Глава 99. Открываю замок — зажигаются тысячи огней
15 сентября 2025 г., 16:57
Приближался Новый год. Армия Сун недавно вернулась с триумфальной победой, и был объявлен всеобщий указ о помиловании — народ обрёл покой. Люди называли первый месяц «доброй порой», его первый день — «Юань жи», или «Первый день», или «Начало нового цикла». Несмотря на лютый холод, в каждом доме кипела работа.
Начало должно быть хорошим.
После этой ледяной зимы можно было надеяться: душа цветов вновь вернётся к жизни.
Круговорот времён.
Если в сердце есть ожидание — значит, есть и сила жить.
Готовили отвары от злых духов, чтобы встретить праздник достойно.
И во дворце было то же самое. Заранее заготовили персиковую камедь, чтобы варить целебный отвар. В воздухе повис слабый, приятный аромат сладости.
Лючжу стояла в тени у подножия сливы перед покоями, полная тревоги. Несколько юных слуг незаметно вышли из-за деревьев, достали из карманов кусочки липкой карамели, тихо хихикая, принялись делить добычу.
Для простых людей — ещё один год прошёл.
Хорош он был или плох — всё равно нужно встречать новое начало.
А в маленьких покоях Тань Ли Цунцзя с тех пор, как оказался здесь, старался не думать о времени.
Спрячешься за длинной шёлковой повязкой — и тут же забываешь, где закат, где рассвет, это сегодня, или это вчера.
Единственное, что приносило ему краткое утешение, — это закрыть глаза и представить вкус тех далёких персиковых лепестков, горьковато-сладкий, будто слёзы, всё ещё на губах.
***
У дверей покоев.
Не дожидаясь, пока объявят, раздался голос — не громкий, но чистый, звонкий, с лёгкой улыбкой:
— Я слышал, что у Вэймин-хоу в последнее время зрение стало улучшаться. Принёс подарок…
Перед ним был Чжао Гуанъи. В руках он держал шкатулку из бархатного шёлка, даже выбрал цвет — нежно-изумрудный, цвет «лунного индиго», — чтобы выглядело благородно.
Изнутри доносился приглушённый кашель.
Чжао Гуанъи поправил одежды и без колебаний толкнул дверь.
Увидев Лючжу с опухшими от слёз глазами, он сразу понял: сегодня что-то произошло. А уж когда заметил на полу разорванную подушку — понял: здесь был спор, буря.
Он пришёл как раз вовремя.
Чжао Гуанъи с нетерпением ждал этого мгновения.
Как будет выглядеть Ли Цунцзя, когда его гордость сломлена?
Тот, кто всегда был вне страстей, вне бури — кем он станет, когда с него сорвут этот покров из тумана и дождя?
Насколько жалким он окажется?
Чжао Гуанъи вошёл, почти с наслаждением ожидая увидеть его в отчаянии.
Но за балдахинами была иная картина.
Там сидел человек, спокойно держа в руках чашу чая. На губах — лёгкая, едва уловимая улыбка.
На плечах — белая лисья шуба.
Он не спешил. Не вздрогнул.
— Цзинь-ван?
— Ты… — Чжао Гуанъи замер.
Ли Цунцзя словно вспомнил что-то важное. С достоинством встал, повязка на глазах — безупречно белая, как всегда. Он слегка поклонился:
— Простите, что не смог лично встретить Вашу светлость.
— Не нужно, — Чжао Гуанъи поставил шкатулку на стол. — Император недавно освободил тебя от обязанности кланяться. Что уж говорить обо мне, простом Цзинь-ване…
— Зачем вы пришли сегодня? — Ли Цунцзя перебил его. Он не хотел пустых слов.
Он медленно сел, снова поднёс чашу к губам.
Все вещи в покоях Тань были сделаны из сандалового дерева. В воздухе витал тонкий, глубокий аромат — не яркий, но неуловимо проникающий в каждую пору.
Чжао Гуанъи слегка нахмурился, огляделся:
— Место и впрямь тихое, подходящее для выздоровления. Брат действительно приложил немало усилий. Интересно, оценил ли Вэймин-хоу эту заботу?
Голос его вдруг стал ниже, полный сарказма.
Но человек в лисьей шубе не дрогнул. Спокойно отпил чай, не меняя выражения лица.
— Цзинь-ван… — наконец произнёс он. — Вы ведь пришли не за тем, чтобы обсудить аромат сандала. Вы хотите увидеть мои глаза, верно?
