Вечное молчание гор и рек (история Ли Юя) «The Eternal Silence of Mountains and Rivers»

«В суете мира — лишь рябь на воде, пустота в сердцах людей.   Ветер носит снег, оставляя следы дыма от писем — тонкие, холодные.   Кто заставил море превратиться в пашни?   Жалея цветок, зажигаю свечу — воск капает на волосы». Солнце взошло. В столице Бяньцзин всё казалось спокойным, будто ничто не нарушало утреннюю тишину. Но во дворце Ван Цзиэнь уже начал тайно заменять слуг: все евнухи и придворные были сменены на верных людей Цзинь-вана. Эта ночь должна была стать роковой — кто победит, кто проиграет? Все приблизились к последнему рубежу. Скоро должен был наступить Праздник фонарей.   Но теперь уже никто не думал о сожжённых цветах и разбитом нефрите. Вместо этого на улицах и переулках расставили прилавки, где на каждой тарелке лежали круглые, словно жемчужины, юсяо — рисовые шарики. Люди надеялись на удачу, на полноту счастья. Их тёплый, уютный вид согревал сердца даже в этот ледяной час. Чжао Куанъинь не мог успокоиться. Он приказал послать людей из дворца в павильон Лисянь, чтобы узнать, что там происходит. Как только гонец вернулся, он немедленно упал на колени:   — Ваше Величество! Вчера вечером Вэймин-хоу покинул павильон и направился во дворец Цзинь-вана. До сих пор он не вернулся. — Сам направился во дворец Цзинь-вана?   — Да. Госпожа Нюйин сказала, что амбиции Цзинь-вана очевидны, и умоляла передать Вашему Величеству: Цзинь-ван уже… Чжао Куанъинь резко ударил по столу, прерывая слугу:   — Пригласите Цзинь-вана во дворец! Погода стояла странная — мрачная, давящая. Вчера ещё светило солнце, и он снял шубу из соболя, но сегодня, даже накинув её, чувствовал, как холод цепко впивается в тело. Будто ледяной воздух был сжат плотной тканью шёлка, и лишь стоит появиться щели — он тут же пронзит кожу, как лезвие. У подножия дворцовой стены он увидел вдали тихий павильон. За садом сливы царила мрачная тишина. Чжао Гуанъи шёл неторопливо, в лёгкой шубе, как обычно, но не направился в главный зал, а стал ждать у дверей императорского зала. Увидев, как по дорожке быстро приближается ярко-жёлтое одеяние Императора, он первым поклонился, а затем бросил упрёк Ван Цзиэню, стоявшему позади:   — Ван Цзиэнь, сегодня так холодно — почему ты не принёс Императору меховую накидку? Чжао Куанъинь, подойдя ближе, вдруг остановился, пристально оглядывая брата:   — Гуанъи, ты ведь боишься холода из-за больного желудка. Тебе действительно нужно быть осторожным. Окружающие их слуги и стражники стояли с опущенными головами, тихие, как тени, каждый занимался своим делом. Под множеством взглядов два брата обменивались обычными, дружелюбными приветствиями, будто бы всё было как всегда. Ван Цзиэнь, скромно опустив глаза, открыл дверь и тут же отступил к чёрной колонне, бросив беглый взгляд на небо. В этот момент раздался голос внутреннего евнуха, объявляющего время:   — Второй час по знаку Сы! *** Примечание. Второй час по знаку Сы (Змеи) — время с 10:00 до 11:00. Символ 巳 «Сы», соответствующий Знаку Змеи, означает «правильное стремление», «стремление к лучшему». *** Как только дверь зала закрылась за Чжао Гуанъи, Император сразу заговорил:   — Между нами не должно быть скрытых игр. Брат, ты ведь прекрасно понимаешь, зачем я тебя вызвал. — Император говорит так, будто его сердце в смятении. Неужели тревога за близкого может так сильно смутить разум? — Гуанъи, — голос Чжао Куанъиня стал тише, но твёрже, — я просто хочу знать: что с тобой происходит в последнее время? Тот, не дожидаясь приглашения сесть, сам выбрал стул и спокойно уселся, отпил чая. Он не чувствовал ничего предосудительного в своих действиях.   — Император слишком серьёзен. У меня в последнее время желудок только-только стал поправляться, должность главы городской управы столицы я не забрасывал. О чём именно до вас дошли слухи? Чжао Куанъинь долгое время молчал, только пристально смотрел на младшего брата. В его взгляде — не гнев, а боль, тревога, предчувствие беды.   — Где сейчас Ли Цунцзя? — Всем известно, что Вэймин-хоу уже много дней удерживается во дворце и не может вернуться домой, оставляя прекрасную госпожу Нюйин напрасно увядать. А вы спрашиваете меня об этом? — сказал он, отпил ещё глоток чая, но, казалось, почувствовал, что вкус стал тяжёлым, особенно горьким, и слегка скривил уголки губ. — Я… — Император сделал паузу, голос его стал ледяным, — ещё раз спрашиваю тебя: где сейчас Вэймин-хоу? Чжао Гуанъи медленно поставил чашу на стол, поправил одежды, словно готовясь к бою:   — Полагаю, Императору уже известно, что он сам покинул павильон Лисянь и направился во дворец вашего младшего брата. — Он всё ещё находится у тебя?   — Да. Чжао Куанъинь резко выпрямился — вокруг него будто сгустился ледяной воздух. Он вскочил на ноги:   — Отпусти его. Немедленно. — Вэймин-хоу так редко оказывает мне честь, — спокойно ответил Чжао Гуанъи, — мне ли не воспользоваться таким случаем, чтобы по-настоящему его почтить? — Чжао Гуанъи! — Чжао Куанъинь в одно мгновение оказался прямо перед ним, нахмурив брови. — Ты думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? Я не раз закрывал глаза на твои выходки. Ради тебя, родного брата, я даже шёл на уступки. Но теперь ты зашёл слишком далеко! Чжао Гуанъи тоже медленно поднялся, не отводя взгляда:   — Что вы называете «слишком далеко»? Ли Цунцзя — осуждённый преступник, пленник моей Империи. Я, как Цзинь-ван, обязан заботиться о благе народа. И если даже простое задержание одного человека доводит вас до такого гнева — разве кто-то не видит всей этой игры? Все это видят. Каждый день наблюдают…   Он вдруг горько рассмеялся:   — Видимость спокойствия давно рухнула. Вы и сами это знаете. Даже если поверхность озера кажется гладкой — в глубине уже бушуют бурные потоки. Пытаться их унять — тщетно! — Ты… — Чжао Куанъинь с трудом сдерживал дыхание, — что ты с ним сделал? У него давние болезни, хроническое истощение…   Он слишком хорошо знал, как Ли Цунцзя страдает в одиночку, как скрывает боль, как переживает бури души в себе, пока не начнёт кашлять кровью. Эти приступы не проходили годами. Чжао Куанъинь всё это время сдерживал тревогу, боясь даже думать о худшем. В этот момент перед его глазами встал образ — Чжао Гуанъи, стреляющий из лука в цветущее лицо Хуажуй.   Тот взгляд. Холодный. Безжалостный. Безумный.   «Он сошёл с ума. И я больше не могу представить, на что он ещё способен». Чжао Гуанъи, словно читая его мысли, усмехнулся:   — Не тревожьтесь, Император. Вэймин-хоу — человек с чистой душой и гордым сердцем. Он всего лишь сыграл для меня одну мелодию… и выпил немного вина. Чжао Куанъинь пытался разглядеть в его глазах хоть тень сожаления, хоть намёк на человечность. Но там была лишь ледяная, непоколебимая решимость. Ни капли раскаяния.   Он вспомнил того мальчика под деревом — робкого, любопытного, смотревшего на него с обожанием.   «Всё будет, как скажешь ты, старший брат. Твои мысли — мои мысли».  