Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Золотые и нефритовые кунхоу изливали чистые, благозвучные мелодии. Облака застыли в небе, будто не желая уходить, а орхидеи, чуть улыбаясь, возвещали о наступлении нового прекрасного времени года. *** Примечание: Кунхоу 箜篌 kōnghóu — китайская разновидность арфы. *** Чжао Куанъинь, увидев у павильона стражу императорской гвардии, внезапно вспомнил: днём, охваченный гневом, он приказал строго ограничить передвижение Ли Цунцзя. Уже собрался отменить приказ, но тут же вспомнил, как тот с такой ледяной невозмутимостью, одним лишь движением руки, способен был уничтожить богов и сжечь небеса. «Нет, больше нельзя рисковать. Пусть даже он винит меня — но на этот раз я обязан держать тебя при себе». Он не отменил приказ: павильон Тань по-прежнему был под охраной. Внутри царил полумрак. Лишь один сияющий жемчуг на потолке отбрасывал слабый свет, едва позволяя различить очертания пола. Из-за болезни глаз здесь больше не осмеливались зажигать огни. У дверей в одиночестве стояла Лючжу — служанка, и, увидев Императора с его слугами, скромно склонила голову в поклоне. Чжао Куанъинь тихо, почти шёпотом спросил: — Как себя чувствует Вэймин-хоу? Лючжу не поднимала взгляда: — Цзинь-ван навещал его. Всё в порядке. Она ведь уже столько лет была ближайшей служанкой Ли Цунцзя — лучше всех знала его натуру. Если бы Чжао Куанъинь узнал, что тот вновь поддался гневу, она бы наверняка попала в немилость. Чжао Куанъинь удивлённо нахмурился: — Цзинь-ван был здесь? — Да. Он взял лекарство и вошёл внутрь. Ли Цунцзя лежал на ложе, отвернувшись к стене, а с одной стороны мягко опускались полупрозрачные шёлковые балдахины. К ночи павильон становился ещё мрачнее. Чжао Куанъинь с трудом привыкал к этой тьме, лишь постепенно различая очертания мебели. — Цунцзя… Пришло время принимать лекарство. Тот, кто лежал на ложе, не шевельнулся. Чжао Куанъинь подумал, что он всё ещё злится из-за дневной ссоры, и, подойдя ближе, протянул руку за балдахин, коснувшись его тонкой талии: — Вставай. Пора принимать лекарство. Холодная, неподвижная фигура оставалась безжизненной. Чжао Куанъинь понял, что в таком состоянии тот вряд ли может уснуть: — О дневном споре поговорим потом. Лекарство же нужно обязательно выпить. Он намеренно смягчил тон, давая понять, что готов загладить обиду, надеясь успокоить его. Но Ли Цунцзя по-прежнему молчал. Чжао Куанъинь поставил лекарство на стол и снова подошёл, чтобы помочь ему встать. Только коснувшись его плеча, вдруг услышал тихий голос: — Если бы я не предавал тебя столько раз… Если бы не было Цзинь-вана… Ты всё равно бы уничтожил мою страну? Чжао Куанъинь опустил руку и сел рядом: — Я ведь обещал тебе три тысячи ли гор и рек. Если бы ты согласился… Ну да, я не хотел бы доходить до этого. Мои чувства высечены на платформе Фэнхуан — ты можешь верить или не верить, это твоё дело. Вставай, выпей лекарство — и я уйду. Он знал, как тяжело тому приходится. Такое хрупкое, изящное телосложение, а на плечах — бремя всей народной ненависти и семейной трагедии, которую невозможно сбросить. Каждую ночь он не может сомкнуть глаз. «А я запер его здесь… Да, это действительно похоже на темницу». Как он может просто взять и забыть? Теперь между Ли Цунцзя и Чжао Куанъинем — пропасть. Две реки, бегущие в разные стороны, уже нет пути назад. Вдруг тело на ложе вздрогнуло. Чжао Куанъинь не мог разглядеть лица, но почувствовал напряжение — сердце снова заныло от боли: — Перестань об этом думать. Выпей лекарство. Я подожду, пока ты его выпьешь, и уйду. Больше не буду