Чжао Гуанъи замер. Невидящий человек сидел совсем близко, и его слова, произнесённые так спокойно, вдруг заставили замолчать.
Но Чжао Гуанъи быстро взял себя в руки и усмехнулся:
— Вэймин-хоу, вы и впрямь не похожи на простых смертных. Такая проницательность… Не удивлено, что вы сами себя довели до болезни сердца.
— Вы и так знаете ответ. Мои глаза до сих пор не вылечены.
Голос Ли Цунцзя был холоден, резок. Он бросил фразу, как камень, и замолчал.
Но именно это спокойствие, это равнодушие к гневу и насмешке — больше всего раздражало Чжао Гуанъи.
Он резко обернулся:
— Даже будучи слепым, ты видишь сердца людей.
— О чём мне ещё волноваться, как не об этом? — произнёс Чжао Гуанъи.
Ли Цунцзя почувствовал, как он приближается — всё ближе, почти вплотную. Он не шевельнулся.
Внезапно Чжао Гуанъи резко схватил его за запястье, прижал тонкую, белоснежную кисть к столу, приковав её, как гвоздём.
Ли Цунцзя держал в руке чашу с чаем — теперь пришлось отпустить. Он не пытался вырваться. Только тихо рассмеялся. На бледном лице, скрытом за белой шёлковой повязкой, эта улыбка выглядела особенно изысканно.
Только теперь, так близко, Чжао Гуанъи впервые заметил — его губы ярко-алые, будто налиты кровью, пугающе соблазнительные.
В воздухе — тонкий, глубокий аромат сандала.
Кто-то теряет рассудок.
Кто-то в плену у этих чар.
Чжао Гуанъи уже почти ослабил хватку — как вдруг его взгляд упал на шкатулку, которую он принёс. Он тут же вновь обрёл силу.
Перед ним — этот хрупкий, безмятежный человек, будто слегка нахмурился, но по-прежнему не сопротивляется.
В белой лисьей шубе — он словно дух зимы.
Такой неземной, что становится невыносимо.
Чжао Гуанъи долго смотрел на него.
— Похоже, старая рана Вэймин-хоу заживает?
Его пальцы скользнули по запястью, чуть касаясь кожи.
— Такие шрамы не исчезают легко… Неужели он давал тебе редчайшие лекарства, привезённые в дань?.. Он и впрямь готов отдать за тебя всё.
Наконец Ли Цунцзя заговорил — спокойно, холодно:
— Ваша светлость, будьте благоразумны.
Чжао Гуанъи резко потянул за руку, пытаясь заставить его встать. Но Ли Цунцзя не двинулся. Его рука осталась в захвате, словно прикованная.
— Так это он вернул тебе имя Ли Цунцзя? — спросил Чжао Гуанъи.
— Ли Цунцзя или Ли Юй — как угодно Цзинь-вану. Всё равно это лишь имя.
На запястье остался лишь едва заметный след. Чжао Гуанъи разглядывал его, будто драгоценность:
— Какое изящное запястье… У Вэймин-хоу тело, рождённое для поэзии. Такая стать — редкость в мире…
Ли Цунцзя резко вырвал руку. Белая лисья шуба слегка вздрогнула.
— Но ведь ты не видишь… — прошептал Чжао Гуанъи. — Эта лисья шуба — редчайшая вещь. Её шьют только из самых тонких шкур, чтобы сохранять тепло. А он… подарил её тебе.
— Ваша светлость, — сказал Ли Цунцзя, снова беря чашу, — я лишь не понимаю одно. Я — пленник. Свергнутый правитель. Ни по чувствам, ни по разуму, я не могу быть для вас угрозой. Зачем же вы пришли? И чего… — он сделал паузу, — боитесь?
— Чего я могу бояться?! — резко бросил Чжао Гуанъи, отступая на шаг.
Его взгляд скользнул по сторонам — и остановился на письменных принадлежностях у стены. В его глазах вспыхнула мысль.
Ли Цунцзя по-прежнему сидел у стола, спокойный, как вода. Медленно пил тёплый чай. Аромат чая и сандала смешивались, наполняя покои мягким, тёплым сиянием.
Услышав, что Чжао Гуанъи категорически всё отрицает, он не стал возражать. Только тихо, будто в раздумье, прошептал:
— Деревья светильников сияют тысячью огней, семь ветвей огненных цветов распускаются.
