Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Примечание переводчика.  Названия главы из стихотворения известного китайского поэта эпохи Тан Хань Шаня (寒山).  出生三十年 常游千万里 行江青草合 入塞红尘起 炼药空求仙 读书兼咏史 今日归寒山 枕流聊洗耳 病身坚固道情深 宴坐清香思自任。 Я рождён уж тридцать лет, Исколесил десятки тысяч ли. На реках зелёная трава сходится, У заставы пыль багровая поднимается. Варил снадобья — напрасно бессмертия искал, Читал книги и историю в стихах воспевал. Нынче я вернулся на Холодную Гору, Подложу поток под голову, омою уши. Чем тело немощней, тем глубже познаётся Дао-Путь, В безмолвном сиденьи, аромат чистый, мысль парит свободно. *** Когда Чжао Куанъинь прибыл во дворец Цзинь-вана, уже воцарилась ночь. Лунный свет, пронизывая двор, отбрасывал длинные тени на белоснежные траурные знамёна, развевающиеся повсюду. К счастью, слуга Ван Фу распорядился разогнать монахов, совершавших поминовение в заднем дворе — иначе дух дворца был бы ещё более мрачным и тягостным. — Императрица ушла, вся Империя скорбит. Сам Цзинь-ван глубоко оплакивает императрицу и, желая почтить её память, повелел держать траур по всему дворцу, — доложил один из слуг, когда императорская повозка въехала на территорию. Чжао Куанъинь окинул взглядом двор — и сразу понял: поминовение души Юньцзе всё ещё продолжается. Пока не стоило говорить об этом вслух. Он лишь направился прямиком в покои, чтобы повидать младшего брата. Цзинь-ван лежал на ложе, не в силах подняться. Увидев, что император пришёл лично, он попытался что-то сказать, но лишь тяжело вздохнул. Прибывшие императорские лекари принялись за осмотр. Один из них, обеспокоенный, спросил: — Не могли бы нам показать записи о приёме пищи Цзинь-вана в последнее время? Чжао Куанъинь лично проследил за проверкой. Оказалось, что с наступлением зимы Чжао Гуанъи стал совсем мало есть. Каждый день он почти не прикасался к еде, ограничиваясь лишь лёгкими супами и овощными блюдами. Иногда, если чувствовал себя получше, позволял себе немного пресной каши из злаков, но по-прежнему не переносил мясную пищу. — Ваше Величество, у Цзинь-вана ослаблены внутренние органы, он страдает от холода. Ранее его желудок был серьёзно повреждён, а теперь, после стольких дней, начались сильные спазмы… Чжао Куанъинь был встревожен. Он подошёл к ложу и стал внимательно рассматривать Гуанъи. Лицо младшего брата было спокойным, но на висках выступил пот — признак сильной боли. Чжао Куанъинь закатал рукава императорского одеяния и аккуратно промокнул лоб брата прохладной влажной тканью. — Всё ещё так мучительно больно? Чжао Гуанъи лишь кивнул. Его пальцы сжимались в кулаки, он старался не издавать звуков, чтобы не поднимать шума, но от боли пот лился ручьём. — Быстро найдите способ снять боль у Цзинь-вана! Как можно терпеть такое? — приказал Император строгим тоном. Трое лекарей тут же собрались в кружок, обсуждая возможные лекарства. Но боль продолжалась, не утихая. Гуанъи не мог пошевелиться, однако почувствовал, что, если прижать живот, станет немного легче. Он слабо пошевелил рукой, пытаясь приподняться. Увидев это, Чжао Куанъинь тут же подскочил, чтобы поддержать его. — Лежи, не трать силы. Не двигайся… Но Чжао Гуанъи покачал головой, показывая, что хочет перевернуться на живот. Чжао Куанъинь осторожно наклонился и помог ему перевернуться. — Так… немного легче, — прошептал Гуанъи. Лекари, увидев