Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

Перед дворцом Цзинь-вана по-прежнему висели две белые поминальные лампы — их так и не заменили. По обе стороны улицы, в домах простых горожан, повсюду красовались ярко-алые праздничные знамёна, но здесь, у ворот дворца, царила тишина и мрачность, будто между ними и всем миром пролегла иная реальность. Пройдя по арочному мосту и приблизившись к дворцу, фигура в серебристой меховой шубе вышла из паланкина — и даже в этой ночи его движения остались безупречно изящными. Из-под рукава мелькнул лёгкий оттенок небесного-изумруда. Ван Фу распахнул ворота, почтительно склонил голову — но в его голосе явно слышалась злорадная усмешка: — Наконец-то Ваша светлость пожаловали к нам. Цзинь-ван давно вас ожидает. Ли Цунцзя не ответил. Ван Фу вспомнил, что тот не видит, и тут же приказал слугам проводить гостя внутрь. Сегодня Вэймин-хоу снял повязку с глаз, и Ван Фу впервые увидел то, о чём ходили легенды — двухцветный зрачок, признак божественного происхождения. Глаза, словно наполненные глубокой тьмой, с оттенком древних чернил, казались нечеловеческими. Свет бумажных фонариков дрожал, отбрасывая причудливые тени — и контраст между светом и тьмой стал ощутимым, почти болезненным. Ван Фу почувствовал, как по спине пробежал холод. Все насмешки, что он готовил, застряли в горле. Он лишь молча смотрел, как та фигура в серебристом меху, словно не касаясь земли, направляется к библиотеке. Тяжёлая деревянная дверь бесшумно открылась. Внутри не было света. Только слабый лунный свет проникал сквозь щели. Фигура в серебристой шубе медленно вошла — будто сама луна шагнула в покои. Шаги — тише шелеста шёлка. Чжао Гуанъи сидел за письменным столом. Он увидел, как дверь открылась и не закрылась, — силуэт на фоне света снаружи. Лица не разобрать. Только очертания — роскошное одеяние, длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам, как будто они не двигались уже много лет. В библиотеке сразу стало тихо — до звенящей пустоты. Холодный, бездонный оттенок его одежды резко выделялся на полу, отбрасывая длинную тень. Всё вокруг — тьма. Только за его спиной — свет. Казалось, он светится изнутри.  Чжао Гуанъи вынужден был признать: этот человек действительно умеет трогать сердца. Он не такой, как думают все. Ли Цунцзя — не слабак. Он не причинит вреда телу, но подчинит разум, сломает волю. Именно из-за него всё, что он планировал, пошло наперекосяк. Именно из-за него Юньцзе так и не обрела счастья, которое заслуживала. Он слегка нахмурился. Между ними — более десяти шагов. Но он ясно уловил аромат красного сандала, пронзительный, с ощутимыми гранями, будто не просто запах, а вызов.  «Прошлое — словно пух ивы: растаял ветром.   После пышных пиров — лишь холодная пустота.   Зимний холод сковал сад — всё увядает». Ли Цунцзя услышал тихое капанье жидкости.  Чжао Гуанъи разливал вино по двум маленьким фарфоровым чашам. — «Тусу» . Ли Цунцзя медленно подошёл и сел на стул напротив. Чжао Гуанъи протянул ему чашу: — Вино «тусу» и персиковый отвар. Праздничный обычай. В Цзяннани или в Бяньцзине — всё равно. Мы оба — люди Цзяннани. Сегодня выпьем вместе. Ли Цунцзя улыбнулся — и принял чашу. Он услышал, как Чжао Гуанъи одним глотком выпил своё вино. Тогда он поднёс чашу к губам — но сначала сказал: — Чжао Гуанъи — не человек из Цзяннани. Наступила тишина. Через долгое мгновение Чжао Гуанъи ответил: — Чжао Гуанъи — нет. Но я — да.  — А кто ты? — спросил Ли Цунцзя. Он знал ответ. Но спросил с такой уверенностью, что у Чжао Гуанъи рука дрогнула — и чаша с грохотом ударилась о стол. — Я… — Он был на грани. Уже не нужно было прятаться. Но, открыв рот, он вдруг понял: он не может произнести своё настоящее имя. Он уже забыл, каково это — быть собой. — Цзян Чжэн. Чжао Гуанъи. Младший наставник. Цзинь-ван, — Ли Цунцзя спокойно допил вино, лицо его стало чуть мягче. Он перечислил эти имена, будто взвешивал их: — Столько имён… Какое ты выбрал? Чжао Гуанъи молчал. Ли Цунцзя продолжил: — Когда-то наставник говорил: «Судьбу создаёт сам человек. Облик рождается из сердца». Но сейчас… У тебя всё ещё есть власть над своей судьбой? Чжао Гуанъи вдруг громко рассмеялся: — Ли Цунцзя! Ты пришёл сюда среди ночи, чтобы наставлять меня? Под серебристой шубой, когда он поставил чашу, мелькнул лёгкий оттенок небесно-изумрудного. Ли Цунцзя остался спокоен, не реагируя. Но в следующий миг голос Чжао Гуанъи стал тяжёлым, как свинец: — Какое я выбрал? Цзян Чжэн. Чжао Гуанъи. Младший наставник. Цзинь-ван. Сегодня я скажу тебе прямо: я не выбираю ни одно из них. Ли Цунцзя сжал пальцы. Голос рядом становился всё резче, всё безжалостнее: — Я выбрал… имя Император.  Воздух застыл. «Вырезают деревянные жребии, гадают по нитям,   Шестьдесят четыре гексаграммы — спрашивают: будет ли благополучие?   С древних времён кто возвращался с поля брани целым?   Все расчёты — напрасны». Чжао Гуанъи медленно поднялся и поднёс лампу к фитилю. В библиотеке вдруг стало светло. Он посмотрел на Ли Цунцзя: прядь тёмных волос упала на лицо, глаза скрыты. Ли Цунцзя тихо произнёс: — Отпусти её. — Почему? Если я отпущу её только потому, что ты попросил — разве я не стану таким же, как Чжао Куанъинь? Ты думаешь, я тоже поддался твоим чарам? Чжао Гуанъи, держа лампу, медленно прошёлся по библиотеке. За белой шторой стоял старинный цинь. — Не спеши. Если Вэймин-хоу сыграет для меня одну мелодию — я тут же отпущу госпожу. Ли Цунцзя не шелохнулся. На губах его  — лёгкая, непроницаемая улыбка. — Ваша светлость требует невозможного. Музыка рождается из сердца. Сегодня моё сердце неспокойно. Я не могу играть. — Не можешь? — насмешливо переспросил Чжао Гуанъи. — А в беседке Чэнжуй ты играл так возвышенно, что все чиновники застыли в благоговении. Неужели я недостоин твоей музыки? Или твои мелодии лишь для ушей Чжао Куанъиня? — Тебе не нужно постоянно пытаться меня разозлить. О своих поступках я не жалею. И то, что между мной и ним, — тоже не твоё дело. Его голос был спокоен, в нём не было ни гнева, ни дрожи. Чжао Гуанъи откинул белую штору, встал рядом с цинем и пристально посмотрел на него. — Тогда попробуем иной способ, который Вэймин-хоу не сможет проигнорировать. Получил ли ты шёлковые носки госпожи? — Чжао Гуанъи! — Наконец-то слышу в твоём голосе хоть какие-то чувства. Какая редкость. — Он усмехнулся. — Госпожа — редкая красавица. Не волнуйся, я не причиню ей вреда. Как я могу?.. А ты — поистине жестокий человек. Смотри на себя: хладнокровный, без эмоций, будто Будда. Твоя супруга ночь напролёт не возвращается — и ты даже не тревожишься. Разве это не чудо? — Чжао Гуанъи, если я пришёл сюда — зачем тебе держать Нюйин? Зачем она тебе? — Если Вэймин-хоу сыграет для меня одну мелодию — я тут же отпущу её. Честное слово. Я держу своё слово. Долгое молчание. Потом Ли Цунцзя медленно поднялся. Чжао Гуанъи поднёс лампу, чтобы проводить его. Его рука легла на руку Ли Цунцзя. Он