Боюсь, мне уже не суждено это увидеть…
Чжао Гуанъи вдруг шагнул вперёд, пальцами приподнял шёлковую повязку на его глазах.
Глаза Ли Цунцзя оставались пустыми, как и прежде.
Он вздрогнул, но тут же улыбнулся:
— Простите. Мои глаза не переносят свет. После снегопада было слишком ярко — потому я и ношу повязку.
Чжао Гуанъи внимательно всмотрелся в его зрачки. За это время цвет действительно стал глубже.
— Причина болезни стала известна, значит, зрение Вэймин-хоу скоро поправится.
— Головокружение стало слабее. Но перед глазами — по-прежнему тьма.
— Тьма… — протянул Чжао Гуанъи. Он взял шкатулку. — Я специально принёс подарок. Жаль, что ты всё ещё не видишь.
Он открыл крышку.
Содержимое шкатулки лежало прямо перед глазами Ли Цунцзя — хотя он не мог его видеть.
Пальцы Ли Цунцзя чуть напряглись. Лицо осталось спокойным, как далёкие горы.
— Боюсь, Ваша светлость зря потрудились…
Чжао Гуанъи долго молчал. Потом — бах! — резко захлопнул крышку.
— Раз не видишь — расскажу.
Лисяньгуань теперь полностью под контролем моего дворца.
Твоя супруга… молодая, прекрасная…
Вэймин-хоу, ты готов с этим смириться?
Он ждал, когда Ли Цунцзя взорвётся от ярости.
Но тот слышал каждое слово — и не дрогнул.
Спокойно, будто речь шла о чём-то далёком, произнёс:
— Ваша светлость, мы оба — разумные люди. Давайте говорить прямо.
Когда пала столица, я всё обдумал заранее.
Но вы, кажется, забыли одну крайне важную вещь.
— Что ты хочешь сказать?! — раздражённо бросил Чжао Гуанъи.
— Помните ли вы, зачем я впервые встретился с вами во дворце Цзиньлина?
Чжао Гуанъи вдруг замер. В его глазах мелькнуло понимание.
— Ты…
— У меня есть подлинный фрагмент «Танца радужных одеяний и перьевых шлейфов».
— И что с того?!
— В тот день я спрашивал, знали ли вы Цзян Чжэна.
Услышав имя — Чжао Гуанъи резко вздрогнул.
— Я не знаю его!
— Уже не знаете? — спокойно продолжил Ли Цунцзя. — А ведь тогда наставник сказал: вы были старыми знакомыми.
Он допил чай, аккуратно взял шелковый платок с края стола, прикрыл рукавом губы и изящно вытер следы.
— Ваша светлость ошибаетесь в одном. Я сам ходил в храм Аньдун, чтобы узнать, где находится этот свиток. Поэтому…
— Замолчи!
Чжао Гуанъи резко схватил его за плечи, швырнул об стену. Пустые, ничего не видящие глаза Ли Цунцзя вдруг вызвали у него дрожь — он сам не понял, откуда взялся этот страх.
— Что ты знаешь? Ты был в храме Аньдун?!
Но тот даже не изменился в лице. Спокойно поправил рукав, прислонился к стене.
— Ваша светлость… или, вернее, «Чжао Гуанъи…»
Горло ему сдавили. Ледяные пальцы впились в шею. Холодный, полный ненависти шёпот прозвучал у самого уха:
— На этот раз ты должен умереть… Ли Цунцзя, не вини меня…
Он всё ещё улыбался — мягко, как нефрит. В ноздрях вновь ощутился давно забытый аромат сандала.
— Если моё предположение верно… — он закашлял, — вы до сих пор боитесь Императора. Если я умру здесь…
— Это уже чудо, что старший брат до сих пор не спрашивал о твоих глазах… — Чжао Гуанъи на мгновение замялся.
Ли Цунцзя резко оттолкнул его:
— Ваша светлость, не стоит терять достоинство. Дослушайте до конца.
— Прямо скажу: вы держите Лисяньгуань под контролем, пришли сюда, чтобы шантажировать меня — только потому, что боитесь: я расскажу Императору о ваших поступках на юге?
Чжао Гуанъи не ответил, но в его молчании было признание.
— Мне нужно ещё немного времени. Сейчас нельзя ни в коем случае вызвать его гнев. Я должен терпеть. Иначе… я бы уже убил тебя, Ли Цунцзя!
