Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Чжао Куанъинь тихо улыбнулся:   — Я знаю, что ты мне не веришь. Поэтому и не стану оправдываться.   Лючжу растерялась:   — Правитель…   — Не удерживай Цзинчань, — приказал Ли Цунцзя. — Я достаточно хорошо знаю Цзинь-вана. Он думает, что одной фразой может меня ранить. Но он ошибается. Он не знает слишком многого.   Он на мгновение замолчал, голос его стал чуть мягче:   — Цзинчань всё ещё верна… Я не виню её. У каждого своя преданность — в этом нет добра и зла. Отпусти её.   Лючжу поклонилась и, обернувшись к Чжао Куанъиню, тихо спросила:   — Ваше Величество, позволите ли вы мне остаться при Правителе? Ему нужен кто-то рядом — зрение его ослабло…   Ли Цунцзя заговорил первым:   — Оставайся.   Чжао Куанъинь не смел возразить.   — Я пойду к императорским лекарям, сообщу о белене, — сказал он и вышел. *** Ночь. На верхнем этаже высокой башни.  С наступлением темноты дворец по-прежнему не выпускал Вэймин-хоу. Нюйин стояла одна на верхнем этаже башни, держа в руках пипу.   Кое-что она уже поняла. Но не хотела додумывать эту мысль этом до конца. Главное — она не боялась за его жизнь. Тот человек не причинит ему вреда.   Она посмотрела вдаль. После снега Бяньцзин, даже в сумерках, оставался велик: улицы, переулки, огни, постепенно загорающиеся в домах, строгие линии зданий — всё это создавало порядок, чуждый Цзиньлину. Здесь не было той пышной, пьянящей красоты южной столицы, той нежной роскоши, танцующих лепестков и ароматов.   Здесь царила иная атмосфера — простая, плотная, земная.   Нюйин глубоко вдохнула и закрыла глаза.   Этот воздух… уже не тот.   Больше никогда не учуять ветер, несущий лепестки, мягкую влажность юга.   Теперь вокруг — лишь дым, огонь, пепел повседневности.   На самом деле, дома здесь такие же. Люди живут, как и везде. Ничего особенного.   Если успокоиться, станет ясно: всё не так ужасно, как кажется в панике.   Но ты стоишь на вершине.   И потому каждая радость, каждая боль — сжаты до предела, а потом внезапно взрываются, охватывая всё сознание.   Нюйин медленно поправила верхние одежды и осторожно коснулась струн.   Это была мелодия из далёкого детства.   Теперь, пожалуй, только она и помнила её.   Много лет назад, во дворе дома Чжоу, она и её старшая сестра играли на пипе — самую простую, самую светлую мелодию. Без сложных переходов, без глубоких смыслов — но это было чистое, далёкое воспоминание.   Тогда всё только начиналось.   Никто не мог представить, чем всё закончится.   Казалось, будто их внезапно швырнули в пропасть, из которой нет возврата.   Но если вдуматься — всё имело свои причины.   «Вода всё ещё холодна, сны — как шёлковые нити,   Тот, в бледно-изумрудном, поёт стихи и чистую песнь,   Чтоб хоть немного утешить себя.   Радость уходит — приходит скорбь, терзающая лёгкие и печень». Она хотела быть с ним в эти самые тяжёлые дни.   Считала это своей великой удачей.   А теперь — пустая башня, тишина.   Будто это вообще не её история.   «Сестра…» «Желание быть рядом — если оно навязано извне — никогда не станет частью моей памяти…» Прозвучал голос издалека.  Из дворца пришёл вестник:   — Служанка Лючжу остаётся при Вэймин-хоу. Причина болезни глаз установлена. Возможно, вскоре Вэймин-хоу поправится. Просим госпожу не тревожиться. На самом деле, каждый раз, когда Цзинчань приближалась к Цзяннани, она делала это искренне.   Она была старше Нюйин, но сейчас та обняла её, укутала в тёплую одежду — слишком яркую, слишком нарядную, будто призванную скрыть горечь под ложным блеском — и Цзинчань почувствовала тревогу.   — В этот раз… я тоже хочу попробовать выбрать свою жизнь, — тихо сказала она.   Нюйин улыбнулась:   — Иногда выбор оказывается неверным. И редко бывает таким прекрасным, как представляешь. Но если шаг уже сделан — нужно идти до конца. Оглядываться и жалеть — бесполезно.   Она настаивала, чтобы та уходила. Вокруг — бескрайняя ночная тьма.   Сердца у всех были неспокойны.   Вдруг Нюйин снова улыбнулась, помахала рукой — в её движениях, несмотря на юный возраст, уже чувствовалась грусть прощания, которую она не хотела показывать.   — Цзинчань.   Та, уже уходившая, обернулась.   — С тех пор, как я вошла во дворец, выйдя за него замуж, ты всегда была рядом со мной. — Улыбка Нюйин была прекрасной, достойной сказания. Все знали, что её старшая сестра славилась на тысячи ли, но и сама Нюйин ничуть не уступала ей. Медленно она сняла с пояса нефритовую подвеску, которую носила с детства. — В детстве я была слаба. Родители повесили её, чтобы уберечь от болезней. А теперь, когда я покинула Цзяннань… такие вещи уже не нужны. Возьми. На память.   Камень был необычным: одна половина — ярко-красная, как кровь, другая — белая, как нефрит.   Цзинчань замерла. Она и представить не могла, что Нюйин так легко передаст ей нечто столь ценное.   — Госпожа… Я не заслуживаю… Сейчас я не могу принять это…   — Нет. С того самого дня, как я вошла в тот дворец, ты всегда была рядом. Возможно, ты и не понимаешь… В тот момент я сомневалась, страдала… Поэтому, Цзинчань, возьми. Правитель не винит тебя — и я поступлю так же. Что бы ты ни решила — возвращаться или уходить — поступай по велению сердца.   Из глаз Цзинчань хлынули слёзы. Под лунным светом Нюйин по-прежнему укладывала волосы в южной манере — в причёску «Цзинхунцзи», одна чёрная прядь развевалась на ветру. *** Примечание: Цзинхунцзи «Причёска встревоженного гуся» (иллюстрация в комментарии после части). *** Цзинчань наконец взяла камень и крепко сжала его в ладони. Сделала несколько шагов — и обернулась:   — Правитель … он действительно не винит меня?   — Он передал слова. Те самые слова, что говорил в тот день: «Живи хорошо».  — Берегите себя, госпожа. Возвращайтесь. Не простудитесь.   С этими словами Цзинчань ушла, не оглядываясь, твёрдо, как человек, принявший решение. *** Дворец  Цзинь-вана.  Во дворце всю ночь горел свет. Туда и обратно сновали слуги.   Под утро боковая дверь медленно открылась. Выйдя, Ван Фу вдруг заметил на пороге несколько сухих, обломанных ветвей.   — Эй! Почему никто не убирает? Как можно оставлять перед воротами дворца мусор? Если господин увидит — какой будет позор!   Несколько слуг поспешили убрать мусор. В душе они недоумевали: «Зачем господину выходить через боковую дверь?»  Но вдруг Ван Фу махнул рукой — и слуги исчезли. Вместо них появились другие, тащившие тяжёлую циновку, чем-то накрытую.   Слуги попытались разглядеть — и вдруг увидели под циновкой женские волосы. Они тут же замолчали, оцепенев от ужаса.   «Цзинчань умерла. Тихо. Незаметно». Ван Фу резко приказал:   — Все — прочь!   Одиноко по улице проехала простая повозка с выгребными ящиками. Люди бросили тело, завёрнутое в циновку, прямо на неё.   — Никаких разговоров. Вывезти за город, закопать где попало. Быстро вернуться. Делайте чисто, чтобы не было шума.   Голос его был полон раздражения. Он захлопнул дверь.   *** Утро. Библиотека Цзинь-вана.  Фонари ещё горели, но уже пробивался утренний свет. Чжао Гуанъи осторожно задул свечу. На столе лежал редчайший нефрит: одна половина — алый, как кровь, другая — белоснежный, как лёд.   Вошёл Ван Фу:   — Ваша светлость, в поместье Лисянь всё устроено. Можете быть спокойны.   