Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Ли Юй убедился, что вокруг действительно никого нет. Чжао Куанъинь открыл дверь — и в лицо ему тут же ударил ледяной ветер с метелью, холодный как лёд. Он позволил взять себя за руку, непроизвольно слегка вздрогнув. Рядом стоявший человек крепко сжал его ладонь, и от кончиков пальцев постепенно начало подниматься тепло, словно искорка, растекающаяся по жилам. Ли Юй глубоко вдохнул — воздух был пронизывающе холодным, но такой чистый и освежающий. Чжао Куанъинь неспешно двинулся вперёд: — Иди за мной. Не торопись. Он колебался, но всё же пошёл, позволяя вести себя за руку.   — Куда мы идём?.. — Просто иди. В снежной буре повсюду стояла тишина. Где-то вдалеке, в императорском дворце, слышались звуки, с которыми слуги убирали снег, но казалось, будто они доносятся из других покоев, разделённых несколькими залами. Время от времени сзади, из какого-то неизвестного места, раздавался пронзительный голос Ван Цзиэня, звавшего кого-то по имени. Но в этот момент весь мир словно сузился до них двоих — они спокойно шли сквозь снег, и больше ничего не существовало. Ни мести за родину, ни ненависти, ни жизни и смерти — казалось, теперь есть только рука в его ладони, только спокойствие, с которым он позволяет вести себя вперёд. Ли Юй едва заметно улыбнулся. Впереди Чжао Куанъинь услышал, как он наконец заговорил: — Если нас увидят… Ваше Величество вряд ли сможет удержаться на троне… В ответ рука в его ладони сжалась ещё сильнее — почти мстительно. Ли Юй рассмеялся, пытаясь вырвать руку, но не сумел. Под широким рукавом его одеяния завязалась новая немая борьба. Но ничего не поделаешь — Ли Юй просто перестал сопротивляться. — Пойдём, — наконец выдохнул он и заговорил мягче. Чжао Куанъинь тоже рассмеялся, бережно ведя его вдоль дворцовой галереи к главным воротам. Ли Юй плохо видел, слегка нахмурился. Чжао Куанъинь обернулся: — Что случилось? — Ничего… Тогда у Чжао Куанъиня вдруг проснулось желание подразнить его. Он нарочно провёл пальцами по его ладони, медленно поднимаясь выше, к изящному запястью. — В тот день я был в ярости. Завтра прикажу императорскому лекарю принести нефритовую мазь — дань из страны Даси — и втереть её. Обязательно станет легче. Он ожидал, что тот сейчас начнёт огрызаться, но неожиданно Ли Юй просто тихо выдохнул и в ответ произнёс одно лишь: — Хм… Для Чжао Куанъиня это было сродни величайшей радости. Он рассмеялся и продолжил вести его вперёд. Только ступив на каменные ступени, Ли Юй вдруг понял, что заходит слишком далеко: — Чжао Куанъинь… Неужели ты хочешь сейчас подняться на городскую стену? — Это ворота Сюаньдэ. — Ты… отпусти меня. Его безнадёжный тон доставил Чжао Куанъиню особое удовольствие. Он крепче сжал руку Ли Юя и упрямо повёл его к воротам: — Снег падает на тысячи ли… Надо подняться повыше, чтобы оглядеться. У ворот обязательно дежурили стражники. Увидев, как Император ведёт за собой кого-то, несколько человек вдали удивились, но, едва открыв рты, были немедленно пригвождены к земле ледяным, пронзительным взглядом Чжао Куанъиня. Он лишь слегка качнул головой — и все мгновенно замолчали, застыв на месте. Кругом снова воцарилась тишина. Ли Юй плохо видел, поэтому даже не понял, как они прошли мимо многочисленных стражников. На снегу отчётливо отражались их тени — тонкие, длинные, но с одной деталью: две руки, крепко сцепленные вместе. Никто не осмеливался произнести ни слова. Все впервые видели на лице Императора такое мягкое и расслабленное выражение. Именно здесь, у этих самых ворот Сюаньдэ, когда-то он, Император, принял сдачу, объединив под своей властью всю страну, но тогда на его лице не было и тени радости. А сегодня, всего лишь приведя сюда этого человека, он выглядел спокойным и счастливым. Этот человек тронул его сердце сильнее, чем вся его Империя. Белая лисья шуба колыхалась на ветру, длинные волосы ниспадали, как водопад. Шаг за шагом они