Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Траур по императрице Ван был велик: чиновники десять дней носили белое, в городе царила мрачная тишина. Ван Цзиэнь пришёл в женский двор с людьми, неся с собой горьковатое перечное вино и белые траурные знамёна. Перед павильоном Хуанфан было тихо и пусто — ни привычного убранства, ни слуг, ни цветов. Всё было убрано, как будто здесь уже давно никто не жил. Он с виду сострадал, оглядывая двор, где все в белом ходили с опущенными головами. Ван Цзиэнь искал госпожу Хуажуй, но её не было в главном павильоне. Вдруг откуда-то сзади поспешно вышла её служанка Циньэр, едва не столкнувшись с ним. Увидев Ван Цзиэня, она вздрогнула, растерялась, долго не могла вымолвить ни слова: — Ван… Ван главный управляющий… Ван Цзиэнь нахмурился: — Неужели госпожа вновь нарушила запрет? Сегодня день похорон императрицы — совсем неподходящий момент. Все прячутся… — Он огляделся: вокруг ни души. — Что вы все скрываетесь? — Н-нет… — Чего ты так боишься? До смерти напугалась! — Служанка по приказу госпожи пошла кое-что принести… Не ожидала, что вы придёте… Ван Цзиэнь пристально смотрел туда, откуда она вышла: за деревьями туи узкая, унылая тропинка вела, наверное, к каким-то покоям, обычно пустующим.   — Что именно приказала принести госпожа? — Госпожа велела Циньэр принести вино и… и… ритуальные предметы для загробного мира… Ван Цзиэнь сразу всё понял. Он усмехнулся и махнул рукой: — Редкая забота у госпожи… Но чего ты так пугаешься? Быстро иди, быстро возвращайся. Только смотри — чтобы никто не видел… Небольшие боковые покои были убраны как молельня: дверь приоткрыта, изнутри вился тонкий дымок благовония. Ван Цзиэнь подошёл, заглянул внутрь, затем громко произнёс: — Слуга приносит госпоже подношения… Раздался шорох шёлка — кто-то приблизился. Из покоев вышла Хуажуй в белом одеянии. Ван Цзиэнь почтительно поклонился и со скорбным видом произнёс положенные слова о кончине императрицы. Но, опустив глаза, он услышал: голос у неё был хриплым, лишённым прежней нежности. Он поднял взгляд — глаза у неё опухли, будто она только что плакала. Она почувствовала, что выдала себя, слегка отвернулась и прикрыла лицо платком. Прежде она была словно птица с расправленными крыльями — грациозная, живая. А теперь — как будто оперение намокло, крылья сложены. Бледная, в белом, в этот ледяной день почти не одета — ни мехов, ни тёплой накидки. Ван Цзиэнь сделал вид, что удивлён: — Госпожа, как это вы так заплакались? — спросил он нарочито громко, чтобы услышали слуги позади. Те тут же робко бросили взгляды. Хуажуй поняла, что ведёт себя неподобающе. Нахмурилась, провела платком по виску: — Главный управляющий, зачем вы пришли? — Госпожа… — Он прищурился, глядя на покои за её спиной. — Позвольте сказать пару слов… в стороне. Она встала прямо перед дверью — явно не желая пускать его внутрь. Ван Цзиэнь усмехнулся: — В прошлый раз вы уже нарушали запрет. А сегодня — день похорон императрицы… Неужели опять скрываете какую-то тайну? Она резко вскинула глаза, пристально посмотрела на него: — Что вы имеете в виду, главный управляющий? — Как что? — Он сделал шаг вперёд, будто собираясь войти.   Хуажуй замерла. Она знала: по женскому гарему уже ползут слухи. Каждая служанка шепчет — смерть императрицы как-то связана с ней. Если сейчас его увидят здесь, в этих покоях, с ритуальными предметами… — обвинят в чём угодно.   Она отступила. Покои оказались простыми. Ничего необычного — только добавлены золотые и нефритовые сосуды, горели благовония. В центре, на самом почётном месте, висел портрет.  Не императрицы. Ван Цзиэнь и не сомневался: она не могла так горевать из-за императрицы. На портрете был мужчина.  