Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Зимний пейзаж в императорском саду был необычайным. Хотя птиц стало меньше, кое-где ещё можно было увидеть, как воробьи и дрозды выбирают себе деревья для отдыха. Ван Цзиэнь узнал, что сегодня Император собирается устроить здесь пир для ближайших приближённых, и заранее прибыл с людьми, чтобы всё подготовить. — Ах ты, негодная девчонка! — вдруг взорвался он. — Я же ясно сказал — «фиолетовые цитрусы» в персиковом отваре! А ты что принесла?! Он резко поднял крышку кувшина, заглянул внутрь и понюхал. — Опять всё перепутала! Сколько раз повторять! Сегодня Его Величество пригласил Вэймин-хоу! Если из-за тебя Вэймин-хоу разгневается — Его Величество тебе не простит! Маленькая служанка тут же задрожала от страха, едва не упала на колени: — Простите, господин! Сейчас всё заменю! Несколько старших служанок, посмелее, стояли в отдалении под сливовыми деревьями и, услышав брань главного евнуха, тихонько переглянулись и захихикали. Обычно за сплетни их били, а теперь сам Ван Цзиэнь — тот, кто всегда строго следил за порядком — сам поднимал такие темы. Невозможно было не задуматься. Даже если никто не знал правды, но чем чаще повторялись слухи, тем яснее становилось: что-то здесь не так. Теперь понятно, почему павильон Тань охраняли, как святыню, и никто не смел приближаться. День за днём оттуда мягко растекался аромат красного дерева, словно чернильные разводы на священной картине — как из храма. Когда солнце поднялось выше, суета усилилась, и сад ожил. Вдруг в кроне дерева что-то мягко зашелестело — белый фазан, расправив хвост, слегка взмахнул крыльями. Ван Цзиэнь тут же обрадовался: — Быстро принесите лук и стрелы! Вдруг Его Величество захочет поохотиться! Ли Цунцзя, приняв лекарства, вышел из павильона Тань. Чжао Куанъинь тут же подошёл, чтобы поддержать его. — Ваше Величество, — тихо произнёс Ли Цунцзя, вежливо, но твёрдо отстранился и позволил Лючжу поддержать себя. Чжао Куанъинь понял: сейчас предстоит встреча с придворными, и он не должен выглядеть слишком близко к бывшему правителю. Потому лишь кивнул: — Смотри под ноги. Солнечный свет был тёплым, мороз не ощущался. Ли Цунцзя выглядел намного лучше, чем в последние дни. Он глубоко вдохнул — в груди стало светло и просторно, и на губах даже появилась тень улыбки. Увидев это, Чжао Куанъинь обрадовался: — Принести цинь?  — Боюсь… не смогу играть, — ответил он. Он и сам не знал, сможет ли — ведь глаза его были закрыты шёлковой повязкой, и мир перед ним был абсолютно чёрным. Он давно не прикасался к инструменту. Но Чжао Куанъинь знал его душу: — Просто проведи пальцами по струнам. Сегодня редкий день радости. Когда цинь принесли, Ли Цунцзя сам взял его в руки. Долгое время он не касался этого — но теперь, в воздухе, всё сильнее чувствовался аромат слив. Чжао Куанъинь шёл рядом, тихо описывая ему окружение: — Здесь так тихо… Справа — старое дерево с извилистыми ветвями, слева — пруд, покрытый лёгкой дымкой… Я знал, тебе понравится. «Жаль, что ты не видишь. Иначе бы ты и сам стал частью этой картины». Ли Цунцзя шёл, доверяя его голосу. Они вошли в сад, и Чжао Куанъинь провёл его к беседке: — Это беседка — Чэнжуй.  — Чэнжуй… — повторил Ли Цунцзя. — Подходит к зимнему пейзажу. Хорошее место. *** Примечание: 澄 chéng — тут в значении "ясный, хрустально-прозрачный, прозрачный"; 瑞 ruì — тут в значении "счастливый, благоприятный"; 亭 tíng — павильон, беседка. *** — Мудрейший из мудрых, — улыбнулся Чжао Куанъинь. — Ты сам — словно кость сливы: тонок, но непоколебим. Человек в серебристой меховой накидке молча улыбнулся. Он хотел что-то сказать, но вдруг вдали раздались голоса нескольких старших чиновников, прибывших на встречу. Ли Цунцзя тут же вошёл в беседку и скрылся за длинными изумрудными шёлковыми занавесями, больше не произнося ни слова. Внутри беседки — лёгкое движение. Пальцы коснулись струн — и из-за занавесей потекли чистые, прозрачные звуки. В его сердце царила тишина, а в душе расстилалась безбрежная даль. Даже не видя, он мог мысленно нарисовать весь мир — пышность Империи, красоту природы, танец света и тени. Старцы обменялись парой вежливых фраз — и замолчали. Перед ними был человек, вышедший из легенд. Несмотря на повязку на глазах, каждый его жест, каждое движение пальцев было безупречно. Музыка лилась, как вода из горного ручья — чисто, естественно, вне времени. Они думали, что Вэймин-хоу — всего лишь роскошный, изнеженный поэт, погружённый в сладостные удовольствия. Но теперь поняли: его искусство — не притворство. Оно достигло высот, недоступных для обычных смертных. Даже учёные из Ханьлиньской академии растерялись, не зная, как отреагировать. Они лишь переглянулись и молча подняли чаши, чтобы выпить. «Неподвижно стою на краю света,   С тоской гляжу на цветущий мир.   Холодная слива — всего жальче,   Вечно цветёт, как в прошлом году». Внезапно зазвенели колокольчики. Из-под арки появилась женщина. Золотые колокольчики на её поясе звенели с каждым шагом. Она подняла глаза — и увидела силуэт в беседке, спокойно играющего на цинь. Занавеси шелестели, и лица было не разобрать. Но в воздухе мгновенно стало чище, тише, словно сама атмосфера очистилась от пыли и суеты. Она понимала музыку. Одного прикосновения к струне хватило бы, чтобы распознать мастерство. И теперь она вздохнула: — Вот оно… Теперь всё ясно. В тот день, когда он ударил её — она уже должна была понять. Только увидев нечто совершенное, человек может стать слеп к красоте, что перед ним. А она, считавшая себя цветом двора, теперь поняла: перед ней был лотос, выросший из божественного озера. А она — всего лишь осока у берега. Госпожа Хуажуй никогда в жизни не испытывала такого унижения. Да разве могла она подумать, что однажды будет бита? Опустив голову, она почтительно поклонилась. Чжао Куанъинь лишь бегло взглянул на неё — и не сказал ни слова. Она осторожно подняла глаза, чтобы взглянуть на человека в беседке — и в ту же секунду поняла, почему вокруг воцарилась такая тишина, почему все присутствующие застыли в благоговейном молчании. Раньше она слышала гнусные слухи: будто этот человек — демон, переродившийся, способный околдовывать сердца. Но теперь, увидев его лишь краем глаза, сразу поняла: перед ней — не колдун, а личность невероятной духовной силы. Нет, не магия — просто его внутреннее величие таково, что весь императорский сад с его сливовыми деревьями едва ли достоин быть фоном для него. Холодная слива расцвела на морозе. Он едва заметно улыбнулся, чуть шевельнул пальцами — и от меховой накидки, обрамляющей его фигуру, будто расплылся аромат красного сандала. Госпожа Хуажуй не сдержала удивления. «Сандал». Оказывается, это и есть его душа. Поэтому никто не может его тронуть. Никто не может с ним сравниться. Она думала о нём слишком наивно. Но ведь неспроста же он — легенда, чьё имя звучит повсюду. Есть причина, по которой он стал таким. Она умна — и в один миг все детали сложились в единое целое. Она знала: Чжао Куанъинь, не щадя