Чжао Гуанъи играл камнем между пальцами. Это был настоящий дух земли и неба — даже после долгого прикосновения он оставался прохладным.   — Вещь Нюйин… — усмехнулся он.   Аккуратно убрав камень, он вышел из библиотеки.   — Ваша светлость, так рано — вы уже отправляетесь?   — Во дворец. *** Павильон Тань. Утро.  Чжао Куанъинь как раз вошёл в покои Тань. За ним следовали императорские лекари.   — Ваше Величество, дело слишком странное. Зрение Вэймин-хоу отличается от обычного. С рождения у него необычная судьба — редчайшая, одна из десяти тысяч. Его энергетические каналы устроены иначе. Никто не мог предположить, что обычное лекарственное растение вызовет распад этой структуры и приведёт к болезни…   — Говори только о том, помогает ли лекарство или нет. Остальное — пустые слова.   Согласно теории, лекарственный препарат безопасен при регулярном приёме. Если заболевание соответствует показаниям к его применению, лечение должно быть эффективным. Дверь открылась. Ли Юй сидел у окна, держа в руках чашу с чаем. Услышав шум, он слегка обернулся.   Лекарь был старым служителем дворца, годами наблюдавшим за придворными тайнами. Он видел, как глубоко Император переживает из-за болезни глаз Вэймин-хоу. Хотя он и не понимал причины такой заботы, он знал меру вещам. Во дворце ничего нельзя было понять до конца — но одно было ясно: если Император хочет, чтобы кто-то был здоров, надо сделать всё возможное. Он мгновенно понял, где его выгода, и подошёл с почтением:   — Ваша светлость, видели ли вы сегодня хоть какие-то очертания?   Ли Цунцзя выпрямился. На его глазах больше не было повязки.   — Нет.   Лекарь слегка удивился, но промолчал. Просто подал лекарство:   — Возможно, ещё не достигнута нужная доза. Надо продолжать приём вовремя.   — Уходи, — сказал Чжао Куанъинь, взяв чашу, и жестом велел всем выйти.   — Причину нашли — значит, можно вылечить. Они сказали, что повреждения сосудов нет. Всё поправимо, — произнёс он, но эти слова прозвучали скорее как попытка утешить самого себя.   Он смотрел на пустые, ничего не видящие глаза Ли Цунцзя — и сердце сжималось.   — Пей лекарство.   Но Ли Цунцзя отошёл от окна, медленно взял шёлковую повязку и сел на стул. С тех пор, как в тот раз Чжао Куанъинь сам повязал её ему на глаза, чтобы защитить от света, он словно стал привыкать к ней. Сначала Чжао Куанъинь думал, что тот прячется из-за слабости, не хочет, чтобы кто-то видел его уязвимость. Но теперь понял: это была упрямая привычка, почти как обет.   Чжао Куанъинь поставил чашу, подошёл и аккуратно завязал повязку.   — Невидящий… должен выглядеть как невидящий, — тихо сказал Ли Цунцзя. Голос его был холодным, режущим.   Чжао Куанъинь вздохнул:   — Принимай лекарство.   — Я сказал — будет хорошо, и обязательно будет.  — Да, ты всегда делаешь то, что обещаешь. Только в этот раз… — Он чуть приподнял уголки губ в слабой улыбке, не желая продолжать.   Чжао Куанъинь резко притянул его к себе, поцеловал — горечь лекарства ещё стояла на губах. Ли Цунцзя медленно, без сопротивления, выпил отвар.   — Как только выведем белену — всё наладится.   Он не ответил. Просто выпил, затем ополоснул рот водой, чтобы смыть горечь.   — Сегодня я возвращаюсь в Лисяньгуань.  Он не просил. Не умолял. Не говорил: «Отпусти меня». Он просто заявил: «Я возвращаюсь».  Чжао Куанъинь даже не посмотрел на него:   — Горько? — Он снова приблизился, поцеловал, улыбнулся с лёгкой грустью. — Хорошее лекарство всегда горькое на вкус… Да, действительно горько.   