Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Когда они вошли в павильон Лисянь, Лючжу сразу заметно оживилась. Ли Цунцзя почувствовал это и тихо улыбнулся: — Устала от дворца? — Теперь всё позади… Только… глаза Правителя всё ещё не поправились. — Я давно привык. Поправятся они или нет — уже не имеет значения… Он не договорил. В воздухе павильона чувствовалось что-то неладное — он стал ещё холоднее, ещё пустыннее, чем прежде. Лючжу тоже нахмурилась: вокруг не было слуг, будто все слуги исчезли. Фонтан, беседка, пруд — всё оставалось на своих местах, но дух павильона изменился. — Правитель, прошу, сначала вернитесь в покои. Я посмотрю, что здесь произошло. Всего-то отсутствовали несколько дней — а уже такая неразбериха. Она проводила его в покои, а сама пошла искать кого-нибудь. Пройдя по белому мраморному мостику — точной копии того, что был в Цзяннани, — она снова не увидела ни души. — Яньэр? — окликнула она одну из служанок. Ответа не было. Подойдя к покоям слуг, она услышала, как внутри кто-то дрожит, сжавшись в комок. Стук в дверь вызвал испуганный крик. — Что тут происходит? — повысила голос Лючжу и толкнула дверь. Услышав её голос, шум постепенно стих. Наконец, дрожащая девушка лет шестнадцати-семнадцати вышла и, увидев Лючжу, разрыдалась: — Лючжу-цзе… Лючжу обняла её: — Яньэр, что случилось? Не плачь. Сегодня Правитель вернулся — не надо плакать при нём… — Супруга… супруга… Лючжу резко напряглась, схватила девушку за плечи: — Что с супругой Правителя? Говори! — Вчера вечером…  Цзинь-ван пришёл сюда со своими людьми. Он сказал, что приглашает госпожу во дворец Цзинь-вана… Но она отказалась выходить. Тогда он пригрозил поджечь павильон… Сказал, что сожжёт всех остальных членов семьи… госпожа… вынуждена была уйти с ним. Лючжу окинула взглядом покои: все слуги сжались в углах, прятались за балдахинами у кроватей, перепуганые до смерти. Она крепко сжала в руке платок, сдерживая собственный ужас, и, увидев слёзы на лице Яньэр, мягко вытерла их: — Перестань плакать. Яньэр кивнула, сжала губы и открыла дверь шире, пропуская Лючжу внутрь. — Всё хорошо. Сегодня Правитель вернулся. Эти слова прозвучали как молитва. Как обещание. Как спасение. Ли Цунцзя, может, и не обладал силой, чтобы совершить великие дела. Может, он уже потерял всё — трон, свободу, страну — и сам стал пленником. Но для всех здесь, его возвращение означало: ещё не всё потеряно.  «Правитель вернулся — значит, будет не так уж плохо». Ведь когда он улыбается — вокруг расцветает весна. Его улыбка — всегда вне страданий. Лючжу собрала себя в кулак: — Больше не плачьте. У Правителя нынче слабое здоровье — он не переносит горя. Помните: всё будет хорошо. Мы все будем в порядке. Слёзы высохли. Все смотрели, как Лючжу идёт докладывать Правителю. Она мысленно молилась, чтобы коридоры павильона были бесконечными — как во дворце Цзиньлина. Она не хотела доносить эту весть. Но случилось нечто ужасное. Цзинь-ван уже давно переступил черту. Теперь он — безумец, готовый на всё. И безопасность госпожи — под угрозой. Она подошла к двери его покоев. Изнутри доносился тихий звон чашек, кашель. — Правитель, — сказала она, стараясь говорить ровно. Открыв дверь, она увидела — он стоит посреди покоев, даже не дожидаясь её слов. — В павильоне что-то случилось? Лючжу не ожидала, что он так быстро почувствует неладное. Его вопрос застал её врасплох — она растерялась. Но Ли Цунцзя уже повернулся к ней лицом: — Что-то случилось. Говори правду, Лючжу. — Цзинь-ван… приходил в павильон. — Цзинь-ван? — он сразу понял: раз он пришёл — значит, дело серьёзное. Лючжу запнулась.   