Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Траур по императрице Ван всё же был объявлен повсеместно — весь город окутал белый покров. Ли Цунцзя будто отдал всю свою спокойную, умиротворённую жизнь ради этого дня. Тело его было окутано теплом; обычно по утрам он уже не спал, но в тот день погрузился в крепкий, безмятежный сон. Так бывало редко. Чжао Куанъинь тихо поднялся, собираясь отправиться ко двору, не забыв прикрыть его тёплым лисьим мехом. Сразу же по дворцу поползли слухи. Ван Цзиэнь, увидев, как из павильона Тань вынесли императорские одеяния, разорванные на две части, действительно сильно испугался. К счастью, павильон Тань был прохладным и тихим, скрытым за сливовым садом. Оглядевшись и убедившись, что вокруг никого нет, он понизил голос: — Сегодня вы видели то, что можно видеть, и не видели того, что видеть не следует… Понимаете, что к чему? Слуги позади него тут же дружно опустились на колени: — Мы всё понимаем. — Кто здесь живёт? — спросил он нарочито, хотя прекрасно знал ответ. Эти слуги были ещё юными, а сам Ван Цзиэнь слыл человеком с переменчивым и непредсказуемым нравом. Никто не мог угадать его настроение. Все дружно притворились глупыми: — Мы не знаем. — Не знаете — и правильно… Здесь живёт не человек… Он быстро спрятал разорванное императорское одеяние, вошёл внутрь, чтобы помочь Императору переодеться, и, обернувшись, усмехнулся: — Запомните хорошенько: здесь живёт божество. Если посмеете пренебречь им… … —  Он бросил взгляд на порванные одежды и исчез в павильоне. Лючжу, увидев наглую физиономию евнуха, презрительно отвела глаза. Узнав о внезапной кончине Мэн Чана, Чжао Куанъинь по установленным порядкам надел траурное одеяние, объявил траур и посмертно присвоил ему титул князя Чу. После окончания приёма советник Чжао Пу не ушёл — когда все остальные покинули императорскую библиотеку, он один остался ждать у двери. Чжао Куанъинь понял, что он хочет что-то сказать: — Советник, если есть что сказать — входи, поговорим подробно. — Ваше Величество, в последнее время меня мучают сомнения. Не знаю, говорить ли об этом… — Чжао Пу вежливо отказался от предложенного места и остался стоять посреди библиотеки. Чжао Куанъинь, нахмурив брови, прервал его: — Советник, вы беспокоитесь об Цзинь-ване? Чжао Пу слегка удивился. Он и не думал, что Император ничего не знает, но не мог прямо обвинить Цзинь-вана в происшествии в гареме — иначе это пошатнёт устои двора. — Ваше Величество, смерть правителя Шу… Если я не ошибаюсь, это дело рук Цзинь-вана. Долгое время он наблюдал за Чжао Гуанъи, но не ожидал, что Ван Цзиэнь тайно сохранил жизнь Линъэр. О том, что произошло ночью в доме простого жителя, ему уже доложили стражи, которых он туда отправил. Цзинь-ван действительно… не так прост, как кажется, и не так братски предан Императору, как показывает. Чжао Куанъинь лишь усмехнулся: — Смерть правителя Шу — обычное дело в истории. Не стоит того, чтобы из-за одного пониженного в чине правителя из Бяньцзина устраивать скандал и нарушать спокойствие во дворе. — Я понимаю выгоды и риски, но… Цзинь-ван тайно собирает вокруг себя людей… — Чжао Пу. — Я здесь. Чжао Куанъинь медленно подошёл к окну, приоткрыл створку: погода сегодня была хорошей, хоть и зима, но солнце светило ярко и ласково. — Скажи, цветут ли в последнее время сливы в императорском саду? Чжао Пу не ожидал, что после долгих раздумий Император спросит о цветении слив. Он растерялся, но всё же ответил: — Вчера слышал, как главный управляющий Ван говорил, что сливы зацвели особенно