поднимались по ступеням. Когда он слегка запрокинул голову, его силуэт оказался поистине величественным. Всё совершенство мира будто собралось в одном человеке. Те, кто годами служил в императорском дворце, никогда раньше не видели ничего столь изысканного и прекрасного. На мгновение все стражники застыли на снегу, поражённые до глубины души. Человек в ярко-жёлтых одеяниях осторожно протянул руку — всё-таки он не мог не волноваться. Чжао Куанъинь замедлил шаг, слегка поддерживая Ли Юя за руку: — Сегодня небо по-прежнему хмурое, всё такое серое. Глаза не устали? Ли Юй лишь кивнул. Всё было как обычно. Он просто покорно позволил вести себя. Чжао Куанъинь полагал, что слабый свет не причинит вреда, и не заметил, как Ли Юй опустил голову, слегка нахмурился и на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь пережить приступ слабости. Но уже в следующий миг он снова пошёл вперёд, позволяя вести себя к городской стене. «На западных горах — белый снег, три крепости на страже,   На южной пристани — чистая река, мост в десять тысяч ли». На вершине ворот открывался широкий вид: перед ними простирался весь Бяньцзин — улицы и переулки, а вдали, до самого горизонта, лежал снежный покров. Снег шёл уже два дня и не собирался утихать. В этот миг перед ними раскинулись облака, горы и снега — безграничные, вечные, безмолвные. Они стояли рядом. Ли Юй слегка поднял лицо, глядя в ту сторону, где сквозь мутную белизну проступал свет. Чистые, ослепительные блики в мгновение ока ударили в глаза тысячами огненных искр. Чжао Куанъинь почувствовал, как рядом с ним всё тело Ли Юя внезапно напряглось — и тот поднял руку, закрывая глаза. — Что случилось? Ли Юй лишь покачал головой: — Снег… свет… Император вдруг понял. Белый снег отражает весь свет, и зрение может пострадать. «Снежная слепота» — возможно, он уже ослеплён этим сиянием. Чжао Куанъинь мгновенно притянул его к себе, закрыв ладонями его глаза. Голос его дрогнул: — Я забыл… Я совсем забыл… Ты никогда раньше не видел такого… Как я мог так поступить, позволить тебе смотреть прямо на это… Ты обязательно ослепнешь от этого света… Ли Юй слегка поморщился под его руками, но выражение лица оставалось спокойным. Чжао Куанъинь обнял его за талию, развернул, прикрывая его от бескрайнего снежного пейзажа позади. В белой лисьей шубе, с закрытыми глазами, Ли Юй казался особенно хрупким. Голос Чжао Куанъиня, тихий и близкий, прозвучал у самого уха: — Почему ты не сказал… Ты ведь уже давно чувствовал себя плохо, да?   Чжао Куанъинь бросил взгляд на путь, по которому они пришли. Путь был засыпан снегом, повсюду — ослепительная белизна. Он понял: это должно было причинять страдания. Но Ли Юй ни разу не пожаловался. Тот, чья душа была холодна, как снег, вдруг слабо улыбнулся и медленно прильнул к нему. Чжао Куaнъинь обнял его за талию, и Ли Юй тихо опустился на его плечо. Его губы шевельнулись, янтарные глаза плотно сомкнулись: — Ты сказал… что снег падает на тысячи ли… Я всегда мечтал смотреть на это с тобой… Но в нынешних обстоятельствах…   Голос его дрогнул. Внезапно он резко прижался лбом к его плечу: — Я помню! Я всегда помнил… Но теперь… Чжао Куанъинь, как теперь быть?.. Мы с тобой обречены быть врагами… На самом деле я… Он глубоко вдохнул. Всё тело пронзил ледяной холод, будто мороз проник в кости, в самую душу. — Чжао Куанъинь… Чжао Куанъинь!   Он неподвижно произнёс это имя несколько раз, почти в гневе. Всё тело будто разрывалось от усталости. Постепенно силы покинули его, и он тихо прильнул к груди Чжао Куанъиня. Чжао Куанъинь почувствовал, как что-то холодное и влажное скользнуло по шее. Ли Юй поначалу подумал, что это снег. Но сомнение закралось в сердце. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться, но Чжао Куанъинь резко прижал его ладонь вниз, крепко обняв, не давая пошевелиться. Голос его стал хриплым: — Я знаю… Я знаю, что ты хотел смотреть на падающий снег вместе со мной. Не сдерживай себя…   Он гладил его по спине. — Твои глаза не могут вынести этот свет… Внезапно он провёл рукой по его волосам, снял белую шёлковую ленту, стягивавшую причёску. Волосы рассыпались, упав на плечи. Ли Юй не сопротивлялся — позволил делать всё, что угодно. Чжао Куанъинь поднял его лицо и мягко повязал шёлковую ленту на глаза. — Так лучше? Ли Юй покорно позволил ему заботиться о себе. Белая лента, слегка тёплая от прикосновений его рук, нежно легла на глаза, отрезав ослепительный свет. Наконец стало легче. Чжао Куанъинь аккуратно завязал ленту и вдруг замер, глядя на него. Перед ним стоял человек необыкновенной изысканности: в белой лисьей шубе, с распущенными волосами, среди падающего снега. Чжао Куанъинь осторожно взял прядь его волос, глядя на бледное, расслабленное лицо. «Опять… — подумал он. — Даже если бы всё началось сначала…» Он тяжело вздохнул. Его пальцы коснулись шеи Ли Юя. Тот слегка пошевелился, но Чжао Куанъинь рассмеялся — впервые без тени сдержанности. — Цунцзя… Ты всегда был Ли Цунцзя… Он не ответил. — Даже если бы всё началось сначала… Я всё равно пошёл бы за тобой… Он обречён. Чжао Куанъинь всё ещё чувствовал, как будто погружается в чары — в ту тихую, глубокую тоску, что не нуждается в словах, но разрушает душу. Пальцы сжались. Он наклонился. Перед ним — человек с закрытыми глазами, с белой лентой, развевающейся за спиной. Он почувствовал его дыхание на лице — и в следующий миг его губы были крепко запечатаны поцелуем. «На севере падает снег на тысячи ли. Я всегда мечтал стоять здесь с тобой. Я хочу тебя и весь мир». Шёлковая повязка на глазах постепенно становилась влажной.   Слёзы Ли Юя текли медленно, но неумолимо. Он почувствовал стыд, попытался отвернуться, но Чжао Куанъинь крепко прижал его голову к своему плечу — не отпускал. Они долго прижимались друг к другу, целовались до тех пор, пока на чьих-то губах не появилась кровь.   Рухнувший дом, утраченная родина, горы и реки — всё это оказалось пустым, по сравнению с тяжестью одного этого белого шёлка.   Он оставался прежним — чистым, тихим, будто время и не касалось его.   Слёзы замерзали на его безупречно бледном лице, вызывая озноб, и Чжао Куанъинь лишь сильнее сжимал его в объятиях:   — Цунцзя… Я ждал тебя три раза. В день Ци Си… В этом году, как бы то ни было, проведём его вместе, хорошо?   Его губы дрогнули в улыбке — он не видел глаз, но сама эта улыбка была способна пленить душу.   — Хорошо.   Но он уже не сможет стоять с ним и смотреть, как снег падает на тысячи ли.   В этот раз, до следующего дня Ци Си… Ли Юй тихо, но крепко обнял того, кто в обычной жизни был непреклонным, чьё величие не терпело уступок.   — В этот раз я не нарушу обещания. Ли Цунцзя… Клянусь именем Ли Цунцзя.   Он всё ещё был Ли Цунцзя.   Чжао Куанъинь крепко сжал его запястье и резко отвёл взгляд. Он прекрасно знал, что тот не видит, что белый шёлк скрывает от него весь свет мира — и всё же не позволял ему видеть.   Сколько он ждал этих слов? Сколько ждал этого снега?   Сколько переворотов, сколько уничтоженных надежд — и вот, наконец, он стоит с ним рядом, смотрит на северный снег, падающий на тысячи ли…   Но Ли Юй… уже не может этого увидеть.   — Я обязательно вылечу твои глаза, — почти прошептал он, но в его голосе звучала железная решимость, не допускающая сомнений.   Ли Юй вдруг словно вспомнил что-то. Его лицо потускнело, он медленно поднял руку, почувствовал, как на ладонь тихо падает снег.   Так вот он какой… снег.   Голос его дрогнул:   — Если глаза не вылечить… то пусть будет так. Я и правда ни к чему не стремлюсь…   — Нет!   В ответ — тихая, безнадёжная улыбка на лице того, кто всегда был спокоен. Чжао Куанъинь почувствовал горечь:   — Боюсь только… что будет уже поздно…   Ли Юй медленно сжал пальцы. Снег растаял в ладони, оставив лишь холод.   — Чего ты боишься? Ты думаешь, я умру? Думаешь, в этот раз я снова не приду?   