говорить ни о чём. Как только твои глаза поправятся… я отпущу тебя домой. На глазах Ли Цунцзя вновь была повязана шелковая лента. Он крепко сжимал в руках мех серебристой лисы, сердце разрывалось от невыносимой скорби. Чжао Гуаньи сказал: — Это вовсе не твоё истинное намерение… Не твоё. Но сколько бы раз они ни ошибались друг в друге — последствия уже не изменить. Неважно, кто был прав, кто виноват — ненависть между народами стала непоправимой… — Почему… — тихо прошептал он, медленно перевернувшись и с трудом садясь, беря из рук тёплое лекарство. — Почему… не могло быть раньше… раньше, чтобы я знал… или ты… не был так упрям… тогда бы нам обоим было бы легче… Он тяжело вздохнул и стал медленно, глоток за глотком, пить лекарство, горькое до предела. Но на этот раз даже не почувствовал его горечи на языке. Потому что на сердце было горше. Невыразимо. Он просто очень хотел… хотя бы раз попробовать отпустить всё. Чжао Куанъинь, увидев, что Ли Цунцзя сам медленно выпил лекарство, наконец облегчённо вздохнул. Обычно каждый раз требовались долгие уговоры и хитроумные уловки, чтобы заставить его принять лекарство. Сегодня же всё прошло неожиданно гладко. — Хорошо. Это лекарство обязательно поможет. Отдыхай спокойно. Я ухожу. — Цзинь-ван поистине более жесток, чем ты… Именно он поведал мне всё, и это оказалось мучительнее, чем если бы я так и остался в неведении, питая к тебе ненависть.   Ведь теперь, зная правду, я всё равно не могу изменить того, что произошло. — Он действительно… жесток. Как же он может быть тем самым ребёнком… тем, о котором ты говорил — кротким, робким, всегда следовавшим за тобой? У Ли Цунцзя в душе вдруг вспыхнуло множество мыслей, будто разом вырванных из глубины души горечью той чаши лекарства. Глаза его были повязаны белой шелковой лентой, вокруг — лишь кромешная тьма. Он слышал, как человек рядом с ним собирается встать и уйти. И вдруг — протянул руку, схватил его. Чжао Куанъинь замер. Впервые… впервые за всё это время Ли Цунцзя сам пожелал удержать его.   Его голос дрогнул: — Что с тобой? — Ты… —   Пальцы Ли Цунцзя по-прежнему были холодны, в них чувствовалась привычная отстранённость. Но теперь они с неожиданной уверенностью разжались и медленно скользнули вниз по рукаву императорской одежды, пока не сомкнулись вокруг руки Чжао Куанъиня. Он слегка запрокинул голову. На бледном лице повязка перекрывала глаза, свет жемчуга падал тускло, придавая чертам нечто мистическое, почти демоническое. Чжао Куанъинь смотрел на него — и едва не задохнулся: — Цунцзя… Если ты будешь таким… я уже не смогу уйти. За окном музыка не умолкала, её звуки то приближались, то уходили вдаль, словно цепляя за сердце. Головка кунхоу вырезана в виде феникса, за ней — бамбук Сян. Слышалась строчка песни: «Лодка скользит по озеру, где осень дрожит в отблесках,   Я, увлечённый юностью, плыву, доверившись течению.   Без причины бросаю лотосовое зёрнышко через воду…» *** Примечание переводчика.  Это одна из песен из цикла 采莲子 «Сбор лотоса» поэта позднего периода династии Тан Хуань Фусуня (皇甫松).  *** Их руки всё ещё были соединены. Его длинные волосы рассыпались по серебристой шубе, упали на ложе и, словно живые, потянулись к самому полу, переплетаясь с каменными плитами. Зазвучал кунхоу. В темноте напряжённая струна вдруг резко оборвалась: — Тогда… не уходи. Резкий, звенящий аккорд.   «Шёлковые струны из У и сосновая дека из Шу — глубокой осенью кунхоу зазвучал,    Облака в пустыне гор застыли, усталые, не в силах уйти».  *** Примечание переводчика.  