красиво. — Отлично. Значит, выберем день, чтобы вместе с Цзинь-ваном устроить прогулку в саду и поохотиться среди цветущих слив. Такое время года совсем не подходит для охоты, но Чжао Куанъинь выглядел совершенно спокойным, в его тоне не было ничего необычного. Чжао Пу мог лишь согласиться: — Да, редкая удача — увидеть, как Ваше Величество проявляет такой интерес. Чжао Куанъинь закрыл окно, обернулся к Чжао Пу и глубоко вздохнул: — Советник, ты ведь знаешь, что я давно чувствую вину перед Цзинь-ваном. Сейчас, в этой ситуации… всё не может быть прояснено за один день. Почему он вдруг обратил свой гнев на людей из Шу — мне пока неясно. Я должен сначала всё это прояснить. Чжао Пу прекрасно понял: Император не станет так просто наказывать собственного брата. — Возможно… во дворце ходят слухи, и слова, что бросают люди, могут быть острее меча. Цзинь-ван, возможно, тоже кое-что услышал… Он не успел договорить, как снаружи раздался голос Ван Цзиэня: — Ваше Величество, лекарь принёс лекарство, сейчас ожидает снаружи. Чжао Пу тут же замолчал, бросив взгляд на силуэт человека за дверью. Он понял: Ван Цзиэнь заранее знал, что после приёма он останется, чтобы вновь выступить с напоминанием — и этот человек, проворный и настойчивый, не упускал ни единого шага. — Советник, ступайте. В этом вопросе я сам всё учту. — Ваше Величество проницательны. Позвольте откланяться. Покидая библиотеку, Чжао Пу бросил взгляд на Ван Цзиэня, который с льстивой улыбкой стоял у двери. Увидев, как лекарь спешит внутрь с лекарством, тот понизил голос: — Советник в последнее время особенно утруждает себя. Холода становятся всё сильнее. У меня припрятаны кое-какие тёплые ткани из императорских запасов — прикажу доставить их в вашу резиденцию. Не побрезгуете ли принять? Чжао Пу холодно посмотрел на него: — Всё, что в ваших руках, — лишь тайно присвоенная дань. Такая роскошь нам, простым людям, не по чину. Главный управляющий, оставьте это себе — чтобы защититься от холода.  Развернувшись, Чжао Пу вышел. Ван Цзиэнь тут же спрятал улыбку. Чжао Куанъинь проверил отвар — всё было в порядке. — Идём в павильон Тань. — Слушаюсь. К полудню настало время принимать лекарство, но в павильоне Тань по-прежнему царила тишина. Лючжу стояла одна на галерее, увидев Чжао Куанъиня, молча поклонилась. — Вэймин-хоу проснулся? — Пока нет. Он тихо вошёл в павильон. Всё было так же, как и утром, когда он уходил. Ли Цунцзя спокойно спал на ложе, слегка нахмурив брови, будто погружённый в глубокий сон, не желая возвращаться к реальности даже к полудню. — Цунцзя? Тот слегка пошевелился и вздохнул. Ему снились сады, где в мгновение ока распускались цветы, и он не хотел просыпаться. — Лекарство нужно принимать вовремя. Встанешь? Чжао Куанъинь осторожно дотронулся до его руки. Ли Цунцзя приоткрыл глаза, но сразу же, будто свет ударил в глаза, снова сомкнул веки. Чжао Куаньинь, подобрав белую шёлковую ленту, лежавшую рядом, аккуратно повязал её ему на глаза. Взглянув, он обрадовался: зрачки выглядели куда лучше.  — Сегодня цвет зрачков, кажется, совсем восстановился, гораздо глубже, чем раньше. Похоже, скоро ты поправишься. Он взял золотую ложку и слегка покачал ею перед лицом: — Видишь? Тот закашлял, приподнялся на ложе и лишь слабо покачал головой. Чжао Куанъинь понимал — спешить нельзя. — Ничего. Всё будет хорошо. Кто кого успокаивал — неясно. В его голосе прозвучал вздох. Он снова аккуратно завязал ленту, стараясь не затянуть слишком туго: — Так лучше? Он знал, что при таком недуге любой свет вызывает головокружение и боль. Боялся, как