Чжао Куанъинь лишь покачал головой. Ли Юй не видел этого, но воспринял как подтверждение.   — Я не умру, — сказал он, вновь накрыв его руку своей. —   — Я сказал — не умру. Слышал?   Впервые в его голосе прозвучала такая твёрдость. Даже эта тихая, призрачная тень была способна на упрямство.   — Слышал.   Ли Юй едва заметно улыбнулся. Он аккуратно отстранил руку Чжао Куанъиня, повязка всё ещё закрывала глаза. Он потянулся к перилам, осторожно коснулся их и медленно пошёл вдоль, шагая в тишине падающего снега, в глубокую зиму.   Чжао Куанъинь остался стоять на месте, глядя, как он постепенно уходит от него — и был совершенно бессилен.   Ладони Ли Юя были полны танцующего снега. Он казался одержимым, как демон:   — Чжао Куанъинь… Брат, жена, предки, империя… Я не могу забыть. Как сын — не имею права забывать.   Чжао Куанъинь стоял посреди метели, одетый в ярко-жёлтое, но постепенно его фигура покрывалась инеем, будто сама императорская власть замерзала в снегу. Только сейчас он впервые понял: душа Ли Цунцзя, выращенная в весенней нежности, как цветы под тёплым дождём, при виде северного снега… действительно разбивается.   Он никогда не думал, что этот северный снег может так глубоко ранить.   На тысячи ли — лёд. На воротах Сюаньдэ одинокая фигура сражается с тремя миллионами белых драконов,   их разбитые чешуйки и обломки доспехов кружатся в небе, как снег.   *** Примечание переводчика.  «На тысячи ли — лёд. На воротах Сюаньдэ одинокая фигура сражается с тремя миллионами белых драконов, их разбитые чешуйки и обломки доспехов кружатся в небе, как снег». Этот образ вдохновлён классической китайской поэзией, в которой снег нередко изображается как армия «белых драконов» — символ холода, власти и божественной силы. Фраза отсылает к народному стихотворению: «Взлетело три миллиона белых драконов, потряся небеса ледяным холодом».  Белые драконы — метафора империи Сун, её военной мощи и холодной политики.   Одинокая фигура на воротах Сюаньдэ — Ли Юй, бывший правитель Южной Тан, стоящий в одиночестве против всей истории.   Его непокорность — не в действиях, а в стойкости духа. Он не сражается мечом, но не падает, не просит пощады — и этим побеждает. Снег, падающий с неба — не только след битвы, но и похороны победителя: даже великая империя однажды исчезнет, а поэт, оставшийся в памяти, будет жить вечно. *** Он не забудет.   Поэтому между ними осталась лишь иллюзия одного снега.   Фигура в лисьей шубе в конце концов не выдержала — сердце разрывалось от боли, но он стоял спиной, позволяя горечи хлынуть наружу:   — Я не умру раньше, чтобы не нарушить обещание на день Ци Си.   Но ты… никогда больше не увидишь небесно-изумрудное одеяние, никогда не почувствуешь аромат сандала… Чжао Куанъинь… есть одна тайна, которую ты никогда не узнаешь.   — Это и есть… моё самое жестокое возмездие.   Произнеся эти слова тихо, почти шёпотом, он медленно пошёл вниз по ступеням городской стены.   Чжао Куанъинь смотрел вслед уходящей фигуре. Белая шёлковая повязка на глазах Ли Юя развевалась в ветру, а тонкие пряди его волос колыхались в снежной мгле. Тот шёл медленно, но шаг его был твёрдым и решительным. В этот момент он окончательно уходил — уходил от Чжао Куанъиня, оставляя за собой лишь холод и пустоту. Горы и реки простирались на тысячи ли, но теперь всё это было пусто. Даже величие империи не могло заполнить пустоту в сердце. В далёкой Цзяннани, в узких переулках, давно стихли отголоски войны. Руины постепенно покрывались пылью, а люди — хотя и лишившиеся родины — по-прежнему оставались в живых. Армия Сун прошла по землям Южной Тан, как ураган, и, конечно, не везде удалось сохранить мир и покой. Однако переулок Цуйлю, тесно втиснутый между домами, по чистой случайности остался почти нетронутым — словно сама судьба щадила это скромное место. Жители Цзиньлина — старики и дети — все были одеты в белое. Это был траур по павшей династии.   