Эти строки из стихотворения 李凭箜篌引 «Ли Пин играет на кунхоу» великого поэта поздней династии Тан — Ли Хэ (李贺, 790–816). Это одно из самых знаменитых произведений, прославляющих музыку. *** Серебряная пудра у висков, обрамлённая золотыми нитями. В руках — нефритовый кунхоу с золотой инкрустацией, а вокруг — пляшущие фигуры в развевающихся одеждах.  Кто-то резко повернулся, схватил чью-то руку и прижал тонкое запястье — чья красота не знает равных — к мягкому ложу. Без колебаний, с силой: — Ты мучаешь других, но и себя мучаешь… Перестань мучить меня, Ли Цунцзя… Тот, одетый в серебристую шубу из лисьего меха, с белой повязкой на глазах, печально улыбнулся — и вдруг медленно приподнялся, чтобы заглушить хриплый голос поцелуем. — Чжао Куанъинь… В уголке губ дрогнула лёгкая улыбка. Когда он наклонился, шелковый балдахин мягко сполз, и свет жемчуга разлился по коже, словно ореол. — Тот изумрудный персик в боковом саду… Я помню. Зал Шэндин. След от меча на платформе Фэнхуан… Я помню всё. Та призрачная, обычно безжизненная тень вдруг обвила руками его шею и, резко потянув, опрокинула того с бровями, подобными мечу, на ложе. Чжао Куанъинь почувствовал, как дрожат его пальцы. Под серебристой шубой — прохладный, струящийся шёлк, узорчатый путь которого спускался вниз. За повязкой — кромешная тьма. Ли Цунцзя прижался лицом к его шее, шепча без конца: — Я верю тебе… Всегда верил… Но… Серебристая лисья шуба соскользнула с плеча, и в сужающемся взгляде Чжао Куанъиня его тело раскрылось, словно лотос. Тот слегка повернул ладонь — и шуба мягко оказалась в руках Ли Цунцзя. Нежное прикосновение — и в ответ раздался звон струны. Чжао Куанъинь впился губами в его горло, крепко сжимая запястья. Ли Цунцзя, будто в растерянности, немного отстранился, полулёжа на ложе, чуть запрокинув голову, устремив взгляд к нему. Но не отступил — напротив, настойчиво требовал подтверждения: — На самом деле ты этого не хочешь, правда?.. Ты ведь не хочешь, чтобы я был всего лишь павшим правителем Ли Юем? — Я не хочу видеть тебя таким… Не хочу, чтобы сегодня ты был лишь моим пленником… Цунцзя… С самого первого дня, когда я увидел тебя, ты был не таким, как все. Я думал, ты передумал… — Ты не хочешь уничтожить всё, что во мне есть… Но теперь я… Рука Чжао Куанъиня медленно скользнула по тонкому запястью, проникла под рукав, поднимаясь выше. Жар, нарастающий внутри, заставил Ли Цунцзя замолчать. Тот слегка замешкался, инстинктивно попытался отстраниться. Но Чжао Куанъинь крепко держал его. Белоснежные одежды безвольно раскрылись. Поцелуй лёг на ключицу. И наконец — дрожь. Дрожь, полная живого тепла. — У Ли Юя больше ничего нет… Даже цвет небесного изумруда больше не к лицу ему… «Как будто нефрит с Куньшаня разлетается,   Как крик феникса,   Как слёзы лотоса, как смех орхидеи.   Холодный свет растаивает у двенадцати ворот,   Двадцать три струны тронули сердце пурпурного владыки».  — Тогда перестань быть Ли Юем…   Стань снова Ли Цунцзя.   Ради меня.   Пламя в ладонях Чжао Куанъиня пылало так жарко, что затмевало рассудок. Он больше не колебался: тяжёлые одежды слой за слоем сползали, растворяясь в густых тенях, будто погружаясь в чернильные отголоски ночи.   Его губы, ярко-алые, манили — не давая оторваться. Под горьким привкусом лекарства Чжао Куанъинь вдруг ощутил нечто, что заставило сердце сжаться от ужаса. Он увидел, как Ли Цунцзя дрожит от холода, едва коснувшись воздуха — и, не раздумывая, накрыл его собой, оберегая каждую часть его тела. Хрупкое, истощённое до боли тело… Он резко схватил побелевшую ткань с края ложа. В свете жемчуга на ней проступили тёмные пятна — алые, словно одержимые жизнью.   — Ты снова разгневался сегодня, да? — Голос Чжао Куанъиня дрожал. Он не знал, что ещё способен испытывать такой страх. Вспомнив дневную ссору, он понял: Ли Цунцзя — не бог, не демон. Он просто горит, как крохотный огонёк, — до последней искры, до последнего вздоха.   — Не смей больше думать о таких вещах! Ли Цунцзя… Ответь мне! — Его голос стал низким, почти рычанием. В порыве страсти он впился зубами в плечо — и на коже расцвёл тёмно-алый цветок, подобный увядающему лотосу.   Ли Цунцзя на мгновение поморщился, попытался отвернуться — но Чжао Куанъинь резко схватил его, не давая пошевелиться.   — Что ты сказал? Что ты мне пообещал?.. Ты не умрёшь… Правда? «Крик дрозда, что роняет кровь,   Оплаканный росой остаток лотоса,   Удары по сосуду — песня без конца.   Ни на миг не отпускают,   Каждый цунь души вырывают».  Вдали музыка не умолкала — напротив, струнные звуки нарастали, сливаясь в громоподобный хор. Барабан фоу, выкованный из чистого золота, гудел в такт пульсу, а нефритовые бусины дрожали, переливаясь при каждом движении — как слёзы богов. — Я… а-аа…  Его стон был заглушён поцелуем. Руки судорожно сжались, и слёзы сами потекли из-под пальцев. — Я не умру… Я обещал… — Если будешь снова думать о смерти — ты просто не выдержишь… Ты не видишь своей крови. Ты не понимаешь… — На лице Ли Цунцзя — не только его собственные слёзы, но и их горькое, обжигающее тепло. — Прошу тебя… Прошу… Ты никогда не показываешь слабость, никогда не просишь… Тогда позволь мне попросить. Не злись больше. Прошу… Иначе я боюсь… Даже если это будет мольба — прошу тебя… Голос Чжао Куанъиня был сломлен. В нём не осталось ни власти, ни гордости — только искренняя, безысходная мольба. Ли Цунцзя, охваченный острой болью, вдруг рассмеялся — с безудержной, почти безумной дерзостью. Шёлковая повязка на глазах скрывала всё, кроме хрупкого силуэта, извивавшегося в муке под тяжестью прерывистого дыхания. Вдруг он резко схватился за жёлтые императорские одеяния — и с яростью разорвал их. Всего лишь ткань. Ничто. Но в этом жесте — уничтожение величия Поднебесной, девяти драконов, держащих жемчуг, символа небесной власти. Его смех, приглушённый, донёсся прямо до уха Чжао Куанъиня: — Ты сожалеешь? Чжао Куанъинь ответил ещё более страстно. Вскоре раздался редкий, почти стонущий звук — знак, что тот, кто никогда не сдавался, теперь бился на грани разрушения. Ни один не отпускал другого. Человек с бровями, подобными мечам, опьянел от аромата сандала, пропитавшего каждый угол покоев. Весь его облик, всё тело источало этот тонкий, проникающий в саму плоть запах — будто сандал врос в кости, стал частью его сущности. Такая неземная, почти нечеловеческая красота. Услышав, как рвётся одежда, Чжао Куанъинь ещё сильнее сжал его талию. Каждое движение отзывалось в воздухе, как волны, расходящиеся от лодки на озере. Ли Цунцзя, погружённый в экстаз, содрогался — слёзы катились по щекам, но он смеялся. Смеялся с такой грацией, с такой блистательной, разрушительной красотой, что сердце разрывалось. Чжао Куанъинь вспомнил, как вошёл в павильон: Ли Цунцзя уже кашлял кровью, был так слаб, что едва мог пошевелиться. И всё же, едва придя в себя, он без колебаний выпил лекарство — чтобы скрыть следы крови. — Зачем ты так мучаешь себя… Только теперь… Ли Цунцзя был прижат к его телу, не находя выхода, на грани полного разрушения. Вновь и вновь его возвращали в реальность звуки кунхоу, пока он, наконец, не обессилел и не перестал сопротивляться. — Только теперь ты наконец сбрасываешь свою маску… А днём… Ты ведь