Он тут же получил то, что искал. Удовлетворённо улыбнулся, обернулся — как раз в этот момент Циньэр вернулась с вещами и робко стояла у двери. Хуажуй кивнула — входи. Ритуальные предметы были в стиле Шу — роскошные, изысканные. Скорее всего, это старые вещи, что она привезла с собой из Цзиньцзюя. Ван Цзиэнь приказал слугам поставить вино у порога и сам вручил ей траурные одежды. Затем, понизив голос, будто защищая её, произнёс: — Госпожа сегодня скорбит о прежней доброте императрицы, о глубокой сестринской привязанности — сердце разрывается от жалости… — Голос его звучал так правдоподобно, будто он сам верил в это. — Я знаю, вы человек чувствительный. Потому и принёс вам перечное вино и траурные одежды… Хуажуй стояла перед портретом, сдерживая скорбь. Она пристально посмотрела на Ван Цзиэня и, наконец, с облегчением выдохнула: — Благодарю, главный управляющий, что не выдали меня. Ван Цзиэнь тоже понизил голос, поставил вещи у порога: — Госпожа тайно поминаете правителя Шу… Если это станет известно — тяжкое преступление… — Он бросил взгляд на её тонкие пальцы, на хрупкую, фарфоровую кожу:   — Ах, эти ледяные кости, эти жемчужные плечи… Какая жалость… Хуажуй с трудом подавила отвращение. — Главный управляющий… Я не глупа. В женском гареме я повидала немало.   Она понимала: Ван Цзиэнь — не тот, кто делает добро из милосердия. Если сегодня он прикрыл её, значит, завтра потребует плату. Нельзя давать ему преимущество. — Вы ведь и сами знаете… смерть императрицы — слишком уж подозрительна. — Тс-с-с! — Ван Цзиэнь предостерегающе поднял палец. — Госпожа, не накликайте на себя беду. Такие слова нельзя произносить вслух. Он знал: если женщина, чья красота свела с ума Мэн Чана так, что он погубил империю, — значит, она не просто красавица. Она умна, искушена в тонкостях власти, не из тех, кто живёт лишь телом. В женском гареме всё предсказуемо: императрица и она — соперницы. Императрица умерла подозрительно, «от болезни», а Хуажуй теперь в самом уязвимом положении. Кто-то явно пытается уничтожить её. Но, кто? Хуажуй вдруг улыбнулась — мягко, светло, как будто покои наполнилась светом. Даже не накрашенная, без украшений, с распущенными волосами — она была ослепительна. — Скажите, главный управляющий… Кто ещё, кроме вас, мог взять мои золотые колокольчики и использовать их, чтобы скрыть следы? Кто мог проникнуть в павильон Хуанфан и трогать мои вещи? — Она сделала паузу, глядя прямо в глаза:   — Я лучше всех знаю, что делалось здесь. И, думаю… вы тоже знаете. Ван Цзиэнь на мгновение растерялся. Он и сам опасался её проницательности, но не ожидал такой откровенности. — Госпожа — умница, — наконец произнёс он. — А значит, у нас обоих есть тайны. Поэтому, раз вы берёте на себя такое опасное дело, как хранение этого портрета… как я могу не помочь вам скрыть его? Если станет известно, что она тайно поминает бывшего правителя — смерть обеспечена. Хуажуй и так в ловушке. Остаётся лишь выбрать — какую смерть предпочесть: медленную от клеветы или быструю от обвинения в измене. Она выбрала путь, где можно ещё дышать. Ван Цзиэнь успокаивающе кивнул: — Госпожа, не тревожьтесь. Выгода и риск — перед вами как на ладони. Что до императрицы — не беспокойтесь. Советник Чжао Пу держит всё под контролем, не даст делу выйти из-под руки. Вам достанутся лишь сплетни. Вы ведь не так уж страдаете от пересудов? Это ведь куда легче, чем если бы я выдал ваш портрет, не так ли? Хуажуй ничего не оставалось, как согласиться. — Главный управляющий, вы мастер расчёта. Но мне любопытно… С того дня, как я прибыла во дворец, я не видела, чтобы Император особенно выделял вас. Ваша помощь… заставляет задуматься. Ван Цзиэнь усмехнулся ещё шире: — Женщины дворца не должны вмешиваться в дела управления. Вы не можете понять. Но рыба, что скрывается в глубине, не прыгнет через Ворота Дракона, пока её не подтолкнут к водопаду. *** Комментарий переводчика.  