стало больно. Чжао Гуанъи подошёл ближе, взял её за подбородок и поднял лицо. — Хорошенькое лицо… — произнёс он почти задумчиво. — Если бы ты была послушной, шла за мной — вся твоя семья могла бы возродиться. А теперь, после поездки в Цзиньлин, вы все словно переменились. Голос его был спокоен, но в нём звучало искреннее недоумение. — Император прошёл через столько трудностей, прежде чем пал правитель Тан. Если бы всё затянулось, Цзяннань превратилась бы в рассадник демонов! Такой крошечный уголок земли — и сколько сердец он сумел помутить… Да, это место действительно способно сбить с пути. Он отпустил её, медленно выпрямился, аккуратно стряхнул пыль с рукава. — Подойди! — резко приказал он. Цзинчань в ужасе замотала головой: — Ваша светлость… Ваша светлость… — Всё было хорошо, — внезапно повысил голос Чжао Гуанъи, — ты могла бы попросить награды — это было бы куда практичнее. Зачем лезть с такими глупостями и злить меня? Когда это ты получила право говорить? Его крик прозвучал резко, без следа прежнего спокойствия. Цзинчань почувствовала, что у Чжао Гуанъи в последнее время нрав стал более неуравновешенным. Раньше ходили слухи, что Цзинь-ван — человек вежливый, хоть и не столь искусный в воинском деле, как Император, но зато умеющий завоёвывать сердца. А теперь… он был жесток без причины, невозможно было предугадать, что он сделает в следующую секунду. Она опустила голову и тихо прошептала: — Ваша светлость тоже… изменились с тех пор, как вернулись из Цзяннани. Цзяннань… Цзяннань… Восхождение к бессмертию или падение в безумие, изысканная роскошь или пустота — всё это не более чем мелодия с лодки на реке Циньхуай. Всё зависит от того, какую дорогу ты избрал, какое сердце несёшь в себе… и перед каким Буддой ты преклоняешься. На мгновение Чжао Гуанъи словно очнулся. Он вспомнил тот день, когда сжёг все сутры в буддийской святыне. Он давно уже не мог постичь суть дхармы, не мог надеяться попасть на небеса. Слова Цзинчань коснулись его души — и он не вынес этого. Внезапно в нём вспыхнула ещё большая неприязнь. — Подойдите! — рявкнул он. — Отведите её в какое-нибудь уединённое место… Слуги тут же вошли, схватили Цзинчань и потащили прочь. Она действительно испугалась. — Ваша светлость! Ваша светлость! Цзинчань признаёт свою вину! Её тащили прочь — чтобы убить, не объясняя причин. А она не хотела умирать. Столько раз её гнали, метали по свету — и вот, наконец, она обрела покой… и всё это ради одного честного слова. Слёзы блеснули в её глазах. — Ваша светлость, пощадите Цзинчань… Больше я никогда не буду говорить… Чжао Гуанъи уже махнул рукой — не желая больше слышать. «Лучше умереть одному, чем мучиться из-за каждого слова». Но вдруг он передумал. — Стойте! Верните её! Все растерялись, но повиновались. Цзинчань бросили на пол, дверь закрыли. Она дрожала, прижавшись к земле. — Ваша светлость, пощадите меня… Я уйду из поместья, вернусь в деревню, больше никогда не буду говорить… Чжао Гуанъи слегка улыбнулся. Его голос стал мягче, почти ласковым. — Ну, хватит. Я просто хотел напугать тебя. Подними голову. Она подняла лицо, мокрое от слёз. — Спасибо, Ваша светлость… — Цзинчань, ты принадлежишь Цзяннани или Сун? Он задал вопрос, прекрасно зная ответ. Она могла лишь сказать одно: — Сун. — Ты следуешь за Ли Юем… или за мной? — Конечно, я всегда буду верна только Цзинь-вану. — Хорошо, — он протянул руку, чтобы помочь ей встать. Цзинчань почувствовала тревогу, но больше не осмелилась говорить. — Ваша светлость… но… ещё есть дело, которое требует от меня… Чжао Гуанъи вспомнил сцену, произошедшую сегодня, когда Нюйин узнала её истинное происхождение. У Ли Юя всегда вокруг были те, кто не мог удержаться от лишней доброты, от ненужной жалости. Что ж, пусть будет так. — Если не хочешь умереть — слушайся меня беспрекословно. Даже малейшая ошибка — и я без шума уничтожу вас всех. Ваш род Ван ещё при предыдущей династии должен был быть истреблён до последнего человека. — Цзинь-ван оказал милость моему роду, до самой смерти я не забуду этого! — Цзинчань в ужасе опустила голову. — Прикажите, Ваша