По тёмным улочкам проходили люди в простых хлопковых рубахах, разной длины и поношенных, но чистых. Жизнь продолжалась. Тётя Фань, как обычно, вышла подмести карниз у своего дома, убрала паутину, которая накопилась за зиму. Раньше они старались не говорить о прошлом, но теперь, когда наступила тишина, горечь возвращалась с новой силой. В доме напротив висело белое знамя — там умер старейшина семьи. Они плакали несколько ночей подряд, пока не сломались от усталости. Вчера вечером его похоронили. Кто не скорбел? Все переживали утрату. Но такие, как они, всю жизнь провели в бедности и труде, и привыкли к холоду, к нужде, к несправедливости. На самом деле, не так уж много менялось от того, кому принадлежала власть — роду Ли или роду Чжао. Правление Ли не сделало их жизнь лучше, но сейчас, когда страна пала, они не могли сдержать вздохов. «Пала Империя. Вот она — гибель государства». Прошлой ночью умер старик из семьи дяди Дуна. Его жизнь была короткой и тяжёлой, как тлеющий огонёк. Перед самой смертью он всё ещё проклинал людей с севера. Кто-то принёс весть — будто бы один из жителей Цзяннани, предав свою родину, выдал секретные данные о глубине и течении реки, передал их армии Сун. Благодаря этому сопротивление стало невозможным: даже великая естественная преграда реки Цзян не смогла защитить династию Ли. Может быть, это был всего лишь слух, подхваченный с улицы.   Но этот человек теперь считается героем в империи Сун и даже получил чиновничье звание.   Старик не мог этого пережить. Провести жизнь в бедности и страданиях — это одно. Но предать свою землю ради личной выгоды? Никогда! Его рука, сухая, как сучок дерева, с такой силой хлопнула по столу, что погасла пламя в лампе. Тётя Фань была рядом. За все эти годы соседи по улице не раз ссорились — кто-то занял чужое место, кто-то не вернул долг. Но в дни гибели страны они вдруг стали опорой друг для друга.   — Ничего, — говорила она. — Всё будет хорошо.   Она пыталась успокоить старика, но тот продолжал ругать предателя. В конце концов он закрыл глаза — навсегда. «Да… Всё будет хорошо». Тётя Фань по привычке постирала бельё и прибралась в доме. Крошечная лачуга была безупречно чистой. Если бы не нехватка света, её можно было бы назвать скромным, но порядочным жилищем. В переулке Цуйлю не хватало не золота и не жемчуга. Здесь больше всего не хватало света.   Всю жизнь они жили в тени, в полумраке. Их углы затёрлись, их мечты исчезли. Они забыли, как можно чего-то ждать.   Но теперь, когда страна пала, а власть сменилась, в них вдруг проснулась гордость.   Может быть, именно поэтому Хун-эр повзрослела и поняла: когда она выходит наружу и видит свет, ей становится страшно возвращаться сюда.   Тётя Фань оставила дела и направилась к сливовому дереву отдохнуть.   Странно…   В день падения Цзиньлина — после стольких лет — это дерево, давно считавшееся мёртвым, вдруг зацвело. Цветы были алыми, как кровь. Все в доме остолбенели, не могли вымолвить ни слова.   В день гибели государства её кровь зацвела на дереве.   Никто не знал, что в тот миг, когда она лишь слегка коснулась его плеча, она отдала ему всё, что у неё осталось. Тот тихий, прозрачный образ, ради которого её кровь до сих пор танцует цветами. Тётя Фань тихо закрыла ворота своего дворика. Подняв глаза, она бросила взгляд в сторону дома Хун-эр — и сразу почувствовала что-то странное. Кажется, кто-то пришёл. Обзор загораживала сломанная старая табуретка, стоявшая криво, и она не могла разглядеть толком.   «Странно», — подумала она. — В этом доме ведь давно никто не живёт. Кто бы мог вернуться?   И тут она увидела — кто-то копал землю под сливовым деревом.   Тётя Фань в ужасе отшатнулась. Неужели человек сошёл с ума? Тревожить могилу — да ещё и копать в этом бедном переулке, будто здесь закопано сокровище?   Она поспешила вперёд, обогнула дерево, уже готова была окрикнуть нарушителя — и вдруг замерла.   