это, поспешили поклониться и взволнованно заговорили: — Ваше Величество, давление на живот может временно снять боль, но оно нарушает циркуляцию крови и ци, и в долгосрочной перспективе вредно… Чжао Куанъинь нетерпеливо махнул рукой, приказывая им замолчать: — Занимайтесь своим делом! Ищите решение! Наконец, лекари представили рецепт. Чжао Куанъинь бегло просмотрел список — в нём значилось множество тонизирующих и восстанавливающих средств. — Ваше Величество, желудок — это море воды и зерна, основа жизненной силы, источник всех пяти органов и шести внутренностей. Если желудок не в порядке, то и сон будет нарушен. У Цзинь-вана внешняя травма проникла внутрь, нарушилось равновесие инь и ян. Нужно долгое восстановление. Торопиться нельзя. Лекарства, попадая в желудок, могут усугубить состояние, если применять их слишком быстро. — Я не прошу вас составлять долгосрочный план! Я требую немедленно снять эту мучительную боль! Не можем же мы сидеть и смотреть, как он страдает, а весь двор в тревоге! — Да… Сейчас единственный способ — прижигание полынью точки «Лянцю» для снятия спазма желудка. *** Примечание переводчика.  «Лянцю» (LI 14, 梁丘, Liangqiu) — это одна из ключевых точек меридиана толстого кишечника (Hang Yang Ming). Её название образно переводят как «Холм-Мост» или «Возвышенность у моста»: Это «Си-точка» (Щелевая точка) меридиана толстого кишечника. В традиционной китайской медицине такие точки обладают особой силой и используются для экстренного снятия острой боли и спазмов по ходу своего меридиана и в связанных с ним органах. Точка Лянцю находится на 2 цуня выше верхнего края надколенника (коленной чашечки), в углублении между мышцами. Метод воздействия: Прижигание полынью (Цзю-терапия). *** Ван Фу, услышав это снаружи, тут же приказал принести полынь. Чжао Куанъинь на мгновение задумался: — Гуанъи, согласен ли ты на прижигание полынью? Тот, кто и так уже страдал от боли слишком долго, мог лишь кивнуть. Полынь была подготовлена. Считалось, что прижигание полынью лечит сотню болезней, хотя на деле это не всегда помогало. Тем не менее, в простых семьях такой метод был обычным средством от недугов. Сам Чжао Куанъинь в юности тоже пользовался им, но однажды случайно обжёг Гуанъи. Теперь, видя, как снова разжигают полынь, он с тревогой смотрел на брата. — Дайте сюда. Я сам сделаю прижигание. Ван Фу посмотрел на Императора и поспешно опустил голову: — Ваше Величество, боюсь, дым от полыни осквернит Вашу чистоту… Пусть это сделают слуги… — Я сказал — дайте сюда! Слуги не знают ни меры, ни силы! Служители поспешно передали полынь. В покоях тут же запахло горьковатым дымом. Лекарь почтительно подошёл, чтобы указать точку: — Точка «Лянцю» находится у края коленной чашечки… Цзинь-ван, пожалуйста, выпрямите стопу, чтобы было удобнее проводить прижигание. Чтобы избежать ожогов, на колени положили золотистую ткань, защищая кожу. Чжао Куанъинь, держа тлеющую полынь, посмотрел на Гуанъи: — Потерпи немного — и станет легче. В его голосе прозвучала нежность, почти убаюкивающая. В этот миг он вспомнил детство: тогда Гуанъи всегда плакал от страха, но не осмеливался сказать об этом прямо. А теперь брат лежал спокойно, глядя на извивающийся дым, и лишь слегка отвёл взгляд. Наконец, он произнёс: — Старший брат… со мной всё в порядке. Он слабо пошевелил рукой, давая понять, что