Глава 97. Вновь и вновь я ранил твои чувства
15 сентября 2025 г., 16:56
В этот день тётушка Фань была близка к отчаянию. Сказав эти слова, она резко повернулась и ушла. Фань Жошуй бросился за ней:
— Мама!
Но она резко обернулась и закричала:
— Больше не зови меня матерью! Раз ты уже признал чужих за своих, собирай свои вещи и уходи на север! Получай свои чины, служи своей новой власти — и пусть с этого дня между нами больше ничего не будет!
— Мама… — попытался он возразить.
— Хватит! Я не пойду с тобой. — Она даже не обернулась. — Фань Жошуй, ты ведь учился, читал книги. Я, хоть и бедствовала, никогда не отказывала тебе в образовании. Я думала, что хоть это убережёт тебя от падения. Но никогда не могла подумать… Никогда не могла! Что ты ради чина и славы потеряешь всякую совесть! Ты не понимаешь, что Империя Тан — твой дом, а Цзиньлин — твои корни?
Она захлопнула дверь. Несколько лучей света скользнули по порогу — и исчезли. Грохот замка разделил их навсегда. Два мира. Две судьбы.
— Мама, послушай меня! Мама! — Фань Жошуй стучал в дверь, не желая уходить.
Тётушка Фань с трудом сдерживала слёзы:
— А-Шуй, ты знаешь, старик, который присматривал за тобой с детства, не пережил падения страны. Он ушёл первым. Это всё из-за тебя! Из-за твоих грехов! Как я смогу встретить твоего отца в загробном мире? Что я скажу? Что вырастила сына, который сам разрушил родной дом? Как мне жить с этим?
Фань Жошуй обессиленно опустился на землю перед воротами. Его мечта — чин, положение, достойная жизнь — была прямо перед ним. Но почему-то всё это теперь казалось проклятием.
Он должен был это предвидеть.
Это всё… не стоило того.
Он пошатнулся и бросился обратно к сливовому дереву.
— Хун-эр…
Мать закричала ему вслед, голос её дрожал от боли и гнева:
— Уходи! Больше ни шагу в этот переулок!
Шум привлёк внимание соседей. Даже самые равнодушные теперь всё поняли. На одном из низких чердаков вдруг распахнулось окно — и прямо на голову Фань Жошуя с грохотом обрушилась помойная вода с гнилыми овощами. Из окна донёсся хриплый крик:
— Предатель! Продался ради славы! Грешник! Это грех перед предками!
Фань Жошуй дрожащей рукой коснулся ствола сливы:
— Хун-эр… Я вернулся. Твой Шуй-гэ получил чин. Помнишь, я обещал? Когда добьюсь положения — приду и заберу тебя. Я пришёл…
Он впал в безумие. Упал на колени, начал руками рыть землю у корней дерева. Земля была сухой, твёрдой, холодной — но он не чувствовал боли. Он копал, пока пальцы не покрылись кровью, пока кровь не начала капать на землю, смешиваясь с грязью. Он копал, не замечая ни криков, ни боли, ни собственной судьбы.
— Ты больше не будешь страдать… Не будешь вынуждена улыбаться чужим людям… Пойдём со мной…
Он копал, сжимая в руке ту самую нефритовую шпильку, будто она могла вернуть прошлое.
За стеной тётушка Фань не открывала дверь. Она не могла смотреть на него.
На скромном деревянном столе остались следы её слёз. Он был её единственным сыном. Её надежда. Её жизнь. Она терпела голод, нужду, лишения — ради того, чтобы он вырос человеком с совестью. А теперь он стоит по ту сторону, в роскошных одеждах чужой власти, помогавшей уничтожить их родину…
«Гибель империи.
Разве рухнула только вера династии Ли?»
Вдруг раздался грохот — и сливовое дерево, окроплённое кровью, рухнуло. Под ним обнажились белые кости.
Фань Жошуй застыл. Потом поднял лицо к небу и закричал — дико, безысходно, как раненое животное.