ни себя, ни других, вёл свои войны, стремясь объединить под своей властью всю Поднебесную. Ради своей великой мечты он шёл напролом, покорял восток и запад, обращал в пыль империи — и всё же остановился перед крошечной Цзяннанью, долго колебался, прежде чем двинуть армию. И вот, когда всё уже принадлежит ему, он до сих пор не знает покоя. Почему он несчастлив? Потому что несчастлив тот, кто играет на цине. Музыка передаёт душу. Он улыбается — но в звуках слышится предчувствие беды. Госпожа Хуажуй не произнесла ни слова, но в короткой зимней мелодии она услышала тысячи невысказанных чувств. Слова «Вэймин-хоу» — вот в чём их спор. Годы напряжения, годы тайной борьбы — всё сведено к этим трём иероглифам. Пусть он внешне спокоен, но сердце его не может не болеть. Говорят: «Чем умнее человек, тем сильнее его страдания. Чем глубже любовь — тем короче жизнь». Госпожа Хуажуй каждый день приносит поминальные жертвоприношения своему погибшему мужу — и сама не может избежать этой судьбы. Её правитель пал так же. И этот, некогда прославленный правитель Цзяннани, — тоже. Никто не получает величия даром. Каждое слово, трогающее сердца, — написано кровью. Прежде чем ранить других, он ранил самого себя. В саду осталось лишь эхо вздохов. Наконец, появился Цзинь-ван. Не успел он даже поклониться, как Император уже отпустил все церемонии. Ли Цунцзя, сидевший в беседке, услышав его голос, на мгновение замер — пальцы остановились на струнах, и звук чистой мелодии прервался. Он медленно поднялся: — Цзинь-ван. — Нет, нет, — тот тут же рассмеялся с горькой иронией. — Если Вэймин-хоу не кланяется Императору, как я, ван, могу требовать от вас полного поклона? С этими словами он громко рассмеялся, но Ли Цунцзя сразу почувствовал — сегодня в нём что-то не так. Вся его аура была напряжена, нестабильна. Он не стал спорить, снова сел. Лючжу налила ему чашу тусу — он молча поднёс её к губам.  Чжао Куанъинь пригласил госпожу Хуажуй лишь для того, чтобы приглушить слухи. Но теперь он увидел, как Чжао Гуанъи не отрывает от неё взгляда, пристально разглядывает с головы до ног.  — Гуанъи? — окликнул он брата. Но тот даже не обернулся. Его взгляд был прикован к золотым колокольчикам на её подоле — к этим изысканным украшениям, что были символом роскоши древнего Шу. Такое не перепутаешь. В следующее мгновение его глаза сверкнули — он больше не мог сдерживать ярость. Женщина почувствовала, как по спине пробежал холод, и инстинктивно отступила к сливовому дереву. Но его взгляд не отпускал — острый, пронзающий, без жалости. Даже когда Чжао Куанъинь тихо позвал его, он не ответил. Император нахмурился. Он вспомнил о болезни брата: — Желудок уже лучше? Сегодня пей поменьше вина. — Благодарю, старший брат, уже почти прошло. Но взгляд его по-прежнему был прикован к госпоже Хуажуй. «Цветы не могут сравниться с её красотой, только пыльца передаёт её облик» — так говорили о ней. Сейчас он видел: да, она и впрямь прекрасна, соблазнительна. Но как же она бледна рядом с Юньцзе — с её тихой, спокойной, глубокой красотой! Нет, эта — всего лишь очередное «бедствие для государства», красивая оболочка без души! Чжао Куанъинь увидел, как с приходом Цзинь-вана вся атмосфера сада мгновенно изменилась. Ранее царил праздник — теперь повисло напряжение. Все опустили головы, не зная, как себя вести. Он уже не скрывал раздражения: — Гуанъи, сегодня праздник. В саду цветут сливы, всё как должно быть. Зачем ты ведёшь себя так, будто у тебя смертельная вражда? В его