можно начинать. Но тут Император, не раздумывая, полностью закатал рукава до плеча, совершенно не обращая внимания на испуганного чиновника, который растерялся и не знал, как остановить его. Он не стал прерывать себя, а, напротив, поднёс тлеющую полынь к собственной руке, чтобы на себе проверить силу жжения. Кожа на внутренней стороне предплечья покраснела от дыма и тепла, но он не обратил внимания — лишь убедился, что температура не причинит вреда Гуанъи, и только тогда облегчённо вздохнул: — Не бойся, Гуанъи. Старший брат сам проверил — не обожжёт. Он осторожно поднёс полынь к колену младшего брата и начал аккуратно прижигать точку, снимая острую боль. Увидев, как Император лично подносит к своей коже раскалённую полынь, опасаясь, что тот обожжётся, Чжао Гуанъи мгновенно напрягся. Его взгляд дрогнул, и он быстро отвернулся к изголовью ложа, не зная, что сказать. «Человеческие чувства, мирские привязанности…» Жаль только, что эти чувства обращены не тому, кто может их принять. Он не в силах их нести — и всё же в эту секунду сердце его дрогнуло, ощутив нечто настоящее. Эта волна пронзила его, и он остался нем, не в силах вымолвить ни слова. Теперь вместо схваток в желудке — лишь лёгкое жжение, которое, хотя и не лечит причину болезни, зато на время снимает мучительный спазм. В покоях повис густой сизый дым, черты лица Чжао Гуанъи постепенно расслабились. — Стало легче? — спросил Чжао Куанъинь.  — …Стало, — только и смог ответить тот. Ван Фу тихо отошёл в сторону. Видя, как Император лично ухаживает за братом, все присутствующие молча вздохнули. Говорили, что Цзинь-ван ныне — первый среди знати, и сегодняшнее зрелище лишь подтвердило: он пользуется безграничным доверием Императора. Обидеть его — значит подписать себе смертный приговор. Слуги поспешили разойтись, чтобы приготовить лекарства. Чжао Куаньинь, убедившись, что брату стало лучше, наконец-то глубоко вздохнул: — Если бы не та беда в тот день… ты бы не оказался в таком состоянии. Это я всё не предусмотрел… — Старший брат, не стоит повторять это вновь и вновь. Я и не думал вас в чём-то винить. — Раз говоришь так — значит, всё же в сердце хранится. Чжао Куанъинь понимал: нрав Чжао Гуанъи изменился до неузнаваемости. Вернуть его прежнего за один день невозможно. — Если завтра будет хуже — отложи поездку. Не спеши. — Не нужно, болезнь моя приходит внезапно, но и проходит скоро. Отдохну — и станет лучше. — Хорошо, что хоть ешь теперь пресно. Иначе бы не восстановился. Тот, кто лежал в тени ложа, вдруг слабо улыбнулся: — Старший брат ведь знает — я же более десяти лет живу в посте и покаянии. Простая пища — для меня самая привычная. Рука Чжао Куанъиня на мгновение замерла. Он помолчал, затем, убедившись, что боль утихла, потушил полынь и убрал её в сторону. — Думаю, ты и не помнишь уже… В детстве я прижигал полынью, чтобы прогнать насекомых, и однажды обжёг тебе руку. Ты плакал несколько дней подряд, и родители ругали меня за это. На этот раз опешил сам Чжао Гуанъи. Его пальцы инстинктивно сжали край рукава: — Давние дела… — Тогда я обжёг тебе локоть… Не знаю, остался ли след… — Чжао Куанъинь говорил с такой искренностью, что отмахнуться было невозможно. Он естественно потянулся, легко похлопал брата по плечу: — Ты помнишь? До сих пор не зажило? Чжао Гуанъи оказался в ловушке. Отказать — значило бы выказать