Он прошёл весь путь. Вытерпел унижения. Служил, молчал, ждал.
И вот он вернулся.
А она… уже давно мертва.
Его Хун-эр умерла.
Ещё до падения Цзиньлина.
Но она помнила дом.
Она помнила, откуда была.
Тётушка Фань наконец не выдержала. Она слегка приоткрыла дверь и выглянула. Увидела упавшее дерево. Увидела сына, стоящего на коленях, в крови и земле, с безумным взглядом.
Сердце сжалось.
Но она тихо закрыла дверь.
Хватит.
Уходи.
Все уходите.
Дверь вновь закрылась.
Она больше не признавала его.
— Фань Жошуй… С этого дня и навеки — не возвращайся.
Кто-то тяжело вздохнул. Сливовое дерево одиноко лежало в грязи. Нефритовая шпилька покоилась среди белых костей. Всё осталось на месте, но мир уже не был прежним.
С самого начала это была лишь его безумная мечта — его одержимость, его навязчивая тоска.
Он, ошеломлённый, с объятиями, сжимавшими пустоту, был вытолкнут из переулка. Глубокая зима, ледяная ночь. На берегу реки всё ещё стояла его хижина — та самая, в которой он жил, когда был ещё просто бедным учёным.
Фань Жошуй обернулся.
Та самая сливовая ветвь, что когда-то была алой, теперь безжизненно рассыпалась в воздухе. Ни следа той нежной красоты.
Ничего.
С самого начала это был мёртвый ствол.
Он получил высшую плату за предательство. Он сам уничтожил свой родной дом.
«Фань Жошуй… Когда ты сможешь встать передо мной, не унижаясь и не боясь — тогда ты будешь по-настоящему сильным.
Уходи».
Будь то небесно-изумрудные одежды или белая лисья шуба — Ли Цунцзя всегда был сильнее.
Ему не нужны были мечи, чтобы ранить.
Достаточно было одного слова — и оно пронзало, как клинок.
***
Далеко в Бяньцзине, внутри ворот Сюньфэнь.
Лючжу тихо закрыла дверь. Нюйин сидела на почётном месте.
— Сегодня здесь никого нет. Дело дошло до такого… — она посмотрела на служанку, — Цзинчань…
Молодая служанка вдруг опустилась на колени.
— Зачем ты встаёшь на колени?.. Ты боишься? — спросила Нюйин, глядя на неё, но в её собственном сердце тоже шевелился страх. — Ты ведь понимаешь, о чём я хочу спросить. Ты — дочь Сун, ты проникла в Цзиньлин, оказалась рядом со мной… Не может быть, чтобы ты ничего не делала.
Она замолчала, боясь услышать ответ.
Лючжу быстро добавила:
— Лучше скажи прямо. Госпожа хочет лишь знать одно: внезапное потеря зрения правителя — разве не ты в этом виновата?
Цзинчань робко подняла глаза. Нюйин кивнула, побуждая говорить.
— В последние дни Правитель регулярно проходит осмотр у лекарей. Если в твоём сердце ещё осталась хоть капля доброты, если ты помнишь, как я всегда обращалась с тобой по-доброму, — скажи правду. Наша страна Тан уже пала. Все цели Императора Сун достигнуты. Но глаза… глаза Правителя… — голос её дрожал, и она не могла продолжать.
Она с усилием собралась:
— Ты ведь знаешь, какой он человек… Ничего не говорит, всё держит в себе. На самом деле ему так больно. А теперь и зрение…
Цзинчань опустила глаза.
— Это я виновата.
Лючжу вспыхнула от гнева, готова было броситься вперёд, но Нюйин остановила её жестом.
— Хватит… Дело уже свершилось. То, что она сейчас говорит, — значит, в её сердце есть раскаяние. Зачем? Говори!
Цзинчань внезапно рухнула на пол:
— Госпожа… Госпожа, я виновата… В рецепте была ошибка. Но в тот день я и представить не могла, что последствия будут такими страшными… Я…
— Что толку говорить это теперь! — Лючжу смахнула слезу, голос её дрожал. — У Правителя уже рассеялся зрачок…
Нюйин тоже не могла больше сдерживаться. Она отвела лицо, не желая смотреть на Цзинчань.