Смотрите отсылку к метафоре в первой главе. *** Хуажуй не успела обдумать эти слова. Ван Цзиэнь уже подошёл, аккуратно расставил ритуальные сосуды, принесённые для поминовения её покойного мужа. Даже склонил голову, будто с сочувствием, зажёг благовония. Увидев это, Хуажуй не выдержала — сердце сжалось. Слёзы потекли по щекам. — Я всегда знала… что его нрав не продлит ему жизни. Я пыталась уговорить его…   — Она смотрела на портрет Мэн Чана, голос дрожал:   — Теперь между нами вечная разлука. Всё, что я скажу — бесполезно. В тот день Император был прав… «Женщина погубила государство — и после этого пишет стихи, будто ничего не случилось. Четырнадцать тысяч воинов сложили оружие…»   — Она горько усмехнулась. — А я… Что я понимала о власти, о бедах, что несу? Говорить об этом — лишь давать повод для насмешек… Она плакала искренне. Плакала по нему. По любви, по утраченной империи, по жизни, которую нельзя вернуть. Но она — женщина. И где бы ни была — в Цзиньцзюе или в Бяньцзине — она лишь птица в клетке.   Человек должен подчиняться судьбе.   А пока жив… есть надежда. Она молча смотрела на портрет, слёзы падали на шёлк. Ван Цзиэнь молча подал ей шёлковый платок. — Госпоже, пожалуй, придётся провести в женском гареме ещё немало одиноких дней… — сказал он, и в словах его звучала глубокая, неясная двусмысленность. Хуажуй вытерла слёзы: — Что ж, тогда я буду каждый день здесь, с ним. Этого достаточно. Ван Цзиэнь нарочито оглядел её плащ — тончайший шёлк императорских мастеров. Такая красота, запертая в глубинах дворца. Он вздохнул, будто с сожалением: — Госпожа — редкая женщина. Только… не хватает вам той холодной, отстранённой гордости. Чем холоднее женщина — тем труднее её отпустить. Хуажуй горько усмехнулась: — В смутные времена — о какой гордости может идти речь? Да и он сам учил меня…   — Она снова посмотрела на портрет Мэн Чана. — Главное — выжить.   — Голос её стал тихим, почти шёпотом:   — Самое тяжёлое — это когда умирать нельзя… Ладно. В конце концов, она всего лишь женщина. Ван Цзиэнь вышел из павильона Хуанфан и вспомнил павильон Тань. Каждый раз, глядя на него, он чувствовал, как оттуда веет тонким ароматом сандала; будто дым окутывал весь сад. Этот «Вэймин-хоу» и впрямь не разочаровал. То, что он видел — одеяние, разорванное надвое… Легенды не врут: перед ним был человек, посмевший бросить вызов Дракону. Никто не осмелится — а он осмелился. Никто не сможет — а он смог. Он покачал головой. Страшный человек. Уходя, Ван Цзиэнь улыбался. Сегодняшний день принёс богатый урожай. Кто бы мог подумать — ему случайно удалось наткнуться на тайну Хуажуй… Боялся, как бы она не увидела что-то лишнее и не сболтнула случайно — сегодняшний визит как раз снял его опасения. Пусть теперь тащит на себе это бремя и терпит, как может.   Особенно сейчас Хуажуй не должна умереть. А иначе — тот, кто стоит за всем этим…   Ван Цзиэнь при одной мысли о Цзинь-ване чувствовал головную боль.   Он знал: узнай Цзинь-ван, что императрица была убита, и он не успокоится, пока не найдёт и не убьёт убийцу собственными руками. Это дело никогда не будет похоронено. Рано или поздно он докопается до правды. «Так что, госпожа… — он тихо усмехнулся про себя, —   — Пожалуйста, потерпите. Переждите немного.   Авось недолго осталось — и вы вновь встретитесь со своим прежним повелителем…» Надо было спешить в передние покои. Ван Цзиэнь быстро зашагал прочь.   Сегодня день, когда каждый чиновник дрожит за свою голову. В зале Чундэ Цзинь-ван подал доклад, в котором обвинял высокопоставленных чиновников в получении взяток.   Увидев это, Чжао Куанъинь немедленно призвал Чжао Пу. — Нужно всё проверить. — Цзинь-ван говорит искренне, — заметил Чжао Пу, всё ещё с тревогой, — и, судя по всему, в эти дни он тщательно всё расследовал… — Я всё понимаю, — прервал его Чжао Куанъинь. — Подождите, посмотрите дальше. В конце доклада были перечислены имена честных чиновников, которых Цзинь-ван предлагал назначить на освободившиеся должности. Это придавало его обвинениям вес и выглядело чрезвычайно убедительно. Чжао Пу усмехнулся: — Цзинь-ван слишком торопится. — Я… — Чжао Куанъинь запнулся. Он не хотел думать об этом. Но теперь, когда брат так настойчиво подал список, вложив в это столько усилий, — даже если вина этих людей подтвердится, изгнать их всех невозможно. Он понял, чего хочет Цзинь-ван. — Говорят, в последние дни во дворце Цзинь-вана всё больше гостей-учёных, и они приходят без передышки. — Ваше Величество проницательны, — подтвердил Чжао Пу. — Я приказывал следить за ним уже несколько дней. Он взвешивал каждое слово. Он прекрасно понимал положение. Обвинение могло быть и серьёзным, и пустяковым — всё зависело от воли Императора. В семье — наказание может быть мягким, в государстве — смертельным.   — Ваше Величество, поступок Цзинь-вана чрезмерен. Если не наказать — это станет угрозой… Чжао Куанъинь отвернулся. Долго стоял молча.   Чжао Гуанъи — проблема, которую он не мог обойти.   Особенно теперь, когда каждый его шаг вызывал тревогу.   Словно за эти годы подавленной жизни он потерял рассудок.   Чжао Куанъинь больше не знал, на что он способен.   И… чего он на самом деле хочет? — Составьте указ, — наконец произнёс он с тяжёлым вздохом. — С сегодняшнего дня Цзинь-ван временно занимает должность главы городской управы Бяньцзина.       Чжао Пу вздрогнул.   Во времена предыдущей династии, когда царствовал император Чжоу Шицзун, он занимал эту должность, будучи ещё наследным принцем.   Такой указ означал одно: Чжао Гуанъи — возможный преемник.    Это был вынужденный жест умиротворения. Чжао Куанъинь не хотел ранить младшего брата.   Ни суровое наказание, ни лёгкое — ничего не подходило.   После долгих раздумий он мог дать только обещание.  Он пошёл на уступки до предела. Чжао Пу вышел из зала, чтобы объявить указ и созвать чиновников. Перед дворцом Цзинь-вана тут же собрались поздравляющие.   Но сам Чжао Гуанъи приказал держать двор в трауре — повсюду были развешаны белые знамёна, и царила тишина.   Он пригласил множество монахов, чтобы те непрерывно читали молитвы за упокой души императрицы. Несколько льстивых чиновников тут же начали восхвалять: — Императрица скончалась — вся страна в трауре. А его светлость, помня о скорби Императора, день и ночь устраивает поминовения… Истинно, сердце его полно сострадания! Это станет примером для потомков! Чжао Гуанъи, закутанный в тяжёлую тёмную меховую шубу, холодно окинул их взглядом: — Если вам нечем заняться — ступайте домой и сожгите пару палочек благовоний. Только бы мне не пришлось однажды видеть ваши похоронные обряды! С этими словами он вошёл в библиотеку и захлопнул дверь. Слуги, оставшиеся снаружи, растерялись, потом начали перешёптываться: — Нет, правда, с тех пор как он стал таким вспыльчивым… Каждое слово — как удар. Особенно это поминание — день за днём, ни дня без молитв… Дом превратился в мавзолей. Не поймёшь, что происходит… Из глубины сада доносилось бесконечное пение монахов — буддийские молитвы не умолкали ни на миг. Чжао Гуанъи, увидев указ о назначении, не проявил ни капли радости. — Конечно, он хитёр. Дать мне эту должность — значит дать мне огромную надежду…   — Он вдруг горько усмехнулся. — Жаль… — Потом резко вскинул голову:   — Думаешь, эта должность, к которой все стремятся, — и мне она нужна? Мне она не нужна! Всегда так.   Всегда эти подачки, эти милости.   С самого первого взгляда он должен был смотреть на него снизу вверх, зависеть от него во всём.   Он ненавидел этот взгляд — когда тот приподнимал бровь и, будто Император Небес, с высоты смотрел на мир, раздавая милости всем под небом. В этот момент вошёл Ван Фу — как всегда, вовремя. — Поздравляю, ваша светлость. — С чем поздравляешь? — человек за столом не поднял головы, лишь устало прикрыл глаза рукой. Ван Фу тут же изменил тон: — Ваша светлость… Неужели вы не хотите принять должность? — Почему я должен отказываться от того, к чему все стремятся? Тем более ходят слухи — кто станет главой городской управы Бяньцзина, тот в будущем сядет на престол…   — Вдруг он рассмеялся, открыл глаза и посмотрел на Ван Фу:   — Это напоминает ту пору… Нужно лишь найти предлог, оправдание. Можно сказать, что я исполняю пророчество… — Тогда хорошо, — ответил Ван Фу, но с сомнением. — Только боюсь… Если Император пошёл на это, значит, он что-то заподозрил. В будущем будет труднее действовать. — Ты думаешь, Чжао Куанъинь стал императором просто по везению? — горько усмехнулся Чжао Гуанъи. — Он всё понимает. Поэтому сейчас мы не играем в хитрости. Сейчас мы играем в чувства.  