лицемерие. Он не знал, как поступить, и потому лишь медленно поднял руку: — Возможно… Остался… Все эти годы вы не говорили, и я забыл. Теперь, пожалуй, можно и взглянуть… С этими словами он собрался было закатать рукав — с явным усилием над собой. Чжао Куанъинь вдруг громко рассмеялся: — Ты всё такой же наивный мальчишка. Лежи, отдыхай. Через столько лет — разве след останется? Он мягко, но решительно опустил руку брата, не давая ему раздеться. Чжао Гуанъи наконец-то выдохнул — глубоко, почти незаметно. Он смотрел, как Чжао Куанъинь спокойно снимает с колена ткань, затем внимательно изучает его лицо. — Лекарства — обязательно принимай вовремя. Желудок — дело не одного дня. Нужно быть осторожным, следить за всем. — Да, Гуанъи запомнит. Чжао Куанъинь снова улыбнулся: — За столько лет мы изменились… Но вот это твоё послушное, беспомощное выражение — осталось прежним. Чжао Гуанъи лишь снова притворился, что боль настигла его, и повернулся на бок, пряча лицо. — Ваше Величество — опора Империи, обязаны думать обо всём. Двор, наверное, и минуты не может обойтись без вас. Гуанъи благодарен, что вы сегодня приехали. Теперь мне уже лучше. Пожалуйста, возвращайтесь во дворец. — Да, ничего не поделаешь… Только помни: береги себя. Если вдруг станет хуже — немедленно пошли весточку. Ни в коем случае не затягивай. — Да, Ваше Величество. Чжао Куанъинь слегка приоткрыл окно, чтобы выпустить дым, и вскоре уехал обратно во дворец. Ван Фу тихо подошёл ближе. — Ваша светлость… Он хотел что-то сказать, но замялся. — Успокойся, — холодно бросил Чжао Гуанъи. — Одно мгновение слабости — и ты думаешь, это сможет меня растрогать? Он слишком упрощает. Слова прозвучали резко, но внутри всё сжималось от горечи. Он покачал головой, пытаясь сесть, но не хватило сил. — Лучше думай о деле. Моя болезнь всё равно не пройдёт за день или два. В тот день я действительно был невнимателен. Не думал, что так сильно раню самого себя. Он нетерпеливо махнул рукой, будто отгоняя дым полыни. — Сегодня ночью передай весточку Ван Цзиэню. Пусть кто-нибудь ненароком распустит слух… — тихо приказал он. Ван Фу подошёл ближе, услышав, и едва заметно улыбнулся: — Ваша светлость, не беспокойтесь. На пятый день первого месяца в Бяньцзине повсюду витал аромат персиковых цветов. На Новый год из-за траура по покойной императрице все празднества были запрещены, но теперь каждая семья готовила тусу — вино, настоянное на травах, — и варила персиковый отвар, чтобы отогнать злых духов в новом году. Постепенно тяжёлая скорбь последних дней уступила место тёплому весеннему настроению. Пусть за окном и стоял зимний холод, в переулках и на улочках царила радостная суета. Дети и старики, взрослые и юные — все надели праздничные одежды, чинно кланялись друг другу и приветствовали новый год с улыбками на лицах. *** Примечание переводчика.  Тусу (屠苏酒, túsū jiǔ) — это традиционное праздничное вино, которое китайцы пили в первый день Нового года по лунному календарю. Оно было не просто алкогольным напитком, а важным ритуалом, символизирующим отпугивание злых духов, избавление от болезней и привлечение удачи в наступающем году. Его настаивали на смеси лекарственных трав и специй. Точные рецепты варьировались, но обычно в состав входили: китайский коричник (корица), володушка, корень дубровки пахучей, имбирь, перец, корень солодки и другие