— Сегодня ты уже никому не нужна. Сун тебя отбросили. Если бы мы сейчас тихо убили тебя — никто бы и слова не сказал…
Цзинчань в ужасе вздрогнула:
— Госпожа! Госпожа, я признаю свою вину…
— Кто приказал тебе? Кто дал рецепт? Цзинь-ван?
Цзинчань замерла на полу. Перед глазами встал тот день во дворце Цзинь-вана — холодный взгляд, жестокое лицо, приказ, не оставлявший ни единого шанса на отступление. Она уже давно хотела выйти из этой игры, не иметь к ней никакого отношения. Единственное, чего она желала — вернуться к простой жизни, спасти себя.
Между тем, для неё, потерявший всё в этом «Доме почётных гостей», Цзинь-ван был куда страшнее, чем падшая страна.
«Простите меня, Правитель…»
Она крепко зажмурилась, собрала всё мужество:
— Приказ исходил от Императора. Рецепт принёс человек по повелению самого Императора.
Наступила долгая тишина. Даже Лючжу опустила голову, охваченная тоской.
— Рецепт показывали другим — в нём не нашли ничего подозрительного. Что же тогда вызвало такой эффект?
Цзинчань тихо ответила:
— В тот день я знала лишь, что в составе есть белена. На севере она используется повсеместно, как обычное лекарство. Я и не думала, что для Правителя она окажется… такой губительной…
Нюйин поняла, что нельзя терять ни минуты:
— Лючжу, немедленно иди ко двору, передай Правителю всё, что произошло сегодня. И если у Императора ещё осталась хоть капля заботы о зрении Правителя… быть может, после объяснения ещё останется надежда.
— Слушаюсь.
Они обе это чувствовали: Чжао Куанъинь не такой, каким его рисовали. Он не хотел причинять боль.
Той самой ночью, когда пала столица, именно он в конце концов позволил им уйти. Нюйин навсегда запомнила тот взгляд, которым он посмотрел на неё, когда она сказала, что Правитель собирается поджечь дворец.
В его глазах был ужас.
Он боялся.
***
В покоях Тань.
Тёплые жаровни по углам покоев поддерживали тепло, не позволяя холоду проникнуть внутрь. Прошло уже несколько дней. Чжао Куанъинь не отпускал Ли Юя обратно в Лисянь «Дом почётных гостей», а издал указ:
«Поскольку болезнь глаз у Вэймин-хоу крайне опасна, ему разрешается остаться во дворце для лечения».
Кто осмелится возразить? Всё молчали.
— Ты и впрямь хочешь, чтобы каждый подозревал тебя? — произнёс человек в белой лисьей шубе, лежавший на ложе. Каждый день в одно и то же время приносили лекарство, и каждый раз Чжао Куанъинь лично прогонял слуг и сам подносил чашу.
— Кто посмеет что-то сказать!
— Не сказать — это и есть самое страшное. Если нельзя говорить прямо, значит, будут действовать за спиной. Чжао Куанъинь… — Он не успел договорить, как перед ним уже стояла чаша с тёплым отваром.
— Не горячо. Выпей.
Ли Юй только почувствовал горький запах — и сразу нахмурился, чуть отстранился.
— Нет улучшений. Зачем пить, если всё напрасно?
Он попытался отвернуться, но Чжао Куанъинь резко притянул его к себе:
— Нет.
Ли Юй всё ещё был бледен, но под влиянием тёплого запаха лекарства его лицо немного смягчилось. Однако в глазах читалось упрямое нежелание. Чжао Куанъинь усмехнулся:
— Неужели Ли Чунгуан, прославленный на всю жизнь, боится одной чаши лекарства?
Ли Юй не ответил. Через мгновение, с лёгким вздохом, произнёс:
— Горько… Я пью каждый день, но нет улучшений. Хватит.