наклонился, глядя на его глаза, и усмехнулся: — Удивительно… Твой двухцветный зрачок снова стал глубоким, как в старые времена. — Благодарю, Ваша светлость, — тихо ответил Ли Цунцзя. — Благодаря вашим стараниям и тем лекарствам, что вы так тщательно подбирали, я долго не мог поправиться. Чжао Гуанъи провёл рукой по меху его одеяния. Ли Цунцзя резко отстранился. — Чего ты боишься?.. — внезапно Чжао Гуанъи схватил край рукава, где мелькнул небесно-изумрудный шёлк. — Это… разве это не знаменитое небесно-изумрудное? Он резко отпрянул к циню, пряча руку. Чжао Гуанъи рассмеялся ещё громче: — Какой же сегодня праздник, что небесно-изумрудный снова явился миру? — Он наклонился ближе, почти к самому уху, вдыхая аромат: — Сандал…  Ли Цунцзя наконец не выдержал: — Чжао Гуанъи! Ты сегодня сошёл с ума! Ты понимаешь, что творишь?! — Понимаю! — вдруг взревел Чжао Гуанъи. — Что? Ты боишься, что я прикоснусь к тебе? Можешь быть спокоен! Я не Чжао Куанъинь, что одержим демоном, и на все грязные поступки способен! По сравнению с тобой, нарушающим законы природы, мне лучше заняться твоей женой! Он поднёс белую бумажную лампу к циню, освещая инструмент: — Спроси себя, Ли Цунцзя: кто из нас двоих потерял рассудок? Думаешь, весь двор и народ верят, что тебя держат во дворце за неповиновение? Нет. Все знают, что о тебе говорят. Посмотри на себя: небесно-изумрудный, аромат сандала… Да ты и впрямь — красота, способная свести с ума, редкая в этом мире! Ли Цунцзя, выслушав его бурю ненависти, не стал отвечать. Он ждал, пока тот выплеснет всю свою ярость. Потом — холодно, с ледяным спокойствием — произнёс: — Одна мелодия — в обмен на одну жизнь. Но сначала ты должен позволить мне увидеть её. Как будто всё, что Чжао Гуанъи только что сказал, весь его гнев — не имел для него никакого значения. Он заботился лишь об одном: жива ли она. Ли Цунцзя не любил разговаривать с безумцами. Особенно с теми, кто совсем потерял себя.  — Хорошо, — сказал Чжао Гуанъи, и в голосе его зазвучала злая радость. — Вэймин-хоу, вы — умный человек. Он вышел с лампой, чтобы отдать приказ. Когда Нюйин вошла, её глаза сразу нашли его. Ли Цунцзя спокойно положил руку на цинь. Серебристый мех мягко раскинулся по стулу, окутанный полумраком. Ни следа гнева, ни тени тревоги. Услышав шорох шёлка, он едва заметно улыбнулся — и заговорил с такой тёплой, умиротворяющей интонацией, что казалось — сама ночь стала мягче: — Нюйин…  — Иди домой, — тихо сказал он.   — Иди домой.  У Нюйин сердце сжалось от этих слов. Всё, что она хотела сказать, застряло в горле, превратившись в горечь. Дрожа, она сделала шаг к нему. Но Чжао Гуанъи молча встал между ней и цинем: — Госпожа, Вэймин-хоу приказывает вам вернуться и ждать. Её губы задрожали: — Дом… Голос Ли Цунцзя снова зазвучал — всё так же спокойно, но в нём теперь была такая нежность, что на миг показалось — это не он. Обычно он говорит с лёгкой улыбкой, даже в радости — сдержанно. А сейчас его голос стал мягким, почти умоляющим: — Слушайся. Сегодня иди домой. Страна пала. Дом разрушен.   Но когда он говорит «дом» — будто возвращается старая мечта Цзяннани, будто сон, из которого не хочется просыпаться. — Ничего страшного. Главное — я с тобой. Пока я жив — дом существует.  Одно это слово — и она теряет себя. Слёзы катятся по щекам. Она пытается говорить, но голос рвётся, срывается в крик: — Зять… Наступила долгое молчание. Ли Цунцзя тяжело вздохнул. Вернуться ли к самому началу? Нюйин понимала: он пришёл ради неё. Но ещё яснее она знала: всё это — потому что в день смерти Эхуан он получил удар, от которого так и не оправился.   