Ли Цунцзя уловил скрытый смысл. Сердце сжалось, но он сдержал волнение.
— Значит… вы говорите, что…
— Знать слишком много — опасно.
Ли Цунцзя понял. Он изменил тон.
— Значит, в те дни на юге… многие поступки совершались не по приказу Императора?
— Да. — Чжао Гуанъи смотрел прямо. — Ты ведь всегда хотел это узнать? Ли Цунцзя… Ты и впрямь необычный. Он никогда не хотел тебя ранить. Даже во время штурма столицы колебался…
Ли Цунцзя, в белой лисьей шубе, слушал — и с каждым словом становился всё слабее.
Он медленно вернулся к ложу, опустился, прислонился к спинке — весь его облик выражал усталость, безысходность.
Столько всего было искажено.
А теперь уже ничего нельзя объяснить.
И тот свиток…
И браслет, который он сам когда-то надел ему на руку…
Это не вина других. Это его собственная вина.
Он упрямо держался за своё страдание, за свою праведность —
а теперь, оказавшись на этом рубеже, как признать, что всё было ошибкой с самого начала?
Чжао Куанъинь действовал с умыслом или без — разницы не было.
Результат один: «всё разрушено».
— Ваша светлость, давайте заключим договор. Я не расскажу Императору того, что знаю. А вы — не пытайтесь использовать южан в поместье Лисяньгуань ради своих планов.
Чжао Гуанъи нахмурился, размышляя. Его взгляд скользнул к глазам Ли Цунцзя — он хотел использовать вещь Нюйин, чтобы сломить его, но вдруг вспомнил: он не видит.
А этот человек — яснее, чем кто бы то ни было.
Чжао Гуанъи наконец захлопнул шкатулку и сжал её в руке.
— Хорошо. Но помни, Ли Цунцзя: если ты нарушишь обещание — мои планы лишь ускорятся.
— А пока твои глаза не восстановились… Подарок я оставлю. Принесу, когда ты выздоровеешь.
Ли Цунцзя, всё ещё опираясь о ложе, снова повязал на глаза белую шёлковую ленту.
— Он любит тебя как родного брата. В тот день, чтобы спасти тебя, он даже пошёл на союз с Ли Хунцзи, несмотря на риск.
Голос его был лишён эмоций. Ни боли, ни насмешки. Но смысл был ясен.
Чжао Гуанъи развернулся и вышел, засунув шкатулку под мышку.
«Ты не можешь отступить».
«Я тоже».
«Его доброта — не для меня».
***
За дверью.
В шкатулке лежал кроваво-красный нефрит — личная вещь Нюйин.
Чжао Гуанъи вышел из покоев Тань, сердце его ещё не успокоилось. Он уже решил не идти к Императору — но вдруг увидел Ван Цзиэня, ожидающего вдалеке.
Подойдя, он услышал, как тот первым заговорил:
— Ваше Величество как раз собирался послать за вами. Раз вы здесь — прошу, пройдите прямо.
— Почему Император вдруг призвал меня? — спросил Чжао Гуанъи.
Ван Цзиэнь огляделся — вокруг не было ни души.
— Возможно, из-за болезни глаз Вэймин-хоу. Я видел, как лекарь недавно входил в зал.
Чжао Гуанъи мгновенно всё понял. Он аккуратно спрятал шкатулку в рукав, поправил одежды и, как обычно, последовал за Ван Цзиэнем.
***
Дворцовый зал.
Вдали раздавались звуки струн — придворные музыканты уже готовились к празднику Шанъюань, когда весь город озаряют тысячи фонарей.
***
Примечание переводчика.
Шанъюань (上元, Shàngyuán) — это транслитерация китайского названия праздника 上元节 (Shàngyuán Jié).
Шанъюань — «Верхнее начало» или «Высшее начало».
Это традиционный китайский праздник отмечается 15-го числа первого месяца лунного календаря, завершая новогодние празднества. Также известен как:
— Праздник фонарей.
— Фестиваль лунных фонарей.
В эпоху Тан и Сун он был одним из самых ярких праздников: фонари, танцы, стихи, загадки на фонарях (дэнми).
В контексте истории — контраст: внешнее сияние праздника vs. внутренняя тьма Ли Цунцзя, который не сможет увидеть ни одного огонька. 💔
***
Чжао Гуанъи вошёл в зал и увидел: Чжао Куанъинь сидел на драконьем троне, выслушивая доклад императорского лекаря о состоянии пульса Вэймин-хоу. Увидев брата, Император жестом велел прекратить доклад.