бы Ли Цунцзя не почувствовал себя хуже. Ли Цунцзя прикрыл рот ладонью, кивнул. Внезапно он ощутил тяжесть в груди, закашлял сильнее, почувствовал запах лекарства и, не выдержав, прошептал: — Чаю… Самый могущественный человек под небом тут же поставил лекарство и налил ему горячего чая. Сам усмехнулся: — Господин стал таким важным! Ли Цунцзя не ответил, лишь пригубил чай, чтобы прополоскать рот. Когда он отстранился, на губах всё ещё остался слабый багряный оттенок. Чжао Куанъинь увидел это — сердце сжалось. Но он знал, что Ли Цунцзя ничего не видит, потому не стал говорить прямо, чтобы тот не мучил себя лишними мыслями. — Как бы то ни было, больше не трать силы. Обещай. Ли Цунцзя сразу понял скрытый смысл этих слов. — Тебе не нужно так… Просто вчера… Он отвернулся. — Как же не волноваться… — пробормотал он. Он знал, если он попытается встать, снова пойдёт кровь, но не хотел, чтобы Чжао Куанъинь переживал и в очередной раз винил лекарей, требуя новые снадобья. Потому он просто сказал это и, передав чашу, отступил за балдахин. Чжао Куанъинь осторожно помешал отвар ложкой, улыбнулся — улыбка вышла горькой, почти обидной. — Хорошо, моя вина. Я лично обслужу Вэймин-хоу. Но на ложе тот, укутанный в лисью шубу, даже не шелохнулся. Тогда Чжао Куанъинь вынужден был взять его за руку: — Принимать лекарство — дело серьёзное. Слушайся, наконец. — «Вэймин-хоу»… — Ли Цунцзя произнёс это с холодом в голосе, снова откинувшись на подушки. — Разве не вы сами дали мне это имя? — Опять за своё… — вздохнул Чжао Куанъинь. — Сейчас же прикажу составить указ — сменим твой титул. Скажи, какой хочешь — и будет так. Только сначала выпей лекарство. Наконец Ли Цунцзя протянул руку, взял чашу. — Чжао Куанъинь… «Вэймин-хоу» — это уже свершившийся факт. Менять нельзя. Иначе насмешки обрушатся не только на меня. Воздух между ними на мгновение стал тяжёлым. Дыхание Чжао Куанъиня сбилось: — Насмешки… Горечь лекарства была почти невыносимой. Но даже тот, кто был одет в меха серебряной лисы, наконец выдохнул с облегчением. — Я не это имел в виду… — прошептал он. Они больше не могли продолжать эти бессмысленные споры в поисках выхода. Пусть смеются. Ему уже было не важно. Одним глотком — и редкая сегодняшняя покорность. Чжао Куанъинь накрыл его руку своей:  — Договорились… Впредь больше не будем об этом думать.   — Хм. — Ощущение его прикосновения было тёплым, мягким, но в пальцах всё ещё чувствовался холод.   Увидев, как после лекарства Ли Цунцзя стал выглядеть спокойнее, Чжао Куанъинь подал мягкую подушку, чтобы он мог опереться. За окном не умолкали далёкие, протяжные звуки траурных ритуалов. Чжао Куанъинь замолчал.   Во всём дворце царила белизна, но, к счастью, Ли Цунцзя этого не видел.   Ли Цунцзя тихо спросил:   — Мне приснилось… будто я слышу издалека… Что случилось во дворце?   — Сегодня произошло несколько тяжёлых событий.   — Звуки траура такие скорбные… Определённо кто-то умер.   — Императрица Ван скончалась. Правитель Шу, Мэн Чан, внезапно умер — ему присвоили посмертный титул… Об этом объявили на приёме.   — Императрица  Ван?.. Как внезапно… — Ли Цунцзя был удивлён. Когда Чжао Куанъинь возводил её в статус императрицы, это было событием всенародного ликования. А теперь — такая тишина, такая скорбь…   — Отчего умерла?   — От болезни.   — От болезни? — Тот, кто всегда говорил холодно и сдержанно, вдруг горько рассмеялся. — Какое удобное слово — «болезнь». Этими двумя иероглифами можно прикрыть всё на свете. Чжао Куанъинь, ты, случайно, но так же, как я, убил человека, а потом придумал себе красивое оправдание?.. «От болезни».   — Что ты хочешь сказать?   — А ты сам как думаешь? — Он вдруг сорвался. — Та мелодия была просто совершенна! Я сам видел, как она медленно умирала… Я… — И в этот момент он потерял остатки тёплого спокойствия. Его пальцы снова стали ледяными. Ли Цунцзя резко повернулся, отвернувшись к стене, больше не желая смотреть на него. — Ты всё ещё думаешь об Эхуан, да?   Чжао Куанъинь сначала не понял, почему он вдруг связывает смерть Эхуан с собой, но, услышав этот вопрос, не сдержал раздражения:   — Ну и что, если так? При чём тут она? Как она умерла?   — Сам прекрасно знаешь!   — Вот уж нет — это ты должен мне сказать! — Чжао Куанъинь резко схватил его, заставив встать и повернуться лицом к себе. — Что с Эхуан? Ты скучаешь по ней? Или думаешь: если бы она не умерла… ты бы не… — Он не договорил. Сам испугался того, что мог сказать дальше. — Что ты вообще сейчас думаешь?   За окном — протяжные звуки пипы, за окном — бесконечный снег. Один звук сменял другой, ни один не отступал. Две души, два сердца — и он сам не знал, за что держится, за что борется.   Но какая теперь разница?   Она, в конце концов… умерла, чтобы он всегда испытывал ревность.   — Я… — Он изо всех сил пытался вырваться, но не мог. В конце концов сдался, обессилено облокотился на него. — Я ревную… И сам не знаю, почему… — Снова собрался, стараясь говорить спокойно, хотя голос дрожал. — Отпусти…   — Не отпущу.   — Мне сейчас нельзя умирать. Отпусти.   — Ты ещё осмеливаешься думать о смерти?! — Они застыли в противостоянии. Ли Цунцзя не мог больше сопротивляться — силы покинули его. Он обмяк, позволив держать себя в этом жёстком захвате. Увидев его беспомощность, Чжао Куанъинь почувствовал ещё большую боль. Медленно, осторожно он обнял его, прижав к себе, пытаясь успокоить:   — Ты ревнуешь её?   Его голос в этот момент стал тихим, ровным, почти детским — таким, каким бывает у человека, когда он уже не может сопротивляться.   — А ты её любил?   Ли Цунцзя ответил прямо:   — Да. Ревность… всё это — потому что любил.   — Ты любил её?   Он вздрогнул всем телом и больше не сказал ни слова.   — Любил или нет? — Его вопросы были резкими, настойчивыми, как удары.   Долгое молчание.   Чжао Куанъинь долго смотрел на него, потом вдруг улыбнулся — тихо, почти с жалостью, и наконец отпустил, уложив Ли Цунцзя на подушку поудобнее:   — Она научила тебя ревности… но не научила понимать, что такое любовь и ненависть. Поэтому, Цунцзя… она могла остаться в твоём сердце только через смерть.   Он это видел. Такая же гордая, независимая, как и Ли Цунцзя, словно феникс, что не может жить, как простая птица. Они никогда не могли быть обычной парой — не могли состариться вместе, не могли быть как все. Их союз был противостоянием, борьбой, где никто не хотел сдаваться.   Потому что они были слишком похожи. Не могли восполнить недостатки друг друга, не могли сделать и шага навстречу — каждый стоял на своём. И вдруг Чжао Куанъинь почувствовал странное сочувствие к тому яркому, роскошному пиону… Такое редкое совершенство в мире — а теперь молчаливая тишина смерти. Она ранила и себя, и других, и выбрала для этого тот же путь, что и Ли Цунцзя. — Цунцзя, ты всегда тянешься к тому, что подобно тебе самому: сандал, небесно-изумрудный шёлк, струнные мелодии, поэзия… и Эхуан. — А ты… кого любишь? Ли Цунцзя никогда не говорил о любви. Это слово было для него под запретом — потому что он не мог ответить на него.   