целебные растения. Существовал особый обычай его употребления. В отличие от обычного вина, которое первыми пьют старшие, тусу наливали сначала самому младшему члену семьи, а затем по возрастающей — старшим. Считалось, что это принесёт удачу молодому поколению и поможет ему расти здоровым, а пожилым членам семьи гарантирует, что они переживут ещё один год и будут пить тусу и в следующем году. Сам ритуал совместного распития тусу всей семьёй символизировал единство, здоровье и благополучие домашнего очага в новом году. Персиковый отвар (桃汤 táotāng) — это жидкость, приготовленная путем варки персикового дерева в древнем Китае. Древние китайцы считали, что он обладает религиозной функцией изгнания злых духов и защиты от нечистой силы. *** Даже Ван Цзиэнь, привыкший в обычные дни грозно отчитывать слуг, сегодня резко смягчил сердце. Он приказал принести заранее приготовленные персиковый отвар и тусу и разослать их по всем покоям дворца. В покоях Тань лекарства по-прежнему принимались с ювелирной точностью — ни на цунь нельзя было отступить от предписаний. Чжао Куанъинь в последние дни каждое утро получал вести из дворца Цзинь-вана: мол, с ним всё в порядке, лечение идёт по плану, Императору не о чем беспокоиться. И лишь тогда он мог хоть немного успокоиться. Но состояние Ли Цунцзя вызывало всё большее беспокойство. В этот день снова и снова приходили императорские лекари, осматривали, расспрашивали, снимали шёлковую повязку, чтобы взглянуть на глаза. Чжао Куанъинь знал лучше всех: — Цвет его зрачков уже почти восстановился. Именно таким он и должен быть. Он поднёс свечу и медленно провёл ею перед лицом Ли Цунцзя. Тот с трудом прикрыл глаза рукой: — …Голова кружится. Слишком яркий свет. Лекарь нахмурился, поспешно погасил огонь и вместо свечи поднёс к лицу чашу с чаем, наблюдая, следят ли глаза за движением. Но зрачки не дрогнули. Лекарь растерялся, не зная, что и думать. — Ваше Величество… — Бесполезные ничтожества! — взорвался Император. Но сам Ли Цунцзя не проявлял ни капли тревоги. Он потянулся, взял повязку и медленно завязал её сам. — По-прежнему от света кружится голова, терпеть невозможно… Не стоит и стараться. Я и не надеялся, что выздоровею. — Если причина болезни найдена — почему нельзя вылечить? — гнев Чжао Куанъиня был очевиден. Лекари, бессильные, вновь и вновь подходили к больному, щупали пульс. — Болезнь у Его Сиятельства Вэймин-хоу иная, нежели у обычных людей… По нашим наблюдениям, мы… не понимаем, как действовать. По всем признакам, по составу лекарств — он должен был пойти на поправку…  — Тогда почему он до сих пор не выздоравливает?! — Император метался взад-вперёд, и от его раздражения все присутствующие съёжились, не зная, что делать. Именно в этот момент голос Ван Цзиэня, как назло, раздался в коридоре — чёткий, громкий: — Ваше Величество! Сегодня пятый день первого месяца. По древнему обычаю, ваш слуга приносит Вам и Его Сиятельству персиковый отвар! Лючжу вдруг побледнела, забыв обо всяком приличии, бросилась вперёд, чтобы остановить его. Эти слова были крайне неуместны: Император и Вэймин-хоу не могли получать отвар вместе. Даже императрица должна была получать подобные дары отдельно — только по особому указу. А теперь — для кого эта демонстрация? Чжао Куанъинь тоже на мгновение опешил. Он обернулся к Ли Цунцзя. Тот уже налил себе чашу