— Ты просто боишься горечи! Нет! — Чжао Куанъинь посмотрел на него пристально. Он знал: иначе зачем бы он каждый день приходил лично, чтобы убедиться, что лекарство выпито? Он ведь знал, что тот заранее отвернётся при одном запахе.
— Выпей… Я сам тебя напою.
Ли Юй попытался вырваться:
— Благодарю за заботу, Ваше Величество.
Голос его звучал холодно, с отстранённостью. Чжао Куанъинь не стал настаивать, поставил чашу, но в следующий миг обхватил его за талию, прижав руки. Ли Юй на мгновение напрягся — и вдруг ослаб. Он знал: сопротивляться бесполезно.
— Если не выпьешь… — Чжао Куанъинь улыбнулся с намёком, — тогда мне придётся поцеловать тебя, чтобы заставить.
— Я выпью.
В итоге он всё же выпил лекарство, как положено. На глазах всё ещё была повязка из белого шёлка. Снег прекратился, и на дворцовых террасах начал таять, но Ли Юй не хотел её снимать. Чжао Куанъинь не настаивал.
Теперь он лежал на ложе — хрупкий, бледный, с оттенком болезненной отстранённости. Чжао Куанъинь обнял его со спины, прижался к талии, медленно притянул к себе:
— Я обязательно вылечу твои глаза…
Он повторял это снова и снова. Ли Юй вздохнул:
— Зачем так настаивать на зрении… Снег… Я не вижу, но чувствую его.
Чжао Куанъинь крепче сжал руки, не отпуская. Он знал: если Ли Юй говорит так — значит, пытается его утешить.
— Я не о снеге… — Он запнулся. — Я о тебе…
«Чжао Куанъинь запинается?» — Ли Юй тихо рассмеялся.
— Я хочу, чтобы ты снова увидел меня…
Тело в его объятиях мгновенно напряглось.
Эти слова повисли в воздухе. Оба замолчали.
— Я боюсь, что ты больше не увидишь меня, — тихо произнёс Чжао Куанъинь.
— Знаешь… Раньше я и понятия не имел, что такое страх. Мне было всё равно — жить или умереть. Поэтому я рисковал всем, бросался в бой, не зная страха. Но теперь… Теперь я впервые испугался.
«Чжао Куанъинь испугался?».
— Я боюсь, что будет уже поздно… Боюсь, что ты не успеешь меня увидеть…
Внезапно Ли Юй резко двинулся, с силой пытаясь вырваться. Чжао Куанъинь ослабил хватку, думая, что тот снова упрямится и отстранится, как всегда. Но не тут-то было.
То, что человек задумал, редко поддаётся чужому влиянию. Чжао Куанъинь лишь ослабил объятия.
Но он не ожидал, что Ли Юй обернётся к нему лицом.
Тот медленно поднял руку — будто пытаясь чего-то коснуться, что-то удержать. Его губы были плотно сжаты, он явно сдерживал себя, но в конце концов тяжело вздохнул и осторожно протянул руку, чтобы коснуться его лица.
— Я…
Пальцы скользили по чертам — по линии бровей, по скулам, по контуру губ. Даже в этот момент, когда он был полон печали, в его облике не исчезала царственная стать, неповторимая сила духа, которой у самого Чжао Куанъиня никогда не было.
Ли Юй всегда с улыбкой проходил мимо власти и интриг, будто не замечая их. Потому что он никогда не понимал, что такое настоящая власть — до тех пор, пока не увидел перед собой этого человека, чья воля была словно сталь.
На самом деле, он жалел.
Но…
Обратного пути уже не было.
Рука Ли Юя оставалась холодной, но прикосновение к лицу Чжао Куанъиня будто пробудило что-то глубокое, древнее. В нём вдруг снова всплыл аромат сандала — тот самый, что когда-то наполнял покои Цзиньлина.
Чжао Куанъинь на мгновение потерял себя.