Перед ней был человек в алом шёлковом чиновничьем одеянии. Тётя Фань не разбиралась в материях, но даже она поняла — такую одежду не носит простой человек. А этот человек, совершенно не обращая внимания на грязь и нищету улицы, медленно, с молитвенной осторожностью копал землю под сливой. Тётя Фань вдруг почувствовала, как слёзы сами наворачиваются на глаза.   — А-Шуй…   Её А-Шуй крепко сжимал в руке самую скромную вещь — простую нефритовую шпильку — и медленно опускал её в землю, зарывая под корни сливы.   — А-Шуй…   Фань Жошуй внезапно поднял голову.   — Мама. Я вернулся.   Простые слова. Но в этот миг, когда он поднял лицо, тётя Фань сразу всё поняла.   Фасон его благопристойной одежды — строгий, изысканный — был явно с севера. Это была форма чиновника империи Сун.   — Ты… — произнесла она, и голос её дрогнул.   Пожилая женщина с белыми прядями на висках, только что плакавшая, вдруг резко повысила голос, так что мальчик из соседнего дома, дремавший у окна, испуганно вскочил и захлопнул ставни.   — А-Шуй, встань!   Её вспышка гнева не удивила сына. Он не встал.   — Мама, я принёс приданое для Хун-эр… Мама, подожди немного. — Он упрямо докопал ямку и аккуратно положил шпильку в землю. — Хун-эр… Сегодня я наконец-то пришёл, чтобы увидеть тебя… Посмотри… Посмотри же…   Он встал и медленно обошёл сливовое дерево по кругу.   — Я стал чиновником… Ты больше не будешь мёрзнуть. Давай уедем отсюда, хорошо? Я получил чин, я пришёл, чтобы забрать тебя домой. Хорошо?..   Тётя Фань резко схватила его за рукав.   — Фань Жошуй!   Её сын, выросший выше неё, при виде её гнева опустил голову. Гнев матери словно погасил в нём весь свет.   — Мама, не спрашивай меня ни о чём. Собирай вещи. Поедем со мной в Бяньцзин.   Тётя Фань смотрела на сына — на того, кого она растила в голоде и нужде, — и впервые почувствовала такую безнадёжность.   — А-Шуй… Скажи мне, правда ли… Правда ли, что ты тот самый человек, который предложил план плавучих мостов? Ты ушёл так надолго… Что ты делал всё это время?   Фань Жошуй опустил голову.   — Мама, теперь я наконец-то получил чин, стал чиновником. Я пришёл, чтобы забрать тебя и дать тебе достойную жизнь…   Она произнесла каждое слово ясно и твёрдо:   — Ответь мне! План плавучих мостов — это ты дал его армии Сун?   Фань Жошуй долго смотрел на сливовое дерево. Наконец он кивнул.   «Хлоп!» Пощёчина ударила по лицу с такой силой, что он отшатнулся. Эта пожилая женщина в простой холщовой одежде, казавшаяся такой тихой и покорной, вдруг превратилась в кого-то устрашающего. Она ударила собственного сына, отступила на два шага и встала прямо, дрожа от гнева. Губы её шевелились, но слова застряли в горле.   Фань Жошуй обессиленно опустился на обломок сухого дерева. Он не смел смотреть на мать. Его взгляд был прикован к трём стопам земли под сливой.   — Мама… Поедем со мной. Больше не нужно будет страдать от сырости и холода…   Тётя Фань долго смотрела на него. Очень долго. И наконец сказала:   — Завтра ещё надо постирать две корзины вещей для семьи Инь. Мне надо идти.   Фань Жошуй внезапно разрыдался.   В детстве, когда они голодали и мерзли, самые частые слова, которые он слышал от матери, были именно такие: «У кого-то не доделана работа, чьи-то вещи не выстираны». Тогда она говорила это с тихой усталостью, и он понимал: «Иди поиграй, я скоро вернусь. Когда вернусь — будет еда».   Эти слова были их выживанием.   А теперь они стали прощанием.   *** Примечание автора. Спасибо всем, кто читает этот текст. Обнимаю вас всем сердцем! 💖   *** На западных горах — снег, на юге — мост  На западных горах лежит холодный снег,   У трёх крепостей — безмолвный дозор.   На южной пристани прозрачный реки бег,   Мост тянется вдаль — на десять тысяч вёрст. Там — война, лёд, стражи в броне,   Здесь — прощание, вёсла, тихий причал.   Одна страна, но две судьбы в одной весне,   Один народ — и вечный разлад. Narinamc *** 西山雪与南浦桥 西山雪冷戍三关， 南浦桥横万里澜。 烽甲凝冰戎帐立， 棹歌咽别客舟还。 同裳共脉春难渡， 裂土分疆梦未安。 故国犹悬双日月， 何年照得汉家磐？