Ван Фу долго колебался, но всё же решился: — Но… Ваша светлость… Если человек в отчаянии, даже братская любовь становится лишь прикрытием. Особенно в такой ситуации… Нельзя ручаться, что однажды он не откажется от всего ради власти… Чжао Гуанъи громко рассмеялся, встал и хлопнул его по плечу: — Не бойся. Я не ставлю на братскую любовь. Это лишь малая часть моего расчёта… В эти дни стояли лютые холода. Он уже не мог их переносить. В животе — тупая, нарастающая боль. Старая рана вновь обострилась. Долгое время прожив в Бяньцзине, он постепенно привык к воде и климату, но из-за раны его тело всё чаще давало сбой. Однако он не мог говорить об этом ни с кем. Терпел. Старался сдерживать боль. Но в этот момент стало невыносимо. Он резко схватился за живот, согнулся, пытаясь перевести дыхание. — Какое самое слабое место Чжао Куанъиня? — спросил он, сжав зубы. Ван Фу долго думал и наконец произнёс: — Пожалуй… только вы, Ваша светлость. — Нет. Есть ещё один человек. Его вина перед тем человеком даже больше, чем передо мной. Ван Фу на мгновение замер. Потом вдруг улыбнулся: — Ваша светлость поистине проницательны. — Так что, — Чжао Гуанъи с усилием выпрямился, — как бы то ни было, следи за павильоном Лисянь! Я обещал ему, что не трону их… Но не обещал, что не посажу под домашний арест. — Слушаюсь. Едва он закончил, как вдруг снова схватился за живот, согнулся — лицо исказилось от боли. — Ваша светлость! Но тут же наступили сумерки. Прошло время после ужина. По дворцу поплыл аромат лекарств. Чжао Куанъинь проверил отвар и направился в павильон Тань. Там, как всегда, царили полумрак и тишина. Он поставил чашу, задумчиво постучал пальцами по столу. Вдохнул запах лекарства — вздохнул. Не успел сказать ни слова, как снаружи раздался встревоженный голос Ван Цзиэня: — Ваше Величество! Ваше Величество! Чжао Куанъинь поставил лекарство, обернулся. Ли Цунцзя сам взял чашу в руки. Чжао Куанъинь, увидев, что он не хочет, чтобы кто-то входил, резко оборвал: — Что за крик? Ты что, с ума сошёл? — Пусть говорит снаружи, — приказал он. — Ваше Величество… Цзинь-ван… У него обострилась старая рана. Он упал в своём дворце и не может встать… — Призвать императорского лекаря! — Чжао Куанъинь тут же вскочил, лицо его исказилось тревогой. — Слушаюсь! Ли Цунцзя сидел на шёлковом ложе, медленно сдувал пар с лекарства и пил. Сегодня — без сопротивления. Чжао Куанъинь подошёл, оглядел его лицо: — Сегодня выглядишь лучше. Ли Цунцзя тихо кивнул: — Иди во дворец Цзинь-вана. Я сейчас выпью лекарство. Чжао Куанъинь почти выбежал. Уже у двери Ли Цунцзя вдруг окликнул его: — Он — твой брат. Позаботься о нём.  Чжао Куанъинь не остановился и не обернулся — он торопился. Выбежав, он приказал Лючжу присматривать за Ли Цунцзя и поспешил к дворцу Цзинь-вана. Ли Цунцзя услышал как он ушёл. Только тогда выдохнул — тяжело и глубоко. Был ли это Чжао Гуанъи — не важно. Чжао Куанъинь искренне считал его младшим братом. Возможно, это было одной из опор на его пути. Он чувствовал вину перед ним. И потому хотел любой ценой построить для него стабильное будущее — искупить ту давнюю войну, те годы разлуки и страданий. Поэтому он не мог сказать прямо. Долго размышлял. И смог сказать только одно: «Он — твой брат. Позаботься о нём». В такие времена… больше нельзя было терять никого. Лючжу помогла ему допить лекарство. — Правитель, как ваши глаза? Он снял повязку, прополоскал рот чистой водой, вернул фарфоровую чашу. — Всё ещё плохо. Ничего не вижу. *** 雪重殿阁锁寂寥，  香残篆字缕空销。 十年社稷一梦遥。 玉碎犹存冰骨傲， 砚寒难染旧时豪。 孤心明月两萧萧。 Снег тяжёлый, чертоги заперты, покой безмолвен,  Благовония угасли, узоры печатей тлеют впустую.  Десять лет государства — словно далёкий сон. Яшма разбита, но гордая ледяная сущность хранится,  Тушь в холодной тушечнице былой доблести уже не впитает.  Одинокое сердце и ясная луна — два одиноких силуэта в пустоте.