— Цунцзя… Ли Цунцзя… Ты всегда был Ли Цунцзя…
— Я — Ли Цунцзя, — тихо ответил тот, и его вздох повис в воздухе, как дым. — Я всё ещё Ли Цунцзя…
Да, он наконец-то снова был Ли Цунцзя.
Имя Ли Юя несло на себе слишком много грехов, слишком много позора. Но в этот миг — пусть даже на мгновение — он вспомнил, кем был раньше.
То, как Чжао Куанъинь поднял бровь, с вызовом, с дерзостью, — в этом была сила, способная мгновенно успокоить. Будто больше не нужно было держать всё в одиночку, будто можно было, наконец, опустить плечи.
Ли Цунцзя был измотан. Он ослабил хватку, позволил себе расслабиться, позволил Чжао Куанъиню ласкать его, целовать, прижимать к себе.
Чжао Куанъинь поднял руку, чтобы снять шёлковую повязку с его глаз.
— Нет… — прошептал Ли Цунцзя, отводя его руку.
Как упрямый ребёнок, цепляющийся за последний клочок тайны. Чжао Куанъинь опустил руку.
— Хорошо…
Поцелуй скользнул по шее, вниз — к худым, будто выточенным, плечам. Даже малейшее движение обнажало в нём ту самую, неуловимую, безмерную красоту, что всегда была ему присуща.
Аромат сандала оставался.
Он давно уже не использовал благовония, но Чжао Куанъинь начал верить: вся его плоть, каждая частица его ци — выварены в сандале, пропитаны им до костей. Этот человек и впрямь сводил с ума.
Ласки становились всё настойчивее, тепло между ними нарастало.
И вдруг — звук голоса извне, прерывающий тишину:
— Служанка Лючжу просит аудиенции с Вэймин-хоу.
Оба вздрогнули. Чжао Куанъинь резко вскочил, почти с раздражением:
— Что она тут делает в такое время?!
Ли Цунцзя, напротив, улыбнулся, спрятавшись в мехах лисьей шубы:
— А ты тоже можешь оказаться в неловком положении, оказывается…
— Император удерживает Вэймин-хоу в покоях уже несколько дней подряд. Разве слуги не имеют права беспокоиться?
— Впусти её.
— Нет! — резко сказал Чжао Куанъинь.
— Чжао Куанъинь! Ты слишком многого требуешь. У меня есть семья, есть люди, которым я должен. Если ты и дальше будешь держать меня так… —
Голос его снова стал холодным, прежним — как у императора, а не как у пленника. В одно мгновение вся нежность, вся близость растаяли.
Чжао Куанъинь ничего не мог поделать. Он молча поправил одежды и сел на стул у края ложа.
— Войди.
Лючжу вошла — и замерла. Она не ожидала увидеть здесь самого Императора. У неё было важное сообщение, но теперь она растерялась, забыв даже поклониться.
Чжао Куанъинь приподнял чашу с тёплым чаем, не глядя на неё. Через мгновение, заметив, что она всё ещё стоит как вкопанная, он слегка приподнял бровь.
Тогда Лючжу поспешно опустилась на колени:
— Служанка Лючжу приветствует Ваше Величество.
Он не ответил, лишь жестом велел ей встать.
— Вэймин-хоу необходимо лечение. Потому он временно остаётся во дворце. — Каждое слово звучало твёрдо, без тени сомнения. Отказа не будет. Он думал, что Лючжу пришла умолять Ли Юя вернуться в Лисяньгуань. Но та не стала спорить. Просто склонила голову:
— Благодарю за милость.
Ли Цунцзя тихо спросил:
— Лючжу, в Лисяньгуань всё в порядке?
— Да… Сегодня… — Она нерешительно взглянула на Чжао Куанъиня. Говорить было нужно, но момент казался неподходящим.
— Говори, если есть что сказать.
Чжао Куанъинь, наоборот, заинтересовался: что за тайна, что за смятение?
Лючжу собралась с духом:
— Цзинчань сохранила совесть. Сегодня она сообщила госпоже: причина болезни глаз Вэймин-хоу — это она, когда проникла во дворец, заложила ту самую отраву.