Он действительно любил? Кого бы то ни было — любил ли он вообще? Она цепляется за это слово — «зять» — не отдавая себе отчёта, не думая о приличиях. Всё перевернулось. Эта ночь — как конец света. — Зять… Ты когда-нибудь любил? — она больше не думала о статусе, не пыталась быть сестрой, супругой, госпожой. Она хочет только одного: понять — была ли у него любовь? — Я не могу ответить, — покачал он головой. Но это не отрицание. — Иди домой. Она попятилась, не в силах стоять ровно. — Мне не важно, кого ты любил. Я просто хочу знать… была ли у Ли Цунцзя любовь? Его ответ ломает сердце: — Я сам хотел бы это знать. Она думала, он скажет — Эхуан. Что для него она — незаменима, что даже смерть не стёрла её образ, что он больше не может говорить «прости».   Но он не говорит о любви.   И тогда она вспоминает: сестра была права.  Таких, как он, очень тяжело любить. Тяжело до безумия.   Ты не видишь края этой боли.   Не можешь сломаться. Не можешь бежать.   Ты должен каждый день смотреть, как он спокойно улыбается,   и только тогда находишь покой.   Ли Цунцзя… слишком мучителен. А разве он сам не мучает себя? Она отступает к двери, резко вытирает слёзы рукавом, зажмуривает глаза, смотрит прямо на его рукав — на небесно-изумрудный шёлк: — Дождь в полночь окрасил шёлк в цвет небесной воды… Правитель… сегодня вы снова надели это одеяние… Он улыбнулся — чуть тёплее, чуть мягче, будто собирался ненадолго выйти на улицу и вскоре вернуться.   — Подождёшь меня? Она выдавила:   — Хорошо.   Сдерживая слёзы, она резко развернулась.   Сделала несколько шагов — и пошла быстрее.   Потом — побежала. Чжао Гуанъи молча закрыл тяжёлую дверь.   В библиотеке остался лишь один фонарь, слабо освещавший половину покоев. Он поднял его и встал перед Ли Цунцзя. — Вэймин-хоу — поэт с сердцем, — произнёс он. — Обе сестры трепетали о вас. Сегодня я, Цзинь-ван, проявил милосердие — отпустил её. Теперь вы, Вэймин-хоу, должны сдержать слово.   Начинайте.  Он сел рядом с цинем, держа фонарь над плечом.   Бледный свет упал на лицо Ли Цунцзя — холодное, словно вырезанное из лунного камня. Ли Цунцзя не изменился в лице.   Он легко поднял руку.   И — прозвучал один звук струны.  Как вспышка света.   Как дыхание весны.   Мрачная атмосфера дворца Цзинь-вана рассеялась.   Мёртвые тополя, пустая луна, безмолвный двор — всё растворилось в этом звуке, превратилось в тончайшую музыку его пальцев. Говорили, он мастер каллиграфии.   Говорили, он гений живописи.   Говорили, он повелитель музыки.   Все твердили: Ли Чунгуан — совершенен во всём. Чжао Гуанъи слушал — и чувствовал, как его сердце сжимается.   Это не было похоже на пение куртизанок в павильонах.   Его игра была, как он сам: предельно чистая, но каждый звук вонзался, как игла, в самую глубину души. Звучание было чистым, лишённым покорности, без излишней нежности, без вызова и без смирения. Ни тени волнения, ни намёка на радость, ни единого лишнего слова — лишь несколько тихих, редких звуков, но каждый из них пронзал грудь, оставляя в лёгких ощущение сдавленной тоски. Такая музыка — опасна для империи. Она будоражит душу, пробуждает воспоминания, разрушает железную волю. «Тишина в глубоком дворе, пуст маленький сад,   Холодный стук ступки — и снова тишина,   Ветер приходит и уходит.   