Ли Цунцзя вырвался из объятий, всё ещё в своей белой лисьей шубе:   — Через некоторое время я уйду. Ваше Величество, государственные дела важны.   Голос Чжао Куанъиня стал тише:   — А если я не разрешу?   — Возвращаться — моё дело. Разрешать — твоё. Между ними нет связи. Даже если ты не разрешишь — я всё равно уйду. Разве не так? — Он улыбнулся, и на его запястье, скрытом под рукавом, мелькнул шрам. За несколько дней приёма лекарств он стал бледнее. Чжао Куанъинь взял его руку, внимательно посмотрел, коснулся шрама кончиками пальцев:   — Заживает.   — Я помню сам факт раны, а не то, виден ли шрам или нет, — сказал Ли Цунцзя, выдернув руку и отворачиваясь.   — Ли Цунцзя!   — Сегодня я возвращаюсь в Лисяньгуань.  — Твои глаза ещё не восстановились. Я не разрешаю.   — Не восстановятся. Всё напрасно.   Чжао Куанъинь стоял позади, чувствуя беспомощность:   — Опять ты такой… Вчера ещё всё было спокойно, а теперь опять сердишься?..   Он смотрел на худое, осунувшееся тело. Даже если он и говорил себе, что это не важно, он не мог забыть: этот человек с детства славился как гений, как «единственный в мире». А теперь он не может видеть даже свет.   Эта повязка, которую он так упрямо носит, — не защита. Это самонаказание. Он сознательно сталкивается с тем, что причиняет ему боль, будто пытается доказать: «Я выдержу. Я не сломаюсь». Голос Чжао Куанъиня смягчился:   — Цунцзя… Глаза поправятся. Если ты…   Он осёкся. Просто обнял его.   — Ничего… Я знаю, что ты не хочешь. Но сними повязку, хорошо?   Тот отвернулся — не ответил.   — Хорошо. Пусть будет на месте. Только не подставляйся снова к яркому свету.   Чжао Куанъинь, сдержав раздражение, согласился со всем.   — Ваше Величество, я, как пленённый, уже несколько дней задерживаюсь во дворце. Даже если я покорён, у чиновников наверняка накопилось недовольство. Такой поступок — чрезмерен. Я не могу этого допустить. Сегодня я возвращаюсь в Лисяньгуань по собственной воле.   Он сделал шаг назад, собираясь поклониться.   — Ли Цунцзя!   Чжао Куанъинь не выдержал.   Ли Цунцзя знал: он не выдержит. Разве Чжао Куанъинь когда-либо просил кого-то с такой мольбой в голосе?   — Что ещё ты хочешь от меня?! Я каждый день сам приношу тебе лекарство, слежу, чтобы не было ни малейшей ошибки! Я утешаю тебя, придумываю способы, чтобы ты успокоился! Вчера я приказал убрать все светильники в этих покоях и повесить вместо них жемчуга с Южных морей, как в Цзиньлине! Что тебе ещё не так? Где недостаток?!   Чжао Куанъинь действительно думал обо всём. Вчера он приказал заменить светильники, следуя обычаю императорского дворца Цзиньлина: вместо огня повесили жемчуга с Южных морей, чтобы свет был мягким, без дыма и копоти. Он даже позаботился о том, чтобы их разместили вдоль галереи — учитывая, что Ли Юй боится яркого света. Слабое сияние жемчуга было тёплым, уютным, достаточно ярким, чтобы не нарушать покой его глаз. Но даже этот жест заботы вдруг вызвал в нём гнев.   — Я и не думал, что ты можешь быть таким! — Ли Цунцзя вдруг вскинулся, голос его дрожал от боли и ярости. — Когда ты вёл свои войска на юг, когда уничтожал земли моей страны — почему ты тогда не думал о сегодняшнем дне?! Чжао Куанъинь, если ты хочешь быть жестоким — не нужно притворяться, что тебе стыдно! Между нами не может быть ничего общего с этой чашой лекарства и твоей «заботой»!   Слова вырвались — и с ними пришёл приступ кашля. Он сгорбился, опустился обратно на ложе, держась за грудь.   — Я хочу выйти из дворца. Сегодня.   — Нет!  — Ты уже столько дней держишь меня здесь… Ты и дальше…   — Ты считаешь, что я держу тебя в заточении? — Чжао Куанъинь резко обернулся. Гнев в его голосе был почти осязаем. Он ударил ладонью по столу, громко, требовательно:   — Это так?   