чая и держал её в руках — лицо непроницаемо. Когда Лючжу принесла поднос, он даже не посмотрел в её сторону, холодно поклонился и принял чашу. — Ваше Величество. — Поставь на стол. Но Ван Цзиэнь не уходил. Видя, что его не приглашают войти, он ещё больше протянул голос: — Сегодня прекрасный день! Ваш слуга приветствует Ваше Величество и Его Сиятельство! Желаю, чтобы глаза Его Сиятельства скорее поправились! Я специально приготовил персиковый отвар с фиолетовыми цитрусами — он расслабляет меридианы, улучшает циркуляцию ци и рассасывает застои. Отлично помогает при застое ци и кашле с кровью! Да живёт Ваше Величество десять тысяч лет, десять тысяч лет, сто тысяч… тысяч лет!    Лекари стояли в стороне, опустив головы. Чжао Куанъинь хотел взорваться, но понимал: если продолжит, он ещё больше унизит Ли Цунцзя. Он лишь резко махнул рукой: — Всем выйти! Когда в покоях остались только они двое, он тихо сказал: — Цунцзя, сначала выпей лекарство. — Я же сказал — сам лучше знаю свои глаза. Ощущения не изменились. Зачем тратить усилия? Чжао Куанъинь поднёс чашу к его губам: — Никаких споров. Ты должен выпить. Тот вздохнул и подчинился. Упрямство Императора было страшнее всего. А вот такое его участие… пугало по-настоящему. — Всё обязательно поправится, — сказал Чжао Куанъинь, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, которую Ли Цунцзя не мог отвергнуть даже с горечью. Он лишь горько усмехнулся: — Чувствую сладкий аромат… Значит, уже пятый день первого месяца… Чжао Куанъинь взглянул на чашу с персиковым отваром. Впервые за долгое время Ли Цунцзя проявил интерес — и он тут же подошёл, налил ему: — Попробуй. В первый месяц все обычаи — повсюду одни и те же. Он не договорил. Сам понял, что коснулся старой боли. — Да… В Цзяннани сейчас тоже, должно быть, повсюду праздник. Каждый дом встречает весну… Только не знаю, как там в этом году… Чжао Куанъинь взял его за кончики пальцев. Рука была тёплой — от недавнего приёма лекарства — и уже не казалась такой ледяной. — В день Ци Си мы вместе туда вернёмся… Ты верь мне. Я обязательно позабочусь о людях Цзяннани. Тот выдернул руку: — Это слишком тяжело. Вэймин-хоу и сегодня удостоен чести принимать отвар вместе с Императором. Но я давно уже не могу туда вернуться. Больше не говори об этом. Чжао Куанъинь понимал, что Ван Цзиэнь намеренно говорил все эти слова так, чтобы задеть, и это причиняло ему боль. Но он лишь тихо сказал: — Ничтожный слуга — и больше ничего. Целыми днями ловчит, выискивает, как подольститься к власти. Зачем с ним считаться? Ли Цунцзя, возможно, и сам был под влиянием праздника — сегодня он не раздражался, не отвечал резко, как обычно. Напротив, почувствовав аромат персикового отвара, который ему подали, он даже слегка улыбнулся и принял чашу. — Ван Цзиэнь всегда умел угадывать мысли своего господина. Он ведь не просто так упомянул про фиолетовые цитрусы в вареве. Цвет и впрямь иной. Возможно, в этом есть смысл. Выпей немного. — Мм, — только и ответил он, но на этот раз действительно пригубил — чуть-чуть, сдержанно — и вдруг чуть приподнял уголки губ. — Эти дни я был окутан запахом лекарств, до тошноты… Хотелось чего-то лёгкого, чтобы перебить горечь. И он спокойно допил. Чжао Куанъинь, видя, что тому стало легче, сел рядом. Ли Цунцзя в серебристой меховой шубе, с бледными пальцами, казался вдруг чуть