Ночь тянется — не спится,   Несколько ударов — и луна приносит их к окну». Чжао Гуанъи горько усмехнулся: — Прекрасно… «несколько ударов — и луна приносит их к окну».  Он бросил на Ли Цунцзя короткий взгляд, затем медленно поднёс бумажный фонарь к свече и вдруг — одним резким выдохом — погасил огонь. Библиотека мгновенно погрузилась во тьму. В краткой, почти незаметной паузе Чжао Гуанъи напряжённо прислушался. Но пальцы на струнах не дрогнули. Музыка продолжалась — так же ровно, так же спокойно, как будто свет и не гас. Несколько лёгких движений — и весь мир замер. Праздник отступил. Подарки ушли. Заговоры, интриги, власть — всё это осталось где-то за дверью. В абсолютной темноте Чжао Гуанъи закрыл глаза. — Ты не можешь понять меня. Ты рождён в багрянице, ты — сын императора. Как ты можешь знать, что значит быть вырванным из своего мира, быть лишённым имени, быть обращённым в ничто? Внезапно мелодия изменилась. Звуки стали громче, мощнее, взметнулись ввысь, как орёл над пустыней. Они рисовали перед внутренним взором бескрайние степи, бушующие песчаные бури, цветущие сады, сгорающие в пламени, — весь мир, погружённый в войну. Смеющийся над небом и землёй, он проходит сквозь дым и пепел, смотрит, как небо окрашивается в кровавый цвет, как погибают друзья, как становятся чужими близкие. И только крик искалечённого дрозда разрывает тишину — голос скорби, не смолкающий ни на миг. Звон струн был резким, непреклонным, как клинок. Чжао Гуанъи медленно поставил белый поминальный фонарь на стол и поднялся. Ли Цунцзя завершил мелодию — мощно, как удар грома. Последний звук затих, но его эхо осталось висеть в воздухе, будто само время замерло. Такую музыку невозможно забыть. Они сидели во тьме, не произнося ни слова. Наконец, Чжао Гуанъи встал и вышел. Через мгновение он вернулся, держа в руках лакированный поднос цвета императорских одеяний. На нём стояла одна чаша с прозрачным, слегка мутным вином. Ли Цунцзя нахмурился. Он поднёс чашу к носу — это был не аромат «тусу». — Что ты задумал? — Цзинь-ван лично приносит Вэймин-хоу чашу вина, — прозвучало с ледяной насмешкой. Чжао Гуанъи медленно приближался. — Неужели ты думаешь, что я затеял всё это лишь ради того, чтобы услышать твою игру? — Ты хочешь использовать меня как заложника против Чжао Куанъиня? — голос Ли Цунцзя оставался ровным, но в нём зазвучала усталость. — Твой замысел слишком прост. Он уже стал драконом, а дракона нельзя запугать. Скажем прямо: ты идёшь на огромный риск. Если он не поддастся на твои угрозы — ты проиграешь всё. Даже свою жизнь. Чжао Гуанъи поставил чашу прямо перед ним. — Выпей, Вэймин-хоу. — В его голосе звучала зловещая уверенность. — Зачем мне это пить? — Ли Цунцзя спокойно встал, будто не замечая чашу, и сделал шаг от циня, собираясь уйти. Но Чжао Гуанъи резко схватил его за руку. Когда Ли Цунцзя попытался вырваться, он с силой швырнул его о стену. Тот закашлялся, ударившись плечом. — Я обращался с тобой с почётом! — выкрикнул Чжао Гуанъи. — Что, если бы я с самого начала велел связать тебя и бросить в подвал? Что бы ты тогда мог сделать? Перестань думать, что все поддаются на твои слова, что каждый слушает твои наставления! Ты проиграл! Ты не можешь мной управлять! Ли Цунцзя молчал, тяжело дыша. Чжао Гуанъи, всё ещё кипя от гнева, продолжил: — Скажу тебе честно — нет смысла скрывать. Чжао Куанъинь колебался перед Южной Тан. Он не хотел войны. А когда пошёл войной — запрещал грабить города, приказывал щадить мирных жителей. В