голосе уже звучал упрёк. Но Чжао Гуанъи вдруг резко обернулся — в глазах, полных решимости, сверкнула ненависть. Чжао Куанъинь уже открыл рот, чтобы заговорить — и тут как раз появился Ван Цзиэнь, словно нарочно, чтобы сгладить ситуацию: — Ваше Величество, ваш слуга приготовил особый персиковый отвар с фиолетовыми цитрусами. Говорят, Вэймин-хоу оценил его вкус — потому я принёс и для всех господ, чтобы все могли разделить эту честь… Чжао Куанъинь, сдержав раздражение, принял чашу. Цзинь-ван даже не посмотрел на Ван Цзиэня. Сегодня он твёрдо решил: прежде чем думать о последствиях, он должен уничтожить убийцу. Что будет потом — его не волнует. Ван Цзиэнь поднёс ему чашу, слегка покачал головой — «не время». Но Чжао Гуанъи даже не протянул руку. Он не прикоснётся к этому вареву.   — Нет. — Нет! — резко, как приказ, бросил он. — Гуанъи? — удивлённо произнёс Чжао Куанъинь. Ван Цзиэнь тут же понял: сегодня Цзинь-ван не отступит. Он, как ни в чём не бывало, с почтительной улыбкой поднёс чашу персикового отвара прямо к Ли Цунцзя. Но вдруг снова раздался шорох в кроне дерева — птица вспорхнула среди ветвей. Евнух тут же повысил голос, будто бы невзначай: — Ваше Величество! Как раз недавно в саду замечены белые фазаны. Я приготовил лук и стрелы — вдруг пожелаете поохотиться? — Принесите, — кивнул Император. Он бросил взгляд на Чжао Гуанъи. Вспомнил, как в молодости тот, ради службы в армии, упорно тренировался в стрельбе из лука. Может, это отвлечёт его, смягчит напряжённую атмосферу. Но Ли Цунцзя, чуткий к настроению, уже почувствовал неладное. — Ваше Величество, белый фазан — птица счастья. Убивать её — дурной знак, не подобает столь изысканному месту. Чжао Гуанъи взял лук. Его взгляд, сквозь полупрозрачные шёлковые занавеси, пронзил Ли Цунцзя. — Вэймин-хоу — высшее воплощение изящества. А я — всего лишь грубый смертный. Сегодня мне не до церемоний. Если я и нарушу ваш покой — прошу не взыскивать. Ли Цунцзя не стал спорить. В следующий миг Чжао Гуанъи поднял лук — но стрела была направлена вовсе не на фазана. Чжао Куанъинь нахмурился, проследил за его взглядом — и сердце его замерло. Целью была женщина, стоявшая под деревом, скромно опустив голову — госпожа Хуажуй.  — Гуанъи, что ты задумал? — резко спросил Император. — Младший брат лишь просит госпожу сорвать несколько сливовых цветов. Что скажете, старший брат? Чжао Куанъинь знал: Ли Цунцзя терпеть не может, когда ломают цветы. Он уже открыл рот, чтобы остановить брата, но Чжао Гуанъи уже натянул тетиву — и не собирался слушать. — Цзинь-ван! Я приказываю — опусти лук! Госпожа Хуажуй подняла глаза — и поняла: она уже в ловушке, её ждёт смерть. В панике она бросила взгляд на Ван Цзиэня. Тот лишь улыбался — холодно, льстиво, совершенно безразлично к её судьбе. Она тут же протянула руку — пусть хоть сорвёт цветок, пусть купит себе время, чтобы объяснить! Её тонкие, как нефрит, пальцы, с присущей ей грацией Шу, едва коснулись ветви с белыми цветами, и в этот миг Чжао Гуанъи отпустил тетиву. Брызнула кровь.  Великолепная женщина, слава всей империи, рухнула замертво. Стрела пронзила её грудь и вонзилась в ствол сливы за спиной. Её рука так и осталась поднятой — в немом изумлении касаясь белого цветка… Лёгкое дрожание. Вой ветра. Вокруг — снежный вихрь рассыпающихся лепестков. Слуги закричали, в ужасе падая на колени. — Чжао Гуанъи! — взревел Император. В его глазах вспыхнул гнев. Перед ним — не церемония, не праздник, а кровавое убийство в самом сердце императорского сада. — Что ты творишь?! В чём виновна госпожа Хуажуй?! — Госпожа Хуажуй ни в чём не виновна. Вину беру на себя! — Чжао Гуанъи стоял прямо, не отводя взгляда от брата. Впервые в жизни он почувствовал освобождение. Он убил того, кого ненавидел. Он наконец-то сделал то, ради чего жил. «Юньцзе… Если ты слышишь меня… Твой дух наконец обрёл покой».  — Всем выйти! — взревел Чжао Куанъинь. В ярости, но помня о достоинстве Императора, он приказал всем удалиться. Дворцовые чиновники, оцепенев от ужаса, бросились прочь, не смея произнести ни слова. В суматохе Чжао Гуанъи едва заметно кивнул. Ван Цзиэнь, воспользовавшись паникой, тоже исчез. В тот же миг по дворцу поползли слухи. Те, кто был на грани — теперь в страхе оглядывались по сторонам. Если Цзинь-ван сегодня понесёт наказание, всё начнётся раньше срока. Во дворце Цзинь-вана не было чёткого плана — но одно было ясно: если сегодня Чжао Гуанъи не вернётся во дворец — начнётся бунт. Кто не умеет собирать вокруг себя людей? Кто не знает приёмов давления на Императора? Он ведь шёл рядом с Чжао Куанъинем все эти годы — видел всё. Он действовал в тени, под покровительством Императора, и никто никогда не осмеливался говорить о нём вслух. Все знали: Чжао Гуанъи — родной брат, которого Император искал более десяти лет. Тот самый, ради которого Чжао Куанъинь однажды сам поднёс к коже раскалённую полынь, чтобы проверить температуру. Теперь они стояли друг против друга. В саду, среди бушующего моря слив, ветер молча срывал лепестки, словно снежную пыль. Вокруг — тишина. Только кровь тихо стекает по стволу дерева, где на стреле, как жуткий цветок, застыло тело прекрасной женщины. Запах крови заглушил аромат слив. Чжао Куанъинь смотрел на него. А тот — не отводил взгляда. Никакого страха. Никакого смирения. Ни тени того робкого мальчика, которым он был когда-то. — Чжао Гуанъи… — тихо произнёс Император. — Я и вправду никогда не думал, что ты сможешь убить вот так — на глазах у всех. — Старший брат, вы и не представляете, на что я могу быть способен. — Зачем ты это сделал? — Зачем ты привёл её во дворец?! — вырвалось у Чжао Гуанъи. — Мне, Императору, теперь нужно спрашивать разрешения у Цзинь-вана, кого вводить в гарем? — Чжао Куанъинь сделал шаг вперёд, пристально глядя на брата, не отступая ни на шаг.   Чжао Гуанъи стоял неподвижен. Ни дрожи, ни страха. — Хорошо, — холодно произнёс он. — Если старший брат способен на такую жестокость… — его взгляд вдруг скользнул мимо Чжао Куанъиня, устремившись в глубину беседки Чэнжуй, где всё это время молча сидел Ли Цунцзя, — а как же он?  Чжао Куанъинь инстинктивно шагнул вперёд, закрыв собой вход в беседку. — Что ты хочешь сказать? — Вы снова и снова призываете во дворец этих гибельных для государства красавиц, вызывая недовольство среди чиновников и народа. Люди боятся говорить вслух, но за спиной — сплошные упрёки. Вы и впрямь не слышите? Чжао Куанъинь долго молчал. Потом вдруг смягчил черты лица, будто наконец-то понял суть. — Гуанъи… Тебе не нужно прикрываться словами о службе империи. Я дал тебе должность главы управы Бяньцзина. Разве ты не понимаешь, что это значит? — Что значит? — горько усмехнулся Чжао Гуанъи. — Это должность мне не нужна. Могу и отказаться. — Ты! — взревел Чжао Куанъинь. Он уже готов был обрушить на брата весь свой гнев, остановить его, пока тот не переступил черту. Но в этот самый момент — позади них — раздался звук струны. Тихий. Медленный. Всего три звука. Ноты: «гун», «шан», «цзюэ». Простая, чистая мелодия, словно древняя «Да Я», разлилась в воздухе, очищая его. Оба замерли. Даже свет изменился — тучи закрыли солнце, и тени переплелись по земле, как будто сама природа замерла в ожидании.  *** Примечание переводчика.  Гун (宫), Шан (商), Цзюэ (角), Чжи (徵), Юй (羽) — это пентатоническая звуковая система традиционной китайской музыки, известная как «пять нот» (у-шэн). Гун (宫) — первая и главная нота, ассоциируется с центром, землей и императором. Шан (商) — вторая нота, ассоциируется с металлом, осенью и правосудием. Цзюэ (角) — третья нота, ассоциируется с деревом, весной и добротой. Упомянуты только три ноты, но подразумевается вся система. Эти ноты — не просто звуки, а фундаментальные космологические понятия. Считалось, что правильная музыка, построенная на этих нотах, способна гармонизировать природу и человека.  «Словно древняя «Да Я»» «Да Я» (大雅) — это один из разделов классической «Книги песен» «Шицзин», древнейшего памятника китайской литературы. Раздел «Да Я» состоит из торжественных гимнов, которые исполнялись при дворе во время важных церемоний и жертвоприношений. Эти песни считались образцом благородной, утонченной и гармонизирующей музыки, способной навести порядок в государстве и душе. Сравнение мелодии с «Да Я» говорит о ее высочайшей чистоте, благородстве и древности.  «Очищая воздух» Музыка здесь обладает не просто эстетическим, но и очищающим, почти магическим эффектом. Она духовно и физически преображает пространство. В произведении Мо Сян Тун Сю《魔道祖师》(Мó Dào Zǔ Shī) в одной из ключевых сцен персонаж Лань Ванцзи играет на цинь именно такую музыку — медленную, состоящую из нескольких фундаментальных нот, — чтобы усмирить злого духа. *** — Гуанъи… — Чжао Куанъинь первым опомнился. — Поговорим об этом потом… Но он не договорил. Чжао Гуанъи резко бросил лук на землю и, не оглядываясь, ушёл. Вокруг — белоснежные сливовые цветы, а на стволе дерева — высохшие кровавые пятна, ещё более жуткие в тишине. — Чжао Гуанъи! — крикнул Император. Брат остановился под сливой, чёрные широкие одежды развевались, как волны в бурю. Долго молчал, а потом — тихо, почти шёпотом произнёс: — Старший брат… с этого дня зовите меня Цзинь-ван.  С этими словами он ушёл, не дав брату ответить. Чжао Куанъинь остался стоять на том же месте. Долго. Пока звуки циня за его спиной не затихли окончательно. Только тогда он обернулся к Ли Цунцзя. Тот сидел в беседке, как и прежде — спокойно, будто ничего не произошло. — Я не хотел… портить тебе праздник. Ли Цунцзя медленно покачал головой: — «Имя — это орудие борьбы. Знание — инструмент спора. Оба — страшные вещи. Не следует ими злоупотреблять».   Цзинь-ван сегодня использует и то, и другое. Вы дали ему имя… но не смогли остановить его жажду спора. — У меня была мечта более чем на десять лет — найти родного брата. Я не могу снова совершить то, о чём буду жалеть. Ли Цунцзя улыбнулся — тонко, почти с жалостью: — Ты когда-то смеялся надо мной в Цзяннани. А теперь и сам попробовал этот напиток, проникающий в кости. Чжао Куанъинь, выпьешь ли ты его — или нет?  Он действительно протянул руку к кувшину на столе. Лючжу тихо подошла, налила чашу и отошла. Ли Цунцзя поднял чашу, улыбнулся — и в этот момент услышал шаги: Чжао Куанъинь вошёл в беседку. — Возможно, мне повезло больше. Ли Цунцзя медленно покачал головой: «Тот, кто крадёт крючок — казнён. Тот, кто крадёт государство — становится князем».   — Ты, Чжао Куанъинь, тоже когда-то был таким. Неужели ты и впрямь не понимаешь, как велик соблазн? Каждое его слово было как удар струны — заставляло смотреть правде в глаза. Как и та музыкальная фраза, что только что утихомирила их смертельную схватку среди слив, эти слова заставили Чжао Куанъиня лишь горько усмехнуться: — Вэймин-хоу — хранитель всех знаний. Я и не претендую на равенство… Пусть будет, как ты скажешь. Но человек в серебристой меховой накидке не сдался. Он поднёс чашу прямо к нему: — Ваше Величество. Одна чаша горького вина. Пьёте — или нет? Чжао Куанъинь заметно смягчил свой гнев. Долго молчал. Потом медленно протянул руку, чтобы взять чашу. Но когда он почти коснулся её, Ли Цунцзя резко сжал пальцы — и отнял чашу обратно.  И одним глотком выпил сам. — Нет. — Почему нет? Теперь настала очередь того, кто всегда казался безмятежным, ответить с ледяной твёрдостью: — Потому что нельзя. Ты — не я.  Чжао Куанъинь опустился на стул. В этот момент Ван Цзиэнь тихо подкрался сзади, тихо спросил: — Ваше Величество… А тело?.. — Быстро уберите! Кто обронит хоть слово об этом — больше никогда не откроет рта! — Слушаюсь. — И ещё… — Чжао Куанъинь обернулся, глядя на алые золототканые одежды мёртвой женщины. — Уйдите незаметно. Похороните её вместе с Мэн Чаном. — Ваш слуга выполнит повеление. Будет сделано осторожно. — Поздно, мне пора возвращаться в павильон Лисянь, — тихо произнёс он, убедившись, что внешне всё успокоилось, и медленно поднялся. Чжао Куанъинь кивнул: — Хорошо. Прикажу проводить тебя. — Сегодня вы слышали насмешки со всех сторон. Цзинь-ван сказал не без оснований. Не нужно беспокоиться — я всего лишь осуждённый. Смогу выйти из дворца и сам. Чжао Куанъинь понял, что не стоит настаивать. Он смотрел, как эта утончённая фигура удаляется, как Лючжу осторожно поддерживает его. Рядом с ним — гордые сливовые деревья, словно отражение его собственной непоколебимой души. Чжао Куанъинь тихо коснулся циня, на котором Ли Цунцзя только что играл. Вспомнил мгновенный, полный ненависти взгляд Чжао Гуанъи. Он опустил руку и тихо, отдал приказ: — Прикажи тайно сопровождать Вэймин-хоу до самого павильона Лисянь. Только когда убедитесь, что он благополучно вошёл — возвращайтесь и докладывайте. Никаких лишних глаз. Он не должен узнать. — Слушаюсь. «Ветер шевелит листву,   Первый холод приносит весть осени.   Одиноко перед зеркалом стыдится света,   В руке — чаша тусу, которую уступаешь юным».  Когда наконец паланкин Вэймин-хоу выехал за ворота дворца, Ван Фу поспешно явился к Цзинь-вану: — Ваша светлость, вы были правы. Ван Цзиэнь разнёс по дворцу множество слухов. Теперь каждый понимает, что Вэймин-хоу не выдержал и возвращается. Только… есть тревожная деталь: за ним идёт тайная стража из императорской гвардии. Это может всё осложнить. Чжао Гуанъи даже не изменился в лице: — Ты забыл, кого мы держим в боковом павильоне? Не спеши паниковать. Пусть охраняют. Пусть провожают его прямо ко мне. Во дворце я уже приготовил постель — жду гостя.  *** Зимний сад. Колокол смолк.  Снежный иней на ветвях.  Струны цинь чисты и тонки,  Словно шёлк в его руках. Но внезапно ветра вздох —  Стрелы острая сталь.  Лепестки сливы алеют,  Обретая печаль. Два владыки, два брата,  Меж цветов — тишина.  Лишь цинь мудрого где-то  Словно призрак слышна. В чаше вина — вся осень,  Взгляд повязкой сокрыт.  Кто из них в этот вечер  Ноту последнюю сыграет? Narinamc *** 冬日花园。钟声已寂。   枝头覆着雪霜。   琴弦清越纤细，   如丝般在他掌中。 忽而风起轻叹——   如利箭之锋芒。   梅花瓣瓣泛红，   悄然染上哀伤。 两位君主，手足兄弟，   花间唯余静默。   唯有智者琴音，   幽幽如幻飘过。 杯中盛满秋意，   目光隐于布巾。   今宵谁将奏响，   那最后的一个音？