Ли Цунцзя опустил голову. Белая повязка на глазах вдруг показалась Лючжу невыносимо грустной.
— Правитель… — вырвалось у неё привычное обращение.
Она осознала свою ошибку, оглянулась — и увидела Чжао Куанъиня. Но он не выказал недовольства.
— Цзинчань сказала это? — спросил он, не скрывая интереса.
— Да, — ответила Лючжу.
— Значит… всё дело в тех лекарствах?
— Да… — Она понизила голос. — Правитель, прошу, не вините госпожу. Она действительно не знала. Ни в коем случае не хотела вреда…
— Я и сам это понимаю, — тихо сказал Ли Цунцзя. — В тот день я и впрямь заподозрил лекарство, но не мог понять, зачем Цзинчань мне вредить. А теперь… Теперь всё это уже бессмысленно. Знать правду — и что с того?.. Наверное, именно поэтому в ночь падения столицы она пыталась меня остановить… Из чувства раскаяния.
Чжао Куанъинь вдруг заговорил:
— Она сказала, что именно в лекарстве была проблема? Где рецепт?
— В самом рецепте нет ошибки. Просто к нему добавили одно вещество — белену, которую на севере используют повсеместно.
***
Пояснение переводчика.
Белена вызывает:
— расширение зрачков,
— светобоязнь,
— галлюцинации,
— при передозировке — слепоту, помрачение сознания.
В традиционной китайской медицине — в малых дозах использовалась как обезболивающее, но крайне токсично.
Действительно чаще встречается на севере Китая.
Белена была добавлен в лекарство Ли Юя, чтобы искусственно вызвать слепоту.
***
Ли Цунцзя вдруг вспомнил кое-что и горько усмехнулся:
— В тот день я даже не успокоился, пока не отправил просить Цзин-вана проверить рецепт. И не думал, что он соизволит лично посетить мой скромный южный храм, будто монах.
Чжао Куанъинь посмотрел на него — и снова остался спокоен, будто речь шла не о его собственных интригах, а о чужих радостях и скорбях.
С этими словами между ними встала пропасть.
— Ваше Величество, какая хитроумная игра. Даже родного брата послали на риск. Вы ведь заранее рассчитали: даже если я узнаю правду — что я смогу вам сделать?
— Тогда я был в ярости! — впервые Чжао Куанъинь повысил голос. — Если бы ты не предавал меня снова и снова, разве я пошёл бы на такое?
— Тогда и будьте последовательны сегодня. Причина моей болезни найдена. Больше вы не обязаны меня терпеть. Отпустите меня. Пусть я сам распоряжаюсь своей жизнью и смертью.
— Нет! — Чжао Куанъинь резко вскочил.
Лючжу стояла в стороне, опустив голову. Двое мужчин молчали, глядя друг на друга, как враги, как приговорённые.
— Правитель… есть ещё кое-что.
— Говори.
— То, что сказала Цзинчань… причина, по которой вы сегодня ослепли… всё это… всё это — по приказу самого Императора!
Глубоко вдохнув, она решилась: пусть даже это будет стоить ей жизни.
Она ждала, что стоящий рядом Чжао Куанъинь в гневе прикажет казнить её, или хотя бы будет яростно всё отрицать. Но правда должна была всплыть на свет. Она не была той, кто из трусости перед смертью замалчивает истину.
— Правитель, Цзинчань теперь уже осуждённая. Ей незачем лгать.
Ли Цунцзя оставался неподвижен, лицо его не выразило ни тени чувств.
Но и Чжао Куанъинь не вспылил. Он выслушал, медленно сделал несколько шагов, затем остановился прямо перед тем, кто сидел на ложе.
— Ли Цунцзя, — произнёс он, — да, это был мой приказ. Я велел Цзинь-вану передать тот рецепт. Я хотел, чтобы ты больше никогда не мог видеть. Я хотел, чтобы ты оказался именно в таком положении — вот так, слепой, беспомощный.
Он говорил без тени сомнения, без оправданий. Взгляд его, тяжёлый и прямой, был устремлён на человека, закрытого белой повязкой.