светлость. — Нюйин не глупа. А та девчонка Лючжу— и подавно хитра. Когда они вернутся, начнут расследовать, как ты оказалась в Южной Тан. И рано или поздно захотят узнать истинную причину внезапной слепоты Ли Юя. Цзинчань слегка растерялась. — Ваша светлость… Но разве теперь есть чего опасаться? Мы уже в Бяньцзине, Ли Юй и его окружение — пленники. Даже если они узнают, что вы приложили руку к его слепоте — что они смогут сделать? Чжао Гуанъи горько усмехнулся. — Конечно, я не боюсь их бессильной ярости. Что может сделать пленник? Нет, мне нужно, чтобы ты передала им кое-что. Цзинчань ещё больше встревожилась. — Но теперь моё положение раскрыто… боюсь, я уже не смогу… — Не бойся. На церемонии сдачи будет способ. Подойди сюда. Запомни каждое моё слово. — Да, — она подошла ближе. Чжао Гуанъи сидел на низком стуле, неподвижно глядя на полосу света, падавшую от окна. — То, что его ослепили, — это было решено ещё тогда, когда Император отправил меня на юг. Всё это… указание самого Чжао Куанъиня. Цзинчань молча кивнула. — Значит, повеление исходило от Императора. — Обязательно запомни: если они начнут допрашивать тебя, говори только одно — Император заранее приказал, чтобы Ли Юй больше никогда не видел света.    Она не понимала, к чему это приведёт, но видела, что Цзинь-ван настаивает — и потому крепко впечатала эти слова в память. «Раз я не могу убить тебя открыто — пусть ты будешь жить, но в таких муках, чтобы каждый день был хуже смерти». Главное — чтобы Чжао Куанъинь не получил того, чего желает.  С яростью он приказал строго следить за Цзинчань, после чего вновь запер дверь библиотеки. «Ты так его ценишь? Пусть же он возненавидит тебя до глубины души. Посмотрим, как ты будешь с этим жить». *** Во дворце Чундэ, в самом сердце Запретного города.  Чжао Куанъинь был потрясён известием.  — Императрица… она… Чжао Пу, с сожалением и болью в голосе, не скрывая скорби, произнёс: — Ваше Величество… прошу, смирите своё горе. Императрица тяжело заболела — лекарства не помогли. К счастью, в последние мгновения она не испытывала страданий. В полубессознательном состоянии… она просто ушла. Чжао Куанъинь только вернулся во дворец — и сразу услышал эту весть. Он едва мог поверить. Когда он уезжал, Юньцзе ещё говорила с ним в павильоне Цзычэн. Он сам сказал ей: «Подожди меня. Когда я вернусь, мы обо всём поговорим».  А теперь… Это казалось нереальным. Он и не думал, что так случится. — Когда… когда она ушла?  — Через несколько дней после вашего отъезда. Жар не спадал, в павильоне Цзычэн у неё начался приступ «чжунфэна» — тело поразил внутренний ветер. Императорские лекари сделали всё возможное… — Чжао Пу печально вздохнул. — Ваше Величество, ваш поход на юг был слишком рискованным. Я посмел скрыть это дело, не объявляя о смерти повсюду — иначе дух армии поколебался бы, а в Бяньцзине не было бы правителя.    — Он медленно опустился на колени. — За задержку траурных обрядов по императрице — я принимаю вину на себя. *** Примечание переводчика.  Выражение «肌理中风» (jī lǐ zhòng fēng) — это диагноз из традиционной китайской медицины, означающий «инсульт». Буквально: «ветер проник в ткани тела». В древности так называли острое неврологическое состояние, вызванное дисбалансом ци, часто на фоне высокой температуры. Это не воспаление органов, а энергетический кризис.   *** Чжао Куанъинь медленно отвернулся. Долгое нахождение на троне приносило лишь беспокойство, а дела утомляли. Он обещал Ван Жао, что обязательно сохранит Юньцзе…   А теперь… Слишком неожиданно. Слишком больно.   Чжао Куанъинь не знал даже, как правильно поступить. Армия победоносно вернулась — а Юньцзе больше нет. — Закройте ворота дворца. Пока об этом не объявлять. Я иду в павильон Цзычэн. Ван Цзиэнь? Ван Цзиэнь подошёл медленно, с глубокой скорбью на лице. Увидев его скорбное лицо, Чжао Куанъинь тут же разгневался:  — Если ты знал, что будет так тяжело — почему не присматривал лучше за павильоном Цзычэн? Если бы императрица пошла на поправку… — Да ладно, всё равно… — он махнул рукой. — Оставь.  Чжао Куанъинь резко развернулся и вышел из зала.    