оживлённее — будто сама лёгкая персиковая свежесть окрасила его бледные щёки. Чжао Куанъинь невольно потянулся к нему. В тот самый момент, когда он поднёс ложку к губам, Ли Цунцзя опередил его — наклонился и выпил прямо из его руки. Ли Цунцзя рассмеялся: — Так вы, Ваше Величество, даже этими мелочами хотите управлять? Чжао Куанъинь замер, глядя на него. Потом медленно взял чашу, аккуратно зачерпнул и стал кормить его с ложечки. — Помню, в нашем старом доме… Мы были ещё совсем малы. Гуанъи ещё не разлучался с семьёй. Каждый год мы с замиранием сердца ждали, когда родители подадут персиковый отвар. Матушка говорила… Что если выпить его в первый месяц, весь год будешь под защитой Небес, не узнаешь горя, и жизнь будет сладкой… У Ли Цунцзя вдруг сжалось сердце. Его детство было иным. Он помнил лишь, как сидел на коленях у отца-императора, как ему лично совершали ритуалы, как толпы чиновников кланялись, приносили дары. Никогда не было этого простого, домашнего тепла. Но сейчас, слушая Чжао Куанъиня, он впервые почувствовал, как внутри растекается что-то мягкое. Брови его чуть расслабились. — Теперь всё позади… Ты нашёл его. Чжао Куанъинь продолжал, голос его стал тёплым: — Старшие в доме ещё говорили… — он помолчал, потом вдруг улыбнулся, — это у нас такая примета: если в первый месяц напоить этим отваром того, кто дорог сердцу… Ли Цунцзя мгновенно отвёл лицо. — Ну хватит, хватит, — сказал он, но голос дрогнул. — Пусть будет шуткой. Редкий сегодня праздник, редкое веселье. Чжао Куанъинь снова зачерпнул ложкой и поднёс к губам: — Говорят, если в первый месяц напоить этим отваром любимого человека, то даже в следующей жизни по аромату персика вы снова найдёте друг друга. — «Следующая жизнь…»? — тихо переспросил Ли Цунцз. — Не думал, что ты веришь в перерождение. — Не верю… Просто вдруг вспомнил. Став Императором, каждый раз, оглядываясь на прошлое, он чувствовал лишь боль утрат. О таких вещах никто никогда не говорил. Сегодня он впервые позволил себе вспомнить — и рассказать это ему. Всего лишь одна чаша отвара — и вот уже Лючжу тихо постучала в дверь, сообщив, что снаружи собрались чиновники с подарками. Ли Цунцзя удивился. Лючжу отвечала уклончиво — и он понял: те, наверное, говорят то же, что и Ван Цзиэнь. — Вэймин-хоу ныне в особом положении… В праздник нельзя забывать о почёте… — Не бойся, — сказал Чжао Куанъинь. — Я позабочусь, чтобы впредь они молчали. — Ты можешь заглушить их на время, но не навсегда. Я и так уже — разбитый, павший… Что мне терять? Он отошёл в сторону, помолчал, словно взвешивая слова. Потом, спокойно, будто обсуждая обычное дело, сказал: — Это не гнев. Мне нужно сказать это сегодня. Чжао Куанъинь, завтра я возвращаюсь в павильон Лисянь.  Говорил он ровно, без эмоций, как о чём-то само собой разумеющемся. Чжао Куанъинь растерялся — не нашёл причины, чтобы остановить его. — Ты действительно хочешь уйти? — Да. Лекарства буду принимать, как и прежде. Завтра, помнится, ты говорил о прогулке к сливам. После неё я покину дворец. Тот редкий случай, когда он сам заговорил о том, что волнует Императора. Чжао Куанъинь немного успокоился. — Если это по делу — ты не станешь уклоняться, не ослушаешься приказа? — Нет, не стану. — Хорошо, — согласился тот. — Погода холодная. Береги себя. Он знал: в последнее время в столице всё чаще поднимается пыль, а в народе