Чжао Куанъинь смотрел, как он молча сидит, и вдруг увидел: за маской неприступного божества, что неуязвимо ни для демонов, ни для людей, скрывался всего лишь растерянный, наивный ребёнок. Все думали, что он холоден, что его душа так суха и отстранена, будто само упоминание чувств — осквернение. Все считали, что он презирает такие слова. Но на самом деле он просто не понимал.  Его душа была чиста, как прозрачный ручей, — изначально чиста. Но с детства его окружали поклонение и восхищение, возводили на пьедестал, и в конце концов он сам перестал понимать, как жить ради себя самого. Он молчал — потому что не мог быть уверен. Ли Цунцзя мог погружаться в музыку и мечты, но всегда оставался холодным наблюдателем, отстранённым и спокойным. Такое ясное сознание — и правда не способно на безудержные чувства. Чжао Куанъинь приказал убрать чашу с лекарством: — Сегодня погода хорошая. Пойдём прогуляемся? Маленький павильон Тань был душным, и Ли Цунцзя согласился. Лючжу вошла, чтобы помочь ему переодеться, и удивилась: Правитель так долго не выходил. Но вдруг поняла — тёплые прикосновения того человека слишком манят. Она вздохнула и отпустила свои тревоги. Пусть идёт. Во дворце все украшения — цветные стеклянные подвески и пятицветные ширмы из слюды — в знак траура заменили на строгие, тёмные тона. К счастью, у Ли Цунцзя было плохое зрение, он не мог снять шёлковую повязку; иначе эти скорбные пейзажи слишком сильно бы его ранили. Чжао Куанъинь увидел, как он медленно выходит, и крепко взял его за руку — так же, как тогда, когда они смотрели на падающий снег. В этом прикосновении была опора, была утешительная сила. Прозрачный пруд, павильоны среди камней, вдалеке — скорбные напевы. И вдруг Чжао Куанъинь подумал: может, было неправильно выводить его сейчас на прогулку — в день великого траура. Но, бросив взгляд, он увидел: Ли Цунцзя едва улыбается — и в этой улыбке читалось настоящее, редкое удовольствие.  — Ты не знаешь, — тихо произнёс Чжао Куанъинь, — что вокруг павильона Тань — целый сад слив. В глубокую зиму, когда все цветы увядают, именно здесь расцветают сливы. Зная, как ты любишь красоту природы, я выбрал это тихое место за садом. Действительно, в воздухе — лёгкий, почти неуловимый аромат сливы. Если не остановиться, не прислушаться — не почувствуешь её тонкой, хрупкой души. Хотя ни белых птиц, ни бабочек не видно, эти белоснежные, чистые цветы, гордо держащиеся на ветвях, источают особую, сдержанную элегантность. Чжао Куанъинь посмотрел на него: — Когда зрение вернётся — ты сможешь всё это увидеть. Ли Цунцзя не терял интереса. Он слегка шагнул вперёд, поднял руку, коснулся ветви сливы. Чжао Куанъинь разжал пальцы, позволив ему идти самому, и остался стоять, глядя на эту редкую лёгкость в его движениях. «В морозе деревья гнутся, будто сломаться готовы, Но одинокий корень тёплой оттепелью оживает. В ближней деревне, в глубоком снегу, Прошлой ночью распустилась одна ветвь. Ветер разносит тонкий аромат, Птицы крадутся взглянуть на белоснежную красоту. Если в следующем году природа сохранит свой ритм, Она первой расцветёт на террасе, смотрящей на весну». Человек и цветок — словно отражение друг друга. Ли Цунцзя лёгким движением провёл пальцами по тычинкам сливы, слегка склонил голову и прошептал эти строки. Улыбка на его губах была ровной, чистой, без тени насмешки или горечи. Холод пронизывал до костей, но лицо его казалось особенно прозрачным, тонким, как фарфор. Губы побледнели, он стоял, словно выточенный из льда, — и всё же улыбался. Закончив, он вдруг обернулся в сторону Чжао Куанъиня — и улыбка его стала глубже, искреннее. В этот момент вся