Она уже ушла. Зачем теперь срывать злость на простом евнухе? Глубоко вздохнув, он понял: Юньцзе не дождалась его возвращения.  Ван Цзиэнь поспешно пошёл следом. — После смерти императрицы павильон Цзычэн был запечатан по приказу советника. Чжао Куаньинь знал, что Чжао Пу действовал из благих побуждений. Его отъезд, длившийся месяцами, действительно был чрезмерно рискованным. В тот день он ушёл без оглядки, не слушая никаких доводов — будто одержимый внутренним демоном. Теперь, вернувшись, бросать вину на других было бессмысленно. — Я… пойду взгляну, — тихо сказал он. Дворец Юйгун стоял в запустении. На обветшалых ступенях и холодной земле лежали обломки засохших ветвей. Главный павильон императрицы оказался таким пустынным, что был унылее самого простого городского двора. По крайней мере, на улицах люди живут просто — с простыми желаниями. На солнце — сытость, в тени — нужда. Мир людей на самом деле куда проще, чем мир сердец. Ведь внешнее ты изменить не в силах — можешь лишь подчиниться. А вот сердце…   Она ведь всегда надеялась. В этих глубинах дворца больше не услышишь смех юности, не увидишь шаловливых игр. Было время, когда она, как юная барышня, ходила за ним, чтобы посмотреть, как он тренируется с мечом. Однажды она ударила мечом по его браслету — и долго чувствовала вину за это. А теперь всё — лишь ветер, скользящий по белому шёлку на постели, пустому и унылому.   Смерть человека слишком легка. Так легка, что он почти не знает, как выразить сейчас своё потрясение или боль. Просто сказать: «её больше нет» — и всё. Даже если ты командуешь шестью армиями, даже если весь мир покорён тебе — ты не можешь вернуть её в этот холодный дворец, где она ждала, надеясь, что однажды ты обернёшься и просто посмотришь на неё. Чжао Куанъинь закрыл деревянную дверь покоев павильона Цзычэн и велел всем оставаться снаружи. Посреди зала стоял её гроб.   И в этот момент он впервые понял, что имел в виду Ли Цунцзя, говоря о «сердцах людей».   Жизнь слишком коротка.   То, что нельзя удержать, так и остаётся недостижимым.   Ни одно сегодняшнее величие не гарантирует завтрашнего покоя. Он думал, что, сделав её императрицей, хотя бы обеспечит ей безопасность.   Но не знал, что с этого дня она будет жить в тревоге.   Иногда она, наверное, думала: «лучше бы тогда, при задержании семьи, он не спасал её».  — Юньцзе… —   Чжао Куанъинь положил ладонь на крышку гроба. Его суровость исчезла. Голос стал тихим, полным раскаяния. — Я хотел вернуться… и поговорить с тобой по-настоящему.   На крышке лежала пыль. Он медленно стёр её пальцами. — Я думал: когда вернусь с победой, мы поговорим обо всём, что было за эти годы. Я всё искал момент, чтобы сказать тебе… Тут холодно.   Дворец давно стал ледяным.   А он даже не замечал, что она живёт в этом пронизывающем холоде. — На самом деле… я видел тот узор на платке. — Только тогда я делал вид, что не замечаю. Я думал: если не смотреть — ты откажешься от этой мечты, и у нас будет лучшая жизнь. Тогда всё ещё оставалось по-прежнему: ты была дочерью знатного дома, а я — всего лишь молодым военачальником, только начавшим пробиваться. Каждый день мог стать последним — кто знает, дожил бы я до завтра? Так зачем смотреть? Лучше не видеть.   — Лучше жить в неведении. *** Пыль на крышке гроба Вернулся с троном, завоёванным в пламени,   А дом — пуст. И нет в нём огня.   Ты ждала — и ушла в тишине,   Не дождавшись моего «прости». Церемонии, троны, победный парад —   Но в сердце — лишь холодный закат.   Я покорил весь мир для тебя…   А не смог уберечь от ветра тебя. Он сдаётся — и всё же стоит,   Я побеждаю — но пал, как лист.   Ты, в белом, с глазами, как мгла,   Ты слеп, но ты видишь меня. А я — с отраженьем в глазах,   С пылью на крышке гроба в руках.   Слово «любовь» не сказав ни разу,   Я стал императором — и потерял всё. Narinmc *** 棺盖上的尘  凯旋归来，手中握着战火铸就的皇座，   而家已空寂，再无灯火。   你曾等待——却悄然离去，   未等到我那一声“原谅”。 庆典、帝位、胜利的仪仗，   心间却只余冰冷的残阳。   我为你征服了整个天下……   却未能护你躲过一阵寒风。 他虽投降，却依然挺立，   我虽胜利，却如落叶般坠地。   你白衣胜雪，双目如雾，   你虽失明，却看得见我心底。 而我，眼中映着你的倒影，   掌心捧着棺盖上的微尘。   一句“爱”字，终究未曾出口，   我成了帝王——却失去了所有。