армии это подавляет дух! С древних времён воины воюют за добычу, за славу, за страх, который внушают врагу! А он — нет. Он возвращается победителем, а потом оставляет пленённого правителя при дворе, разжигая слухи, подрывая доверие. Думаешь, его власть так крепка? Это хрупкий мир, и стоит слегка толкнуть — и он рухнет. Я лишь даю тем, кто давно смотрит на это с негодованием, возможность действовать! Он сделал паузу, глядя прямо в лицо Ли Цунцзя. — Если ты не выпьешь это вино — я тут же выдвину армию на дворец. Ты думаешь, он пойдёт на уступки, зная, что ты в моих руках? Что он получит взамен? — Чжао Гуанъи! — Ли Цунцзя наконец подал голос. — Ты сошёл с ума. Ты думаешь, что легко захватить трон? Он уже назначил тебя главой городской управы Бяньцзина — разве это не признание? Разве это не знак доверия? Разве этого тебе мало? — Молчи! — взревел Чжао Гуанъи. — Не трать слова попусту! Ли Цунцзя, выпей это вино — и тогда я и он сможем уладить всё внутри дворца, тихо, без крови. Но если ты откажешься — я пойду напролом. Я хочу трон. Даже если победа будет за мной — он не будет разгромлен окончательно. Ты же знаешь — Чжао Куанъинь никогда не проигрывал. А если он проиграет — и проиграет собственному брату… — голос его стал тише. — Ли Цунцзя… ты сможешь это пережить? Ли Цунцзя замер. Он никогда не думал, что может проиграть. Мысль о поражении сдавила его, как тиски. Он не мог найти слов. Он, который всегда говорил с лёгкостью, теперь молчал. «Не торопи кувшин с водой, не спеши с закрытием железных ворот,   Пусть будут открыты всю ночь.   Кто при луне сидит без дела?   Где тот, кто не выйдет посмотреть на огни?» Ночь на праздник Шаньюань. По всему городу горят фонари, огни не гаснут до рассвета. Но здесь, во дворце Цзинь-вана, решается судьба Империи. Здесь, в темноте, при свете одной чаши, бунтовщик держит в плену поэта и требует трон. *** Примечание переводчика.  上元之夜 (Shàngyuán zhī yè) — Ночь праздника Шаньюань. «Праздника фонарей» или «Великого света».  *** Ли Цунцзя медленно поднял голову. Его голос прозвучал холодно, ясно, как лёд: — Чжао Гуанъи… сначала отпусти меня. Чжао Гуанъи отпустил его. Ли Цунцзя медленно сел за цинь. Его двухцветные зрачки, глубокие и тёмные, словно погружённые в вечную ночь, не позволяли разглядеть выражение глаз. Чжао Гуанъи, всё ещё колеблясь, осторожно протянул руку, коснулся струны — только тогда сел. Чжао Гуанъи поднёс чашу: — Одна чаша яда. Выпей — и когда я взойду на трон, я не причиню ему вреда. Ли Цунцзя тихо рассмеялся: — Если я выпью яд — умру немедленно. Тогда какая тебе польза? Трон ты всё равно не получишь. — Нет. Яд подействует лишь через день. Завтра, в это же время. Если он до того отречётся и передаст мне власть — я дам тебе противоядие. Чжао Гуанъи произнёс это с холодной нетерпеливостью: — Быстрее! Внезапно во дворе поднялся сильный ветер. Бумажные поминальные фонари, развешанные для призыва душ, заколыхались, будто живые, взметнулись вверх, словно пытаясь вырваться. Ли Цунцзя протянул руку, взял чашу. — Я выпью. Но ты должен пообещать — только трон. Никаких других требований. Никаких расправ, никаких кровавых чисток. — Я и не хотел большего, — ответил Чжао Гуанъи. — Иначе зачем мне всё это? Я мог бы уже давно выдвинуть армию на дворец, устроить бойню. Но я не хочу такого конца. Я выбрал путь, где можно обойтись без смертей. — Чжао Гуанъи… — Ли Цунцзя вдруг тихо произнёс, — на самом деле ты всё ещё заботишься.  — Что ты имеешь в виду? Но прежде чем тот успел ответить, Ли Цунцзя одним движением поднёс чашу к губам и выпил всё до капли — будто не заботясь, яд это или нет. — Он смотрит на тебя как на родного брата… Ты ведь тоже тронут этим, правда? — голос его стал тише, но проникал глубже. — Иначе зачем тебе все эти сложности? Зачем этот спектакль, эта мука, эти колебания? Ты говоришь — «только трон»… Но это лишь оправдание. Ты дал своему смятению величайшее имя. На самом деле… ты всё ещё дорожишь им. Ты не хочешь, чтобы с ним что-то случилось. Он говорил, и вдруг резко наклонился вперёд — яд, казалось, не имел вкуса, но в груди вспыхнул жар, и он закашлялся. Из уголка губ потекла тонкая струйка крови. Чжао Гуанъи холодно смотрел на него: — Я не могу ответить на это. Но теперь… уже нет пути назад. Молись о своём спасении. Посмотрим, сможет ли Чжао Куанъинь… отдать эти тысячи ли гор и рек, лишь чтобы спасти тебя. Он взял пустую чашу. — Ты не должен винить меня. Вини только одно — насколько ты важен для него. Может быть… может быть ты прав. — Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встал тот момент: как Император без колебаний прижёг себе руку, проверяя температуру полыни, чтобы не обжечь его, Чжао Гуанъи. У Ли Цунцзя и так были хронические недуги, накопленные в теле. Теперь, после бессонной ночи, волнений, музыки и яда, он почувствовал, как силы покидают его. Он с трудом держался на стуле. — Почему ты не можешь остановиться? — прошептал он. — Кем бы ты ни был… кем бы он тебя ни считал… он искренне любит тебя как брата… Чжао Гуанъи вспылил. Его сердце сжалось — от гнева, от боли, от сомнений. Да, возможно, он прав. Но он уже зашёл слишком далеко. Остановиться — значит признать, что всё, что он делал, было бессмысленно. — Ли Цунцзя! — резко вскочил он, схватил его, поставил на ноги. — Оставайся здесь! Не пытайся умереть! Я прикажу охранять тебя! Но Ли Цунцзя постепенно овладел собой. Он медленно опустился на стул, сдерживая боль в груди. — Он не спасёт меня. — Спасёт или нет — завтра узнаем. Я сам пойду и спрошу у него, — рассмеялся Чжао Гуанъи, но смех его был безумным, как у человека, потерявшего рассудок. Он резко распахнул дверь и исчез в ночи. Ли Цунцзя не должен был поддаваться на угрозы. Но он не мог поступить иначе. Дело зашло слишком далеко. Он никогда не думал, что Чжао Куанъинь будет страдать из-за него.  Оставшись один в пустой, тёмной библиотеке, он вдруг почувствовал холод. Он крепче закутался в меховую накидку, но понял: доверять Чжао Гуанъи больше нельзя. Тот давно потерял рассудок. Эта бедная душа — всю жизнь ничего не получала. Даже те редкие милости, что ему даровали, были не ему самому, а тому, кем он должен был быть.  Если он вдруг передумает… — Не спасай меня, — тихо произнёс он, падая на стул, охваченный отчаянием. — Чжао Куанъинь… Помни, что я сказал днём… Ты — не я. Не пей… эту чашу… *** Ночь во дворце Цзинь-вана Две белых лампы у ворот горят,  А в сердце — яд и тяжкий вздох.  Под шёлком нежный силуэт дрожит,  И в цинь ложится на струны страх. Тень на стене — как призрачный укор,  В руке — чаша с горькою судьбой.  «Сыграй», — звучит у губ его приговор, —  И падает за занавесью звездой. А за стеной — весь город в огнях,  Но здесь решается империи путь.  Лишь эхо флейты в мрачных шагах  Не даёт сердцу о камень разбиться. Narinamc *** 晋王府之夜 门前两盏白灯明， 心中毒噬叹息沉。 绸缎之下纤影颤， 琴弦漫布恐惧深。 壁上影如幽灵责， 手执苦命酒一樽。 “弹吧”，唇边判词落， 帘后星子坠无痕。 墙外全城灯火耀， 帝国前路此间定。 唯闻笛声幽步回， 护心免碎石上音。