величественна мощь, вся ледяная харизма Чжао Куанъиня рассыпалась в ничто. Впервые он увидел его по-настоящему счастливым — без сдерживания, без масок. Одна улыбка — и небеса дрогнули. Замёрзшая земля ощутила ростки весны. Как же он сильно любил его в этот миг — с поднятой рукой, с губами, шепчущими стихи, будто весь мир вновь окутался весенним светом. Подул ветер, холодный, с примесью траурных напевов. Но и он — присоединился к смеху. Дух ветра, кость горного хрусталя, красота, не имеющая равных. Всю жизнь — ради этого одного мгновения. Не забыть, не потерять. Пусть вся вечность и великие дела — ничто перед этой улыбкой у цветущей сливы. «Если бы ты, Эхуан, могла это увидеть — ты бы, наверное, обрадовалась. Ты ведь не хотела его страданий. Ты хотела, чтобы он был счастлив. Даже если со мной».  «После всех предательств, после всех потерь — он наконец увидел его улыбку, что трепещет душой. Этого достаточно». Прекрасный день, прекрасный пейзаж. Он медленно обнял Ли Цунцзя, глядя, как тот тихо вдыхает аромат слив, как на его запястье — чёткие очертания костей, как исчезают старые шрамы.   И вновь — вся Империя в дымке дождя и цветов.  — Нравится? — Нравится, — тихо, почти безразлично ответил он. Чжао Куанъинь протянул руку, собираясь сорвать ветвь сливы, но Ли Цунцзя почувствовал его намерение и покачал головой, остановив его. Тот же самый добрый порыв, что и прежде:  — Всё живое имеет душу. Пока цветёт — надо беречь. Только тогда, когда придут дни опадания лепестков, можно надеяться на новое цветение в следующем году. Чжао Куанъинь улыбнулся и оставил ветвь в покое. — Правда нравится? — Правда. — Если уж так нравится — впредь говори об этом. Скажи «нравится». Улыбайся — и улыбайся от всей души. Даже если заплачешь — это тоже человеческое. Радость, гнев, печаль, веселье — всё это есть у каждого. Если ты начнёшь чувствовать это по-настоящему, тело само выздоровеет. Его слова звучали с мягким наставлением — будто учёный муж, ведущий ученика. Ли Цунцзя не сдержал смеха, уже не пытаясь его скрывать: — Когда это ты стал так говорить? Я думал, Чжао Куанъинь открывает рот только ради «Империи и семьи», ради жизни и смерти в одной руке. — Всё так и было. Но с тех пор, как встретил тебя — всё иначе. Его тон не изменился — всё так же спокоен, всё так же уверен. Ли Цунцзя отстранил его руку, отступив в сторону. Но тот лишь громко рассмеялся, довольный собой, и снова схватил его за рукав. Мех серебряной лисы на плечах слегка сполз — Чжао Куанъинь осторожно поправил его: — Холодно? — Нет. — Правда не холодно? — Правда не холодно… — почти раздражённо, но бессильно ответил он.  И тогда он вспомнил, о чём думал сегодня: — Через несколько дней, когда погода станет лучше… сходим в императорский сад полюбоваться цветением слив. Хорошо? — В моём-то состоянии? Я и не разберу… — Он сам усмехнулся, — Здесь и так прекрасно. — Глаза, может, уже через несколько дней окончательно поправятся. Сегодня я видел — зрачки уже восстанавливаются. Не говори таких унылых вещей. — Глаза — не главное. Не нужно так переживать. Упоминание глаз вновь вызвало у Ли Цунцзя лёгкое смятение. Чжао Куанъинь вздохнул — ничего не мог поделать. — Сидеть в этом павильоне Тань день за днём — скучно. — Ваше Величество и «Вэймин-хоу»… вместе — это вызовет пересуды. Боясь, что хрупкое согласие вновь будет разрушено его словами, Чжао Куанъинь не задумываясь предложил выход: — Возьмём с собой кого-нибудь из гарема. И Цзинь-вана пригласим. Тогда уже никто не посмеет возразить. Ли Цунцзя вдруг на мгновение замер. — Цзинь-ван? Чжао