В этот миг Ли Цунцзя почувствовал ледяной ужас:   — Нюйин… Госпожа? Что с ней? — Цзинь-ван… увёл её силой. Он пригрозил сжечь всех членов семьи Ли, если она не пойдёт. Госпожа… не могла отказаться. Ли Цунцзя закрыл глаза. — Я должен был догадаться… Чжао Гуанъи уже давно потерял рассудок. Тот день в саду… Он уже тогда был не в себе. А теперь… он зашёл слишком далеко. — Нюйин… — вырвалось у него, и сердце сжалось так резко, что он закашлялся. Лючжу подбежала, чтобы поддержать его — и сразу почувствовала: он боится. Впервые за долгое время его руки дрожали. Он боится, что с ней что-то случится. Потому что если она погибнет — у него больше не останется ни надежды, ни причины держаться. Он дал ей обещание. Та, что была так горда — он уже погубил одну сестру, уже обрёк Эхуан на страдания до самой смерти. Сегодня он не может позволить себе потерять и вторую. Уже слишком много людей умерло из-за него. Он не в силах вынести тяжесть всех этих сердец, доверивших ему свою жизнь. Он больше не хочет видеть во сне её лицо — с треснувшими губами и гниющими зубами. Больше не может. — Правитель… Вы пойдёте во дворец Цзинь-вана? Этот вопрос вернул его в пустые, ледяные покои павильона Лисянь. Ли Цунцзя стоял посреди покоев. Дверь была распахнута, и ледяной ветер врывался внутрь, пронизывая тело до костей. Вдалеке появилась служанка Яньэр и остальные, с покрасневшими глазами, с ещё мокрыми щеками, подошли и встали на колени у входа в покои: — Правитель… Когда не знают, что делать, — идут к нему. Когда мир рушится — ищут опоры. Он стоял, как окаменевший. За белой повязкой глаза медленно закрылись. Опять это чувство — он не справляется, но теперь он — единственная опора для всех этих людей. Он хотел сказать, что не знает, чего хочет Чжао Гуанъи. Хотел сказать, что не знает, как вернуть Нюйин. Но он не мог.  С самого начала было так: потому что вокруг были те, кому нужна была опора, он вынужден был улыбаться, даже когда стрела уже сломалась, а лук больше не натягивался. Даже когда внутри всё рухнуло — он должен был оставаться спокойным, будто ничего не случилось. Закрыв глаза, он глубоко вдохнул. В воздухе всё ещё витал слабый аромат персикового отвара. Окружающие стояли в горестном молчании. И вдруг он поднял руку — и аккуратно, с достоинством, поправил складку на рукаве, где золотыми нитями была вышита слива. Потом крепче запахнул серебристую меховую шубу и тихо, будто бы ничего и не произошло, произнёс: — Сегодня праздник. Встаньте. Принесите персиковый отвар и вино тусу. Помолчал. И вдруг словно вспомнил: — Лючжу, приготовь мне одежды. Небесно-изумрудные.  Все поднялись. Каждый, уходя, невольно бросал на него последний взгляд — будто бы один лишь его образ давал силы жить дальше. Лишь Лючжу, когда наконец снова увидела этот цвет — нежно-изумрудный, как весенняя вода, — не выдержала и тихо заплакала, стоя рядом с ним: — Правитель… Прошу вас… Не надо так… — Со мной всё в порядке. Сегодня праздник. Хочу снова надеть этот наряд. — Правитель… Если вы не пойдёте во дворец Цзинь-вана… тогда как же госпожа?.. — Чжао Гуанъи ждёт, что я приду. Я не пойду — и тогда он не осмелится причинить ей вред. Лючжу поняла. Он прав. Пока он не делает шага — они в безопасности. Пока он остаётся здесь — она жива. Ли Цунцзя чуть склонил голову, прислонившись к корпусу пипы, будто ища у неё утешения. — Не бойся. С ней пока ничего не случится. Уходи. Оставь меня одного. Мне нужно подумать. Лючжу медленно вышла, остановившись под аркой. Она знала: он снова расплачивается своей жизнью. Каждая мысль — как капля крови. Каждое решение — как рана. Чем дольше он думает — тем быстрее истощается. Почему нельзя оставить его в покое? Плакать бесполезно. И слёз уже нет. Сгущались сумерки. В холодном, заброшенном павильоне дворца Цзинь-вана раздались шаги. Дверь открылась — и Нюйин резко вскочила: — Ты…  — Цзинь-ван пришёл узнать, каково вам живётся, — сказал Чжао Гуанъи, садясь на низкий стул и беря чашу чая. — И есть ещё одна весть, — продолжил он, не спеша, — сегодня Вэймин-хоу вышел из дворца и вернулся в павильон Лисянь.  — Правитель? Он вернулся? — Его Величество, конечно, не мог расстаться с ним… — усмехнулся Чжао Гуанъи. — Такая трогательная привязанность. Нюйин сжала губы, подавляя гнев: — Что ты хочешь сказать? — По правде, он вернулся туда ещё в полдень. Подумайте, госпожа, а сколько сейчас времени? Он уже давно должен был узнать, что случилось. И если он до сих пор не пришёл за вами… значит, он не придёт.  Нюйин опустила глаза. Но в сердце её вспыхнула гордость: «именно так и должно быть». — Вы не знаете Правителя. Он не такой, как вы думаете. Он понял вашу хитрость. — Разве это меняет что-то? — спокойно ответил Чжао Гуанъи. — Он понял — и всё равно не идёт. Сегодня я подготовил всё. Осталось лишь выбрать момент. Скажите, госпожа, кем для Вэймин-хоу является Император? Не враг ли он — тот, кто уничтожил его род, его алтарь, его государство? А теперь вы в моих руках. И он не приходит за вами ради этого самого Императора… — он сделал паузу, глядя прямо на неё. — Что вы думаете? Что я хочу этим сказать? — Чжао Гуанъи! — выкрикнула она, дрожа от ярости. — Ты бросаешь ложные обвинения, ты сошёл с ума! Небеса тебя покарают! Чжао Гуанъи лишь аккуратно сдул пену с чая, будто бы вовсе не слышал её слов. — Не волнуйтесь, госпожа. Мне надоело ждать. Давайте придумаем способ, как самим привести Правителя сюда? Он плавно поднёс чашу к губам, будто собирался спокойно попить. И вдруг — резко швырнул её прямо перед Нюйин. Фарфор разлетелся вдребезги. Она вскрикнула, отшатнувшись. У двери тут же появился Ван Фу. — Иди, — не поднимая глаз, приказал Чжао Гуанъи. — Сними с госпожи её шёлковые носки и отправь в павильон Лисянь. В павильоне Лисянь в покои Правителя никто не смел входить. Он оставался один, в полной тишине, пока не наступила ночь. И только тогда снова, едва уловимо, закурилось благовоние из сандалового дерева. Он так давно не надевал небесно-изумрудное. Сегодня всё зашло слишком далеко — он больше не мог сдерживать дрожь внутри. Ему нужно было хоть что-то, что напомнило бы ему — кто он есть. Когда он надевает эти одеяния  — он снова становится тем самым Ли Цунцзя.  Струны циня, шелест ветра над родником, благоухание сандала — всё это было слишком, слишком знакомо. Он упрямо отказывался возвращать эти вещи Чжао Куанъиню, думая, что это — наказание для него. А теперь он понял: какая глупая мысль. Трёхногая бронзовая курильница с золотистой глазурью — даже она была привезена из Цзяннани по приказу Чжао Куанъиня. «Мечи и копья рассеялись в прахе,   По щекам — слёзы с румянами.   Пипа хочет поведать — и не кается.   Ветер чистый, на десять тысяч ли —   Люди Поднебесной — все в едином опьянении» Император, потерявший империю.  Однажды он и впрямь станет таким — и эти четыре иероглифа будут следовать за ним вечно. Но разве одна лишь одежда, один лишь аромат могут вернуть прошлое? Он вспомнил: в Цзяннани в это время каждый вечер раздавался звон колокола из храма Аньдун — неизменный, как само время. А теперь, вдали от него, тишина казалась странной, непривычной. Мысли метались, как вихрь. И вдруг — обрели покой. «Чжао Гуанъи — это не Чжао Гуанъи». Он — не его брат. Значит, он не связан узами крови. Но Чжао Куанъинь — да. Он всегда искренне любил его как родную плоть, как самого себя. И если бы он оказался на его месте — поступил бы точно так же. Тот, кто связан привязанностью, с самого начала проигрывает.  