нарочно разозлил меня, правда? Нарочно! Тот не ответил. Только впился зубами в его руку — то нежно, то больно. Рука Чжао Куанъиня скользнула по животу Ли Цунцзя и нашла старый шрам — бледный, давно заживший. — Фань Жошуй осмелился тебя ранить… Я должен был ещё раньше истребить его род до девятого колена. — Ты! — Ли Цунцзя вдруг снова вспыхнул гневом. — Кто дал тебе право решать, кто должен жить, а кто — умереть? Считаешь ли ты меня своей собственностью? Или беспомощным, кому нужно твоё мщение и покровительство?.. А! Он служил мне… Он был сыном Цзяннани… Опять эти упрямые, непримиримые слова. Чжао Куанъинь решил не спорить. Его движения не замедлились. Серебристая шуба соскользнула, длинные чёрные волосы, влажные от пота, рассыпались по ложу. Услышав слова о народе Цзяннани, он на мгновение напрягся — брови вновь стали острыми, как клинки, — но тут же, с почти насмешливой настойчивостью, прошептал: — Всё… всё теперь моё. Даже ты. Особенно ты. «Во сне вхожу в священную гору, учу божественную старуху,   Старая рыба прыгает по волнам, худой дракон пляшет.   У Чжи не спит, прислонившись к османтовому дереву,   Капля росы косо летит, смачивая лунного зайца».  Прямоугольные пластины Бяньцин, барабаны Цзяолоу — со всех сторон звучат, то затихая, то нарастая, вторгаясь в покои, как волны прилива.  По краю барабана из пурпурного золота мерцают нефритовые бусины.   Трижды закружились в танце — и вдруг раздался чистый, хрупкий звук нефритовой флейты. — Чжао Куанъинь!   Следующие слова застряли в горле — заглушены, задавлены, осталось лишь тяжёлое, обречённое дыхание, как предсмертный вздох. — В этом году, в день Ци Си… в день твоего рождения… —   Его голос был тяжелым, как удар колокола, бьющего прямо в сердце. Звучал так, будто небеса рвались надвое, а ледяной холод проливался на землю на тысячи ли вокруг. — Пойдём со мной в Цзяннань. Посмотришь — как тебе? В кромешной тьме Ли Цунцзя вдруг замер. Долго молчал. Потом медленно, холодно покачал головой:   — Нет. — Ты… не хочешь в Цзяннань? — Как будто вновь гуляю по императорскому саду,   Литыми потоками катятся колесницы, коней — как река,   Цветы, луна, весенний ветер — всё в расцвете…   Но вернуться уже нельзя.   С того самого дня, как я пошёл за тобой на север,   Ли Цунцзя больше не имеет права оглядываться.   На родную землю Цзяннани — больше нельзя. Его голос — словно сеть, раскинутая в темноте, — теперь туго стягивал сердце Чжао Куанъиня, душил его, не давая дышать.   — Ты заставил меня предать слишком многое… Я не могу вернуться… Чжао Куанъинь впился зубами в его плоть — до кости.   Ли Цунцзя резко вдохнул, но боль сдержал, проглотил её, как яд — без стона, без слабости.   Да, он заставил его предать всё.   В тот день у ворот императорского дворца в Цзиньлине одно слово — «сдаюсь» — сорвалось с губ Ли Цунцзя с такой лёгкостью, будто это был всего лишь ветер, прошептавший сквозь листву.   Одно слово — и Чжао Куанъинь победил с армией в пятьсот тысяч.   А Ли Цунцзя… с того мгновения проиграл всю свою жизнь. Он похоронил всё, что было у него: воспоминания, всю красоту мира, все живописные пейзажи — в земле Цзяннани.   Какое сердце нужно, чтобы выдержать обещание жить дальше?   Как он вообще смог пройти весь этот путь до Бяньцзина — шаг за шагом, следуя за ним?   Следуя за тем, кто разрушил его мир… и стал его единственным смыслом. И Чжао Куанъинь вдруг заплакал — беззвучно, без слёз, без права на слабость.   Плакал так, что воздух задрожал вокруг них.   Но он не мог… не мог отпустить.   