ходят злые слухи — грубые, оскорбительные. К счастью, покои Тань охранялись строго, и посторонние туда не проникали. Иначе бы каждый день пришлось тратить силы на споры, на гнев. Эта гордая душа не заслуживала такого унижения. Лучше пусть уйдёт — хотя бы ради покоя. Глубокой ночью в заднем саду дворца Цзинь-вана стражи под усиленной охраной ввели женщину в павильон. Её длинные волосы были уложены в южной манере. Подойдя к двери, она вдруг усмехнулась: — Цзинь-ван, вы и впрямь не боитесь, что Император узнает — и в гневе накажет вас? Из тени дерева раздался глухой голос человека в тёмных меховых одеждах: — Госпожа, вы — точь-в-точь как Вэймин-хоу. Теперь и вы прикрываетесь именем Императора. А скажите, знаете ли вы, как он живёт во дворце? Помнит ли он вас? — Если бы вы считали меня неважной для него, зачем тогда держать меня здесь? Человек в тёмных одеждах отвернулся, махнул рукой — и слуги втолкнули её внутрь. — Госпожа, не стоит радоваться победе в словесной перепалке. Женское сердце не поймёт замыслов Цзинь-вана… — Сегодня луна особенно прекрасна. В праздник вы, госпожа, наверное, будете созерцать её в одиночестве. Интересно, неужели в эти дни Вэймин-хоу во дворце пользуется такой милостью, что забыл обо всём на свете… — Что ты несёшь! — Она уже было оттолкнула слуг и вошла внутрь, но, услышав эти слова, резко обернулась, глаза горели гневом. Чжао Гуанъи лишь усмехнулся ещё шире: — Похоже, павильон Лисянь слишком долго стоял вдали от мира. А теперь по дворцу ходят слухи — будто Вэймин-хоу — демон, спустившийся с небес… Что он развращает порядки императорского дома. — Чжао Гуанъи! Один из стражей, Ван Фу, тут же грубо втолкнул её внутрь и захлопнул дверь бокового павильона, заперев на засов: — Супруга осуждённого осмеливается называть Цзинь-вана по имени! Хочешь потерять голову?! Но Чжао Гуанъи даже не изменился в лице: — Пусть говорит. Главное — не выпускать её отсюда. С этими словами он оставил у дверей стражу и направился вперёд. Ван Фу поспешил за ним, но, не выдержав, с тревогой произнёс: — Ваша светлость, вы правы… Но действительно ли эта госпожа Чжоу так важна для Вэймин-хоу? Если мы держим её зря, не получив выгоды — всё это окажется напрасным. А если Император узнает о павильоне Лисянь… всё придётся начинать раньше, безо всякой причины… Чжао Гуанъи обернулся, бросив взгляд на холодный, пустынный павильон в тени. — Помнишь, у стен дворца Цзяннань? — Помню. — Тогда Вэймин-хоу пошёл на сдачу только ради того, чтобы спасти её. Значит, она для него — человек невероятно важный. Должно быть, до сих пор чувствует вину перед её сестрой… Холодная луна висела в безмолвном небе, озаряя землю бледным, отрешённым светом.   *** Отрешённость, горькая просветлённость Мне повязка — вместо глаз.  Ваше солнце — слишком ярко для меня.  Ваша боль — лишь только сказ,  Моя — насквозь пронзила бытия. Вы мне сулите Цзяннань вдалеке,  Где персик цветёт в янтарном вине.  Но я ослеплён в вашем венчанном венке,  И нету дороги уже ко мне. Я пью вашу чашу. Я вкушаю обман.  Я чувствую сладость и жгучий разлад.  И знаю — мой жребий уже предрешён,  Ваша милость — последний мой ад. Narinamc *** 超然，苦涩的顿悟 蒙眼布代替了我的双眼，   你们的太阳，对我而言太过耀眼。   你们的痛苦，不过是传说，   我的痛苦，却已穿透存在的深渊。 你们许诺我远方的江南，   桃花在琥珀酒中绽放。   但我已在你们加冕的花环中失明，   再无归途，通向我自己的方向。 我饮下你们的杯盏，咀嚼着欺骗，   感受那甜蜜与灼痛的撕裂。   我知道——我的命运早已注定，   你们的恩典，是我最后的地狱。