— Остальные — ждите за дверью. Цзинь-ван, подойди. Нет нужды в формальностях.
Чжао Гуанъи бросил быстрый взгляд на лекаря, выходившего со склонённой головой.
— Старший брат, вы вдруг призвали лекаря… Неужели ваше здоровье пошатнулось?
Чжао Куанъинь покачал головой:
— Нет. Я призвал тебя, чтобы разобраться с болезнью глаз Вэймин-хоу.
Чжао Гуанъи почувствовал всплеск гнева, но сдержал себя. «Значит, не выдержал. Всё-таки решил спросить».
— Старший брат, если у вас есть что сказать — говорите прямо.
— Болезнь глаз Вэймин-хоу внезапно обострилась как раз после твоего возвращения с юга. И я знаю — это ты подменил лекарство.
Чжао Гуанъи усмехнулся:
— Старший брат, вы говорите так, будто упрекаете меня. Но если бы не его потеря зрения, юг не сдался бы так быстро. Это было необходимо.
— Что я велел тебе перед отъездом?
— Вы велели мне ни в коем случае не причинять вреда правителю Южной Тан.
— А что сделал ты?!
— Старший брат! — Чжао Гуанъи вскинулся. — Вы и впрямь не видите ясно! Сейчас вы словно околдованы этим демоном!
— Ли Юй — наш враг! Он был враждебен нашей Империи с самого начала! То, что вы оставили ему жизнь — уже проявление вашей снисходительности. Если бы он сгорел в своём дворце — разве это было бы неправильно?
— Чжао Гуанъи!
Чжао Куанъинь резко встал, пристально посмотрел на брата.
Чжао Гуанъи не двинулся. Он стоял на нижней ступени, встречая взгляд Императора — молча, вызывающе, как равный.
На мгновение воздух застыл.
Тяжёлый, плотный, будто сдавливал грудь.
За окном как раз закончилась мелодия.
Тишина повисла в пустом зале — полная, почти осязаемая.
Чжао Куанъинь медленно покачал головой.
— Пусть это и остаётся между нами. Я не стану вспоминать. Но… раз ты дал лекарство — теперь ты должен его вылечить.
Чжао Гуанъи понял, зачем его призвали. «Он до сих пор пытается спасти его».
— Похоже, старший брат всё это время искал способ восстановить его здоровье. Кашель с кровью — признак истощения сердца. Если он не будет волноваться — опасности нет. Что до глаз… Причина найдена. Достаточно вывести белену — и зрение восстановится. Мне вмешиваться не нужно. Вэймин-хоу и без меня поправится.
Голос его стал ледяным.
Эти ярко-жёлтые императорские одеяния — слишком серьёзная вещь, чтобы превращать её в шутку.
А этот человек…
Он живёт только ради того, чтобы искупить вину перед Ли Юем.
«Он вызывает у меня презрение».
Чжао Куанъинь заметил, как изменилось его лицо, но не отреагировал.
— Цзинь-ван, я знаю, о чём ты думаешь. Но я не могу отпустить. Я обязан вылечить его.
В глубине зала эхом отдавались только их голоса.
На верхней платформе драконий трон отбрасывал слабый золотистый отблеск.
Чжао Гуанъи смотрел на него — и вдруг усмехнулся:
— Старший брат, я уже не раз говорил вам: этот человек обречён погубить ваше дело. И вы всё равно упрямо идёте наперекор?
Чжао Куанъинь внезапно отвернулся, сложил руки за спиной. Долгое время молчал.
— Старший брат… Оставить ему жизнь — уже проявление милосердия. Вы проявляете к нему неслыханное терпение и почтение. Весь императорский двор это видит. Вы и впрямь хотите поставить на кон всё?
— Ради одного человека…
Даже ради мужчины…
Вы готовы поставить на кон горы и реки, всю Империю?
Его силуэт оставался величественным: каждое движение было точным, как удар меча, и грозным, как раскат грома. В нём не было грубой жестокости, а чувствовалась подлинная, неоспоримая власть, исходящая не от титула, а от самой сути его натуры. Но в этот самый момент он не мог обернуться.
Он медленно протянул руку и коснулся спинки драконьего трона, будто ища опоры в этом символе власти. Наступила долгая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым эхом их дыхания. Наконец он заговорил, и голос его прозвучал твёрдо, как сталь, без тени сомнения.