Не мог позволить ему исчезнуть — даже в памяти, даже в снах. «Серебряный сосуд вдруг лопнул — брызги хлынули,   Как кавалерия в атаку, мечи и копья звенят.   В финале мелодии плектр резко проводит по центру струн,   Четыре струны издают один звук — как рвётся шелк».  Кунхоу взвился резким, стремительным звуком. На мгновение повисла тягостная тишина, словно два человека погрузились в бездонную пустоту. Запах сандала стоял густо, не рассеивался — словно крепкие цепи, сковывавшие души.  Кто прав, кто виноват? Кто виноват в этом? В павильоне Тань всё ещё витал аромат сандала, как и тогда. Тот же самый образ, та же хрупкая красота, что разрушает душу. В этой жизни им суждено скитаться без опоры. Пальцы Чжао Куанъиня медленно скользнули по его волосам — давно не стриженным, почти касающимся пола, струящимся, как чернильный пейзаж Цзяннани. Он помнил его почерк — в нём была скрытая сила, будто пронизывал бумагу насквозь. Нежно он стёр с его лба мелкие капли пота:   — Ты очень устал, да? Тот наконец глубоко выдохнул в его объятиях, тихо прошептал «ммм», устало прижался к мягкому шёлку ложа. Услышав этот слабый ответ, Чжао Куанъинь наклонил голову, долго вдыхал его прерывистое дыхание.   — Тогда с этого дня… всё отныне — мне. Я возьму на себя твой долг, понесу за тебя бремя веков.   Тонкие кости между лопатками, словно крылья бабочки, слегка дрогнули — и руки с такой силой вцепились в него, будто цепи. — А цена… — продолжил Чжао Куанъинь, — цена в том, Цунцзя, что ради меня… ты должен научиться чувствовать. Научиться любить и ненавидеть. В этот миг с него будто сорвали роскошные одежды, обнажив всю глубину его горя. Он в отчаянии рванулся, пытаясь вырваться:   — Отпусти… Отпусти меня! Но тот не выпускал. Чжао Куанъинь приподнял его, гладил по волосам, крепко держал, не давая уйти.   — Говорят, что радость и гнев не должны касаться сердца… Но это всё ложь. Ли Цунцзя, ты — человек. Ты не бог. Он запрокинул голову, словно смотрел на него. Хотя повязка закрывала глаза, хотя перед ним была лишь вечная тьма, в эту секунду Чжао Куанъинь почувствовал — его взгляд такой же, как в тот первый раз: глубокий, непроглядный, наполненный духом сандала и древних гор. Звон бронзовых колоколов вдруг стал глубже, зазвучал вниз, уходя вдаль, постепенно растворяясь, как осколки лунного света, рассыпанные по земле. И вдруг Ли Цунцзя обрушился на его плечо — и заплакал. Заплакал так, как не позволял себе никогда. Его слабость была такой редкой, такой хрупкой, что Чжао Куанъинь почти усомнился в реальности происходящего. На самом деле сердце Ли Цунцзя было удивительно простым. Он не понимал людских страданий, не знал о войнах и пожарах. То, что ему нравилось, было таким же тонким и далёким, как он сам — красота, изысканность, предельная элегантность. Он помнил, как однажды держал в руках золотые ножницы, аккуратно удаляя шипы с бутонов пиона, как в ночной дождь его пальцы были усыпаны лепестками. А теперь всё, с чем он никогда не сталкивался, — боль, предательство, унижение — было вынужденно схоронено в его сердце. И при этом он умудрялся улыбаться днём, слушать ветер с такой безмятежностью… Как же он не устанет? Если бы можно было — как же хотелось бы взять его за руку, воссоздать для него новую эпоху мира и покоя, чтобы он снова плавал на лодке среди цветов, держал в руках чашу вина, чтобы повсюду звучали песни, созданные только ради его стихов, ради его летящих слов — ради той самой песни «Небеса среди людей». Одно движение белоснежного запястья — и весь мир будет у его ног. Таким он и должен был быть — Ли Цунцзя. — Спи…   Он прижал его к себе, впервые почувствовав такое спокойствие. После изнеможения Ли Цунцзя погрузился в тяжёлый сон. В полночном забытье он прошептал те же слова, что и раньше. Чжао Куанъинь тихо поправил край одеяла, обернул его тело, создав вокруг тепло. Только теперь Ли Цунцзя смог по-настоящему уснуть.   — Возвращение на родину разрывает сердце… *** День Ци Си… Цзиньлин.  На самом деле он не то чтобы не хотел возвращаться — он просто уже не мог вернуться. Чжао Куанъинь едва заметно улыбнулся и опустил шелковый балдахин:   — Хорошо… В день Ци Си, в твой день рождения, мы вместе поедем в Цзяннань, посмотрим… Блеск померк, павильоны и дворцы погрузились в тишину. У ворот дворца Цзинь-вана не утихал поток повозок и коней — день за днём всё новые и новые люди прибывали в Бяньцзин. На рассвете стало известно: правитель государства Шу, Мэн Чан, внезапно скончался. В белоснежном траурном зале дворца, где уже много дней не смели сменять убранство, чья-то фигура вошла, толкнув дверь.   — Юньцзе… Они все заплатят за это. Следующей будет Хуажуй… *** 浪淘沙令·帘外雨潺潺 李煜 帘外雨潺潺，   春意阑珊。   罗衾不耐五更寒。   梦里不知身是客，   一晌贪欢。 独自莫凭栏，   无限江山，   别时容易见时难。   流水落花春去也，   天上人间。 *** За окном дождь шумит,   Весна угасает.   Шелковое покрывало не спасёт от холода пятой стражи.   Во сне я забываю, что я — гость,   На миг наслаждаюсь мимолётной радостью. Один не смотри с балкона —   Бескрайние земли,   Расстаться легко, но встретиться — трудно.   Течёт вода, падают лепестки, уходит весна —   Между небесами и людьми. *** Это одно из самых известных стихотворений Ли Юя, написанное в плену после падения государства Южная Тан. В нём выражены глубокая тоска по утраченной родине, осознание своей беспомощности и разлуки с прошлой жизнью. Строка «流水落花春去也，天上人间» «Течёт вода, падают лепестки, уходит весна — между небесами и людьми» стала символом невозвратимой утраты и контраста между былым величием и нынешним пленом. *** «Сандал и струны»  В павильоне — полумрак и жемчуг,   Тень лежит, как лотос на воде.   Кунхоу плачет — небо стало глухо,   Словно боги слушают в бреде. «Не уйдёшь», — шепнул он тихо,   Серебро шубы — с плеч долой.   Ты не пленник — ты — огонь страстей,   Ты — последний свет в моей тьме. Ты кашляешь кровью — скрываешь след,   Пьёшь лекарство — горечь не вкусил.   Сердце знает: боли больше нет —   Есть лишь я, кто боль твою простил. Разорвал ты жёлтый шёлк владык —   Не драконов власть, а лишь ткань.   Ты — не пепел, ты — живой родник,   Что сквозь камень смог пробить печать. «В Цзяннань?..» — ты головой качнул,   Зная: путь назад — лишь сон и дым.   Там, где пел соловей и мир уснул,   Ты оставил всё — и стал чужим. Но в объятьях — дрожь, не стыд, не страх,   Слёзы — первые, как дождь весной.   Я возьму на плечи твой груз,   Стану тенью, стану тишиной. Сандал в костях — ты дышишь им,   Струны рвутся — песня без конца.   Между нами — не любовь, а «грим»  Судьбы, что сплела нам до конца. Спи, мой Цунцзя… Пусть во сне   Ты опять в ладье, средь лотосов,   Где не будет ни войны, ни злобы,   Ни разбитых клятв, ни пустых слов. А я буду стражем твоих снов,   Даже если мир падёт в прах.   Ты — не пленник. Ты — мой вечный зов.   Ты — последний свет. Ты — мой алтарь. Narinamc *** 檀香与弦 幽阁半影映明珠，   影卧如莲浮碧湖。   箜篌泣诉天亦聋，   恍若诸神梦中听。 “莫走”，剑眉低语轻，   银裘滑落肩无声。   非囚非虏君为焰，   暗夜尽头唯汝明。 咳血藏痕药自吞，   苦味未觉心已温。   痛楚尽散谁宽宥？   唯有吾怀可安魂。 撕裂黄绸非龙权，   不过丝缕帝王衣。   君非灰烬是清泉，   穿石破封涌不息。 “江南？”君首轻摇否，   归途已化烟与梦。   昔日莺歌天地静，   今朝故土成陌境。 怀抱颤栗无惧羞，   初泪如春雨轻流。   愿负君之千般苦，   化影化寂守君眸。 檀入骨髓君息间，   弦断歌残永无终。   你我之间非爱恋，   乃命运织就之容。 睡吧，从嘉…愿梦中，   复泛轻舟莲叶丛。   再无烽火无仇怨，   无碎誓言无虚空。 纵使乾坤化尘埃，   我亦永护汝梦乡。   非囚非虏君为唤，   汝是微光，汝是坛。