Куанъинь сразу понял: между ним и Цзинь-ваном до сих пор не улеглись старые обиды с юга. Но, видя, что Ли Цунцзя колеблется, всё же заговорил: — Цзинь-ван Чжао Гуанъи… Ты ведь спас его тогда в храме Аньдун? — Да. — С тех пор он шёл с тобой на север? — Да. А что? — …Ничего. Только… ты помнишь ту чашу «Циньгу»? Рука Чжао Куанъиня слегка дрогнула. Он понизил голос: — Помню. Ли Цунцзя замолчал. А рядом с ним раздался тихий, почти призрачный голос: — Ты не можешь знать, как нелегко я шёл этим путём. В ночь у моста Чэнцяо было столько перемен… даже… если бы не Гуанъи, который бросился передо мной и принял стрелу, возможно… Он не мог обойти этот вопрос. — Я знаю, что он довёл тебя до этого… Но… Ли Цунцзя закончил за него: — Но он всё же твой родной брат… Этот вопрос — точно такой же, как мой собственный. Поэтому он понимал. Поэтому и не мог говорить. Потому что, если бы сказал — это разрушило бы веру, которую тот лелеял годами. Чжао Куанъинь чувствовал вину перед своим младшим братом. Всё своё мучительное путешествие на юг он совершил ради Чжао Гуанъи, согласившись на контроль со стороны брата Хунцзи. И если бы сейчас выяснилось… что всё, во что он верил, — ложь… Было бы слишком жестоко. Ли Цунцзя медленно развернулся и пошёл обратно к павильону. *** Примечание переводчика.  Стихотворение, которое цитируется в тексте: 万木冻欲折，孤根暖独回。 前村深雪里，昨夜一枝开。 风递幽香出，禽窥素艳来。 明年如应律，先发望春台。 — это адаптированная версия известного танского стихотворения о сливе (мэйхуа), вдохновлённая поэзией Цюй Пина (齐己, Qí Jǐ) — буддийского монаха и поэта эпохи поздней Тан (IX век). Оригинал: стихотворение Цюй Пина   早梅 — «Ранняя слива» 万木冻欲折，孤根暖独回。   前村深雪里，昨夜一枝开。   风递幽香出，禽窥素艳来。   明年如应律，先发望春台。 «Десять тысяч деревьев замерзают, будто готовы сломаться,   Лишь одинокий корень тёплой оттепелью оживает.   В деревне впереди, в глубоком снегу,   Прошлой ночью распустилась одна ветвь.   Ветер разносит тонкий аромат,   Птицы крадутся, чтобы взглянуть на белую, чистую красоту.   В следующем году, если природа сохранит свой ритм,   Она первой расцветёт на террасе, смотрящей на весну». Цюй Пин (齐己, 864–938) — буддийский монах, поэт поздней династии Тан и периода Пяти династий. Известен своими стихами о природе, особенно о сливе, которая в китайской культуре символизирует стойкость, чистоту, одиночество и надежду.  Его стихотворение 早梅 — одно из самых знаменитых в жанре «поэзии сливы». В тексте, где Ли Цзунцзя цитирует это стихотворение, автор намеренно использует реальное классическое произведение, чтобы: Подчеркнуть его поэтический талант — он не просто цитирует, а вживается в образ сливы: одинокой, прекрасной, расцветающей в холоде. Создать символическую параллель: Слива = Ли Цзунцзя — бывший правитель, слепой, в заточении, но всё ещё прекрасный и гордый. «Одна ветвь» = его хрупкая надежда, мгновение радости среди тьмы. Связать с темой «весны после зимы» — намёк на возможное примирение, прощение, внутреннее восстановление. *** 临江仙 梅魄 雪覆宫闱哀铎动，寒香暗渡重檐。 银狐裘暖护深眠。暂抛家国恨，偷续岁华妍。 裂衮疑云翻袖底，幽眸渐映青天。 旧仇新妒两茫然。拈花一笑际，春透万重山江。 *** Дух сливы у реки  Снег окутал дворцы, печальный колокол звучит, Холодный аромат тайно проникает сквозь многократные карнизы. Тёплая шуба серебряной лисы оберегает глубокий сон. Временно оставив ненависть к стране и дому, Тайно продлевая прекрасные годы. Разорванная одежда скрывает подозрения в глубине рукавов, Тёмные зрачки постепенно отражают изумрудное небо. Старая вражда и новая ревность — обе окутаны туманом. В момент улыбки, сорвав цветок, Весна проникает сквозь десять тысяч ли гор и рек.  Narinamc