— Я приказываю тебе вылечить его глаза, — произнёс он. — Это не просьба и не пожелание. Это приказ, и он должен быть выполнен.
Чжао Гуанъи опустил голову в поклоне, скрывая вспышку гнева за маской покорности.
— Ваше Величество, я сделаю всё возможное, — ответил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни одной ноты бунта.
Он выпрямился, развернулся и, не произнося больше ни слова, вышел из зала.
***
Вечер. Покои Тань.
После ужина настало время приёма лекарства.
Чжао Куанъинь, как всегда, лично принёс отвар в покои Тань.
Сегодня Чжао Гуанъи сам проверил каждый ингредиент. Он не хотел, чтобы Ли Юй действительно поправился, но видимость должна была быть соблюдена — потому он тщательно осмотрел всё, чтобы не вызвать подозрений. Лекарство было приготовлено, но не для исцеления, а для игры, длиной в жизнь.
Чжао Гуанъи заявил, что средство подействует уже через три дня, и, не сказав больше ни слова, покинул дворец. Его поведение давно вызывало недовольство среди чиновников, но теперь это уже не имело значения.
Чжао Куанъинь приказал слуге взять лекарство и последовать за ним в покои Тань. Он проиграл — полностью, без остатка. Но у него оставался один последний шанс: «вернуть его прежнего».
Вернуть того, кем он был — Ли Цунцзя с руками белыми как снег, в одеждах цвета весенней листвы, чья красота затмевала целое государство.
***
Ночь. Покои Тань.
Издалека снова донеслась музыка придворных певцов.
Чжао Куанъинь вспомнил: скоро праздник Шанъюань.
«Тысячи ворот распахнуты — тысячи фонарей зажжены,
В середине первого месяца столица дышит светом…»
Но мелодия не закончилась — она просто оборвалась, как будто кто-то внезапно оборвал струну.
В воздухе остался лишь аромат лекарства и тяжёлый вздох, который так и не вырвался наружу.
***
Слепой при свете фонарей
Слепой сидит — а мир в огнях,
Весь город — в шелесте фонарей.
Он не увидит их впотьмах,
Но слышит звон цепи своей.
Шкатулка — яд в нефритовой красе,
Лисица белая — на плечах мороз.
Сандал дрожит в ночной красе —
Как будто плачет небосклон всерьёз.
Цзинь-ван пришёл — с улыбкой, с ядом,
Сжимает запястье — как клятву лжи.
Но тот, кто слеп — не будет рад
Тому, что видят чужие души.
«Ты видишь сердца?» — спросил он в гневе.
А тот в ответ — лишь чашу чая пил.
И в этом взгляде, в этом жесте — вере
Ни капли нет… и больше не было сил.
Император — в золоте, в печали,
Спасает жизнь, что сам же разрушил.
А трон дрожит — и в тишине звучали
Слова, что в сердце каждый хранил.
Кровавый нефрит. Лекарство — ложь.
Повязка бела, как первый снег.
Один — в плену, другой — во лжи,
А третий — правит… но уже не человек.
Пусть Шанъюань зажжёт весь свет —
Для него — тьма. Для него — рассвет
Не в огнях, не в песнях, не в чести —
А в тихом «прости», что не смогли сказать. 💔
Narinamc
***
盲者于灯下
盲者独坐 — 万象灯明，
满城喧响，尽是灯影轻鸣。
他不见光 — 唯闻锁链声声，
是命运之链，缠绕此生。
匣藏毒玉，色如血凝，
白狐裘上，寒意如冰。
檀香夜颤，似天亦悲鸣，
幽幽一缕，泣于寂静。
晋王含笑，袖藏毒锋，
扣腕如誓，字字成空。
盲者何喜？心镜澄明 —
他人魂魄，早已看尽。
“汝见人心？”怒问如风，
彼唯啜茶，不动于衷。
一瞥一饮，无信无恸，
力竭神枯，万念皆终。
帝王披金，眉锁哀容，
亲手毁之，又欲救生。
龙椅微颤，静夜回声 —
心底秘语，无人敢听。
血玉为饵，药是虚情，
素帛覆目，如初雪清。
一人囚笼，一人欺蒙，
第三人御极 — 已非人形。
纵使上元，千灯映空，
于他唯暗，于他唯梦。
不在华彩，不在歌颂，
而在那句 — 未曾出口的“珍重”。💔