— Ли Цунцзя, — повторил он, — ты веришь или нет?
Воцарилась тягостная тишина.
И только спустя долгую паузу, прозвучал ответ:
— Не верю.
Голос его не дрогнул. Спокойный, почти безжизненный — и в то же время такой твёрдый, что после этих слов не осталось и тени сомнения.
Лючжу замерла.
Она была потрясена.
***
Вновь и вновь я ранил твои чувства
Я ранил — не мечом, а словом,
Не сталью — взглядом, не войной —
Судьбой, что выбрал сам, суровой,
С надеждой, ставшей мукой злой.
Мать дверь захлопнула — навеки.
Соседский гнев — как помойный град.
Под сливой — кости, в земле — навеки.
А я — предатель. Я — яд.
Хунэр… Ты ждала? Не дождалась.
Твой смех — лишь эхо в пустоте.
Я чин купил — и сердце сжалось,
Когда увидел — ты в земле.
А ты — в палатах, в шубе белой,
С повязкой, скрывшей свет и боль.
Ты — царь, сломленный, но не слепой —
Ты видишь душу сквозь неволь.
Он дал отраву — не из злобы,
А чтоб держать тебя в руках.
Чтоб ты, как птица без угодий,
Забыл дорогу в небесах.
Но ты сказал: «Я — не поверю».
И в этом — сила, не обман.
Ты — Цунцзя. Ты — всё, что верю.
Ты — дух, что выдержал туман.
Он держит крепко — не из страсти,
А чтоб не растворился ты.
В его объятьях — боль и счастье,
Как две разбитые мечты.
Мать плачет. Слуга — на коленях.
Предательство — как вечный снег.
Но даже в самых тёмных сценах
Живёт незримый, тонкий грех —
Не в яде, не в мече, не в власти,
А в том, что «веришь», несмотря…
Что даже в пепле есть участие.
Что даже слепота — любя.
«Вновь и вновь я ранил твои чувства —
Но ты простил меня молчаньем.
И в этом молчании — искусство
Прощенья… и его страданье».
Narinamc
***
一次又一次，我伤害了你的感情
我伤你——非以刀剑，而以言语，
非以钢铁，而以目光，非以战争——
而是以我自己选择的残酷命运，
那曾是希望，如今却化作毒苦的痛楚。
母亲关上了门——永远不再开启。
邻人的愤怒，如污秽之雨倾盆。
梅树之下，白骨长眠于泥土，
而我——是叛徒，是毒药，是罪孽。
红儿……你可曾等待？终究未等到。
你的笑声，如今只剩虚空回响。
我以官位换取荣华，心却骤然绞痛——
当我发现，你早已沉眠黄土。
而你——身披白狐裘，卧于宫阙，
丝带蒙眼，遮蔽光明，却掩不住痛楚。
你是折翼之王，却未曾真正盲目——
你仍能穿透囚笼，洞见灵魂深处。
他下毒，并非出于纯粹恶意，
只为将你牢牢锁在掌心。
让你如失巢之鸟，忘却归途，
再难寻觅通往苍穹的路径。
可你轻语：“我不信。”
这三字，是力量，非虚妄。
你是从嘉，是我唯一信仰，
是穿越迷雾、不灭的灵魂之光。
他紧拥你，非因情欲炽热，
只为怕你如烟消散于风中。
在他怀抱里，痛与幸福交织，
恰似两段破碎的梦，彼此相拥。
母亲垂泪，侍女跪地颤抖，
背叛如雪，覆盖岁月无声。
可即使在最幽暗的场景深处，
仍藏匿着无形而纤细的罪痕——
不在毒药，不在刀锋，不在权柄，
而在“纵使如此，我仍愿信”……
灰烬之中，仍有温柔参与，
哪怕双目失明，爱意依然清醒。
“一次又一次，我伤害了你的感情——
而你，以沉默宽恕了我。
在这沉默之中，蕴藏着艺术，
是宽恕……也是它的苦痛。”