Он шагнул к нему — к той хрупкой фигуре в белой лисьей шубе.   — Все эти дни ты вообще не хотел оставаться здесь? Скажи! Это правда? Ты не хотел оставаться ни на миг! Ты думаешь, что я держу тебя силой? Что я угрожал тебе, Ли Цунцзя?   Внезапно он громко рассмеялся — без тени улыбки, с горечью и болью.   — Ты считаешь, что я не тронут? Что я не чувствую? Ты думаешь, что я просто играю?..   — Хорошо!   — Пусть будет так! Раз ты считаешь, что я насильно держу тебя во дворце, тогда я не подведу тебя в этом!   Он резко открыл дверь и крикнул:   — Стража! Охранять покои Тань! Вэймин-хоу запрещено выходить! Ни шага за порог!   Захлопнув дверь, он обернулся к Ли Цунцзя:   — Ты не уйдёшь. Я сказал — нет, и это нет.  — Чжао Куанъинь… — Ли Цунцзя уже задыхался, в груди было тяжело, но он не хотел показывать слабость. Он с усилием приподнялся, сел на ложе и улыбнулся — легко, насмешливо. — Отлично. Теперь всё раскрылось. А что дальше? Что ты ещё придумаешь?   Громкий хлопок двери.   Ли Цунцзя рухнул на ложе, закрыл лицо руками.   — Я тоже не хочу… Но… сердце неспокойно. Я не могу выносить эти сны — каждый день, каждую ночь… Призраки мёртвых плачут. Воины, погибшие за страну. Три тысячи ли земли Цзяннани…   — Отец… Будет ли он винить меня? А брат Хунцзи… Как он смотрит на меня сейчас?..   Он сжался в комок, спрятался за балдахинами.   — Нет выхода… Чем больше ты заботишься, тем тяжелее моя вина…   Он ударил кулаком по ложу — в бессилии, в муках, в бесконечном самобичевании.   — Я тоже не могу… Чжао Куанъинь…   Ему нужно было быть сильным. Но он не знал, как быть сильным, когда всё, что он любил, превратилось в пепел.   Он не мог быть противником.   Он не мог быть покорным.   Он не мог быть собой.   Из-за двери раздался тихий стук. Голос Лючжу:   — Правитель…   Он лежал на ложе, лицо в слезах, весь в отчаянии. Услышав, что кто-то хочет войти, он попытался встать — но сил не было. Только хрипло выдавил:   — Не входи!   Лючжу понизила голос:   — Я не войду, Правитель. Только прошу вас… Не поддавайтесь гневу. Ради меня… ради всех нас…   Она слышала весь спор. Даже если не поняла всех деталей — почувствовала боль. Она знала: Правитель не позволит никому увидеть его в таком состоянии. Поэтому она стояла у двери, умоляя.   Но изнутри донёсся прерывистый вздох — звук, похожий на плач.   — Правитель… Правитель! — Она упала на колени. — Ради крови нашей династии, ради памяти погибших — вы должны сохранить себя! Что подумал бы об этом ваш отец, если бы увидел, как вы разрушаете себя?!   — Я… Я и стараюсь… Чтобы не разочаровать их… — Он вдруг вскочил, схватил подушку и швырнул её в дверь. — Встань! Встань! Лючжу в ужасе отшатнулась. За все годы службы она никогда не видела его таким. Он больше не был императором. Не был поэтом. Он был просто человеком — сломленным, потерянным, одиноким.   Ли Цунцзя — изящный, спокойный, словно рождённый для гармонии — никогда не ассоциировался со словом «жалкий».   Но сейчас он был именно таким.   Он не мог упасть.   Он не имел права падать.   Он нёс на себе слишком много: падение страны, гибель веры народа, вечную позорную славу.   Но хуже всего — он не мог предать тех, кто верил в него.   Лючжу вдруг вспомнила слова госпожи Нюйин.   Той самой ночью, перед руинами дворца Вэйян, она сказала:   — На этот раз… живи ради себя.   Но Ли Цунцзя не мог.   Он видел слишком ясно.   Он не был счастлив.   И потому не мог жить ради себя.   Лючжу крепко прижала руки к двери, плотно затворив её.   — Правитель… Вас больше никто не увидит…   Это было всё, что она могла сделать.   Это было её самое большое утешение.   Она осталась снаружи, чтобы плакать вместе с ним — в тишине, в темноте, где никто не увидит. Такой человек с гордой натурой, никогда не позволил бы себе показать свою слабость.   Вдали, у входа в башню, стража поклонилась, хором произнеся:   — Приветствуем Цзинь-вана!   — Хм.   Лючжу обернулась — и тут же нахмурилась. Она была потрясена. «Цзинь-ван здесь?» Не раздумывая, она смахнула слёзы и вышла навстречу.   Перед ней стоял Чжао Гуанъи. Его растрёпанные прежде волосы теперь были аккуратно уложены. За эти дни в нём исчезла прежняя мягкость, сострадание, беззаботность. Даже взгляд стал иным — холодным, расчётливым.   Сегодняшний Чжао Гуанъи скрывал под маской безупречной учтивости затаённую жестокость. Он улыбался — тёплой, вежливой улыбкой — и первым заговорил, увидев Лючжу:   — Не Лючжу ли это? Как ни странно, старший брат действительно заботлив. Даже служанке Вэймин-хоу приказал остаться при нём.   Лючжу поклонилась, преградив путь на галерее:   — Служанка Лючжу приветствует Цзинь-вана. Не смею оспаривать высокое положение Вашей светлости, но не знаю, с какой целью вы прибыли сюда сегодня…   Чжао Гуанъи оставался невозмутимым, с лёгкой улыбкой поднял взгляд к небу, будто наслаждаясь погодой:   — Уже почти наступает первый месяц года. Погода стоит хорошая, дел не много. Пришёл повидаться со старшим братом. И… заодно навестить Вэймин-хоу.   — Смею доложить, Ваша светлость, — ответила Лючжу, — хоу только что принял лекарство и уснул. В последние дни зрение улучшается, лекари настаивают на полном покое. Прошу Вашу светлость проявить снисхождение — сейчас неподходящее время для визита.   — Что?! — голос Чжао Гуанъи резко изменился. — Я, ван государства, пришёл повидаться с пленённым, лишённым страны хоу, а ты, простая служанка, осмеливаешься меня останавливать?   Лючжу вздрогнула:   — Служанка не смеет… Но…   — Или… — он холодно усмехнулся, — Вэймин-хоу, пользуясь милостью Императора, теперь считает себя выше меня и не желает принимать?   — Ваша светлость! — Лючжу вспыхнула от возмущения.   Но Чжао Гуанъи уже достиг желаемого. Удовлетворённый, он легко обошёл её и, не колеблясь, вошёл в покои Тань. *** Луна — как шрам на небе белом,   Ветер тревожит прядь волос.   Он не простил. Она не села —   Лишь отвернулась в тихий мороз. Лекарство горько. Свет — жестокий.   Жемчуг мерцает, как обман.   Он говорит: «Ты будешь здравым», —   Но знает — нет пути назад. Башня пуста. Пипа молчит.   Сестра — в легенде. Двор — в пыли.   Камень — кровавый, как закат,   В ладони чуждой положили. «Живи», — сказал он. «Живи ради нас».   Но как — когда весь мир — пепел и стыд?   Когда в глазах — не свет, а приказ,   А в сердце — не любовь, а обида.  Он швыряет подушку в дверь —   Не царь, не пленник — просто боль.   И за стеной, скрывая слёз поток,   Служанка шепчет: «Ради крови… стой». А внизу — ван с холодной улыбкой   Шагает в покои, как в суд.   Он не пришёл — он встал над пропастью,   Где каждый шаг — уже не тот. И пусть причёска — как полёт гуся,   Пусть песня — чиста, как в детстве сны,   Но юг остался за горами,   А здесь — лишь дым, огонь, зимы. Narinamc *** 惊鸿髻 ——惊鸿一瞥之发式 月如天穹一道疤，   风扰青丝未落座。   他未宽恕，她未坐，   只向寒霜默默躲。 药苦光残似欺瞒，   明珠微光亦虚幻。   “汝必康复”语温柔，   心知前路已无返。 高楼寂寂琵琶喑，   阿姊成传说，宫阙染尘。   血玉如霞手中递，   落入他人掌心温。 “活着，”他说，“为吾等。”   可世界尽是灰烬羞惭。   眼中无光唯令谕，   心底非爱是怨憾。 掷枕向门声裂空，   非帝非囚——唯痛浓。   墙外侍女掩泪涌，   低语：“为血……请珍重。” 楼下亲王笑如冰，   步履如临审判庭。   非为探病非为礼，   步步踏向深渊境。 纵使发如惊鸿舞，   曲似童年梦清素，   江南已隔千山外，   此处唯余烟、火、冬雾。