Ли Цунцзя никогда не говорил об этом. Он не мог себе представить, как будет выглядеть крах — крах того, что для Чжао Куанъиня стало почти священным: поиски брата, мечта всей жизни, боль утраты. Он не мог представить, как будет выглядеть этот человек, когда всё рухнет. Они оба упрямцы. Но упрямство Чжао Куанъиня — страшнее всего. Усмехнувшись с горечью, Ли Цунцзя понял: сам факт его присутствия здесь, в Бяньцзине, — уже доказательство этого. Чжао Куанъинь не подчиняется судьбе. У каждого есть достоинство. Даже у того, кто стоит на вершине мира. Даже у того, кого все считают непобедимым. Даже Ли Цунцзя забыл, что и у такого человека могут быть раны. Чжао Куанъинь до сих пор держится за своё достоинство.  Как же ему объяснить…   Как сказать ему, что он ошибся с самого начала?   Что всё — каждое слово, каждый взгляд, каждое прощение — было ошибкой?   Что его вина, его терпение, его любовь — всё это было построено на лжи? Ли Цунцзя не мог найти ответа. На струнах пипы ещё оставался слабый аромат благовоний Нюйин. Этот тонкий след напомнил ему: Чжао Гуанъи держит её — лишь для того, чтобы контролировать его. Но он, Ли Цунцзя, всего лишь пленённый правитель из Бяньцзина, разбитый, лишённый власти. Зачем ему нужен такой пленник? Чем дальше он думал — тем страшнее становилось. Нюйин. Чжао Куанъинь. Как он может выбрать? Он не заметил, как наступила ночь. В углу покоев тихо тлела курильница — аромат сандала медленно опускался, словно оседала тишина, погружаясь в самые глубины души. В павильоне царила тишина — пока вдруг не раздались торопливые шаги, резко разрушившие покой. Лючжу ворвалась в дверь, задыхаясь: — Правитель! — Что случилось? — Он вздрогнул. Его мысли были грубо прерваны, но он уже чувствовал: это — что то нехорошее.  — Правитель… Из дворца Цзинь-вана прислали вещь. В шкатулке. Говорят — для Вэймин-хоу.  — Принеси. Лючжу вошла, держа в руках изысканную шкатулку из красного дерева. — Открой, посмотрим, что там. — Правитель! — вырвалось у неё. Она резко закрыла шкатулку, сжимая её обеими руками, лицо побледнело от стыда и гнева. Ли Цунцзя не видел, но по голосу понял: случилось нечто ужасное. — Она… с ней что-то случилось? Что там, скажи! Он действительно испугался. Вспомнил, каким был Чжао Гуанъи днём — в глазах его бушевало безумие, он был на грани. Что он мог сделать? Они провели вместе полдня — и он знал: этот человек способен на всё. Он не может допустить, чтобы с Нюйин что-то случилось. Он боялся, что сейчас ему привезли… её пальцы, волосы, часть её тела. Но Лючжу сказала нечто, что было ещё жёстче, чем он мог представить: — Шёлковые носки госпожи… Ли Цунцзя резко вскочил, ударив ладонью по столу: — Чжао Гуанъи! Как он мог? Эти вещи — самые сокровенные, самые сокрытые от чужих глаз… А он — бросил их, как трофей! — Он сошёл с ума… Какой низкий, мерзкий поступок… Он схватился за пипу, будто ища опоры, и закашлялся — сухо, глухо, без сил. Но когда Лючжу бросилась к нему, он резко отстранил её: — Отнеси это обратно. Поставь на место. Он сжал губы, сдерживая рвоту, сдерживая крик, сдерживая слёзы. Глубоко вдохнул, выпрямился и тихо, с ледяным спокойствием, передал пипу обратно. В этот миг, когда их руки почти коснулись, Лючжу отчётливо услышала его шёпот — такой тихий, что показалось, будто это не он, а сама тень: «Эхуан… Возможно, ты ошиблась. Быть со мной — быть в страдании… разве это не было предопределено с самого начала?» Да. Зачем он втянул в это и Нюйин? Это и не было её мечтой. Лючжу не могла думать. Вокруг — мерцающий свет свечей, тревожные тени. В павильоне снова поднялась суета. На галерее мелькали люди, напуганные, не зная, что делать. Ночь была безумной. Она не сдержалась. Ужасные мысли ломились в голову. В панике, не раздумывая, она бросилась выполнять приказ — поставить пипу на место. Но когда она вернулась… Покои были пусты. Он ушёл. Пустое, холодное ложе. На столе — повязка, которую он носил на глазах. Простая белая ткань. На ней — всего два иероглифа, написанных чёрными чернилами. Лючжу упала на колени, едва сдерживая рыдания. Пальцы дрожали. Она не могла сфокусироваться, не могла прочесть. И вдруг — увидела. «Живи». Он сказал только это: «Живи.» Неважно как. Неважно, какой ценой.   «Ты должна жить». Цвет чернил был не чёрным.   Они были тёмно-красными, почти бурыми.   Он писал кровью. Кровью сердца, пропитавшей белую ткань —   как последнее завещание, как обещание, окрашенное болью. — Правитель… Правитель! — Лючжу рухнула на пол, не в силах больше сдерживаться.   Но он уже исчез.   Одинокий, слепой, в небесно-изумрудных одеждах, он шагнул в ночь —   на встречу во дворец Цзинь-вана. «В закрытом павильоне Пэнлай — дева с Небесных гор,   В светлом зале днём лежит в молчании.   Бросила подушку — рассыпались облака чёрных волос,   Через шёлк чувствуется тонкий, чужой аромат.   Тайком пришёл — жемчужная застёжка дрогнула,   Разбудил серебряный сон у ширмы.   Лицо медленно расцветает улыбкой,   Глядят друг на друга — без конца, без слов, в бескрайней нежности». «Ожерелье, как нефрит, как изумруд,   Летящие небожители на стенах,   Кто вспомнит теперь лодки на Циньхуа?   Тот день — безграничное очарование,   Красавица будто рядом —   Одно движение руки — и весна разливается по всей реке». «Аромат превращается в дым, воск — в слёзы,   Всё так же, как тогда, в чувствах наших сердец.   Шелковая подушка скользкая от росы,   Шёлковое покрывало холодно,   Проснулся — и слышу: капли воды в часах уже на исходе». Бесполезно… Всё это — совершенно бессмысленно.   «Чем умнее человек — тем глубже его раны». Одинокий паланкин медленно исчезает в ночи.   Тьма — непроглядная. Больше не разглядеть. Никогда. Лючжу беззвучно рухнула на пол. В руках — повязка.   Она сжимала её, понимая: ничто не стоит больше этих двух иероглифов, написанных его кровью.   «Живи».  Возможно, это…   самое сильное признание, на которое он был способен. Бяньцзин ночью по-прежнему ярок. Люди снуют туда-сюда, с улыбками на лицах.   Молодые, в лёгких синих одеждах, встречают старших — кланяются с почтением.   На реке Бянь — тысячи лодок, соревнуясь, плывут вперёд.   На арочном мосту дети держат в руках мёд-леденец и счастливо смеются. Всё вокруг — мир, радость, гармония.   Страна, дом, империя — всё должно быть спокойно этой ночью. А он едет в тишине, зябко кутаясь в серебристую меховую шубу, и улыбается — горько, как в предсмертной тоске. *** «Цветы ясны, луна скрыта — лёгкий туман,   Сегодня ночью — пора идти к тебе.   Тихо ступаю, в руке — золототканые туфли,   У южного края павильона мы встречаемся.   Прижимаюсь к тебе — дрожу,   Мне трудно выбраться…   Любимый, люби меня вволю».  Ли Юй *** 花明月暗笼轻雾，今宵好向郎边去。   袅袅婷婷步，手提金缕鞋。   画堂南畔见，一向偎人颤。   奴为出来难，教君恣意怜。 李煜 *** Примечание переводчика.   Приведённый отрывок — стихотворение Ли Юй «Пу Су Мэн (Грезы на подушке)— я перевела с сохранением мелодичности, образности и интимности. Образы «облака волос», «жемчужная застёжка», «слёзы воска» — переданы как символы любви, мимолётности, страсти.  Ночь и исчезновение Ли Цунцзя — символ его последнего пути, жертвы, ухода из мира.  Контраст между внешним праздником столицы и внутренней трагедией героя усиливает драматизм. «Живи» — не просто слово, а финальный акт любви, завещание, последнее усилие души. Лючжу — не просто слуга, а свидетель, хранительница памяти.  Ли Цунцзя — его улыбка — не слабость, а достоинство, принятие судьбы. Фраза «самое сильное признание» — ключ к пониманию: он не говорит «я люблю тебя» — он говорит: «ты должна жить», и это — его любовь. Последний образ — одинокий слепой поэт в небесно-изумрудном, идущий в ночь — как поэтическая смерть, как последняя строфа его жизни.  «Он не просил спасти его.   Он просил пережить его.   Это и есть любовь — когда ты жертвуешь собой ради того, чтобы другой остался в живых».