Они вместе вырезали два маленьких браслета — детские игрушки, но в его глазах тогда светилось искреннее счастье. А теперь перед ним стоял человек, исполненный жестокости, чьи слова были как удары клинка — холодные, точные, лишённые милосердия. — Чжао Гуанъи, — Чжао Куанъинь медленно отвернулся, голос его дрогнул от сдерживаемой боли, — ты уже давно стал угрозой, объединил вокруг себя заговорщиков. Я имею полное право приказать связать тебя прямо сейчас. Но я не хочу этого… Я не хочу доходить до этого. Отпусти Ли Цунцзя. — Не отпущу. — Ответ был резким, как удар меча, разрубивший тяжёлую атмосферу зала, наполненной горьким запахом старого чая.   Видимо, из-за внезапного прихода Императора слуги не успели сменить чай — воздух был сухим, душным, как будто сама жизнь высыхала в лёгких. — Хорошо! Значит, ты сам загоняешь меня в угол! — Чжао Куанъинь резко обернулся, взгляд упал на пустые руки брата — он давно перестал носить тот браслет, подаренный им в детстве. — Чжао Гуанъи! Ты действительно хочешь довести всё до конца? До самой гибели? — Гнев вредит здоровью, старший брат, — холодно ответил тот. — Смешно слышать от вас такие слова. А я, пожалуй, спрошу: вы действительно готовы пойти против собственного брата ради одного человека? — Он… он не имеет к этому никакого отношения!   Чжао Куанъинь резко поднял брови, глядя на человека, которого любил и защищал больше десяти лет, стоявшего теперь перед ним как враг, жаждущий отнять всё, что он построил.   — Скажи прямо, Чжао Гуанъи. Ты хочешь этот трон? — Вы наконец-то поняли, — тихо произнёс тот. — И вы только сейчас замечаете, что у меня тоже есть желания? Что я тоже хочу чего-то своего? Он всё ещё был тем, кто ждал, когда старший брат протянет руку и подарит ему милость.   Но он ненавидел это.   Он ненавидел быть вечным получателем милостей.   У всех есть желания. А его — давно вышли из-под контроля.   Он не помнил, с какого момента он решил разрушить всё, что выглядело спокойным и устоявшимся.   Ему нужно было разрушить, чтобы почувствовать:   «Я всё ещё жив».  — Хватит этих воспоминаний о прошлом! Они ни к чему. Сегодня мы стоим здесь — и уже нет пути назад.   — Раз уж вы заговорили прямо, я тоже скажу без прикрас:   — Вэймин-хоу выпил отравленное вино в моём дворце.   В час инь прошлой ночю. *** Примечание. Час инь — циклический знак «Инь» 寅 соответствует символу «Ху» 虎 («Тигр»). Час Тигра (5-я стража) – с 3 до 5 часов утра. *** Через двенадцать часов после этого — даже если явится сам Бессмертный с эликсиром жизни — спасти Ли Цунцзя будет уже невозможно.   Так что, Император… — он медленно улыбнулся, — даже если вы сейчас прикажете казнить меня — я не вернусь во дверец Цзинь-вана.   И в ту же минуту начнётся бунт.   А если я захочу — мои люди убьют его одной левой рукой. — Ты создал заговор, ты угрожаешь мне ядом… Да! Ты использовал всё!   — А разве вы, Император, не знали об этом с самого начала? Ради владычества над миром — кто не использует всех средств? — Даже если это значит… разрушить братские узы? Чжао Гуанъи медленно отвёл взгляд, больше не глядя на старшего брата.   — Даже если это значит — разрушить.  — Как тебе удалось собрать вокруг себя таких преданных людей? — спросил Чжао Куанъинь, резко развернувшись и подойдя к письменному столу. Он вынул из ящика некий предмет. — Старший брат, вы, сидящий на троне, давно забыли, что было в прошлом. Возьмём хотя бы Ван Жао — однажды осуждённого, но когда-то он был военным губернатором, державшим власть в своём уделе.   — Остатки прежних военных кланов и сейчас едва сдерживались, все они — люди с военным прошлым. Если вы, Император, проявите ко мне сегодня снисхождение, они тут же вырастут, как дерево, достигшее небес. Но, думая об этом, я вовсе не чувствую, что проигрываю… Тот человек — Чжао Куанъинь — держал в руках жёлтую шёлковую шкатулку, обшитую парчой.   — Ты хочешь лишь этого — золотого трона! — Он лёгким движением постучал пальцем по спинке драконьего кресла. — Император, вы уже подготовили указ о передаче престола. Сегодня вы поклянётесь и спрячете его за золотой табличкой в главном зале. И после этого престол перейдёт к Цзинь-вану — Чжао Гуанъи. Чжао Гуанъи холодно смотрел на эту шкатулку с указом. Затем он резко распахнул дверь и приказал Ван Цзиэню:   — Передай этот указ в главный зал — на стол перед первым министром.   Он снова повернулся к брату:   — Император, вы, должно быть, хорошо всё обдумали. Тот, кто раньше никогда не допускал ни малейшего оскорбления, не говоря уже о прямой угрозе, — сам написал указ и велел спрятать его за золотую табличку в главном зале дворца.   Чжао Куанъинь стоял спиной к брату.   — Я всегда был таким, как и тогда. Ты и я — мы не должны были разделяться. Эта Империя в конце концов должна была перейти к тебе… — Он глубоко вздохнул. — Хорошо. Теперь ты можешь быть спокоен. Отпусти его. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь щели в резных дверях с драконами и счастливыми знаками, падал на лицо Чжао Куанъиня — наполовину в тени, наполовину — в печальном отблеске.   «Почему…» Почему, когда он, казалось бы, обрёл всё, они больше не были теми, кем были раньше? Он хотел удержать Чжао Гуанъи.   Но он его потерял.   Когда он наконец нашёл его снова — тот уже не был тем самым братом. Он хотел беречь Ли Цунцзя.   Он хотел видеть его лёгкую улыбку, движение запястья, от которого будто гасли звёзды.   Он хотел видеть, как он стоит на ветру с чашей вина в руке, с двухцветными зрачками, завораживающий, как дух.   Но он сам стал причиной всех его страданий.   Ли Цунцзя тащил на себе кровавую вину за десятки тысяч жизней, боролся, не в силах освободиться. На вершине гор, в ладони Императора — и всё равно Чжао Куанъинь медленно закрыл глаза.   Даже он не мог удержать всё. Внезапно позади раздался смех.   — Одно письмо — указ на будущее — в обмен на одну жизнь? Думаете, Император, что я на этом остановлюсь?   Если я дам ему противоядие сегодня, и вы спасёте его — что мешает вам завтра приказать меня казнить?   Чжао Куанъинь не открывал глаз:   — Я не сделаю этого. — Тогда я требую — передайте мне престол сегодня! — Чжао Гуанъи! — Чжао Куанъинь резко обернулся, гнев его был неудержим. — Ты понимаешь, что говоришь? Я уже закрыл глаза на твои тягчайшие преступления! Что ещё ты хочешь? Не превращай моё снисхождение в повод для безрассудства! Но, глядя на него, он вдруг понял: Чжао Гуанъи рад его гневу.   Рад, что он наконец вышел из себя. — Император… наконец-то вы разозлились… — тихо произнёс тот. — Вы всё ещё не можете отпустить, верно? Вы не можете расстаться с властью… поэтому вы готовы отдать его.   — Не заходи слишком далеко! — Да я иду всё дальше — и что вы мне сделаете? Прикажете казнить меня за мятеж? За ослушание? — Он стоял спокойно, без страха. — Если я не вернусь во дворец этой ночью — вы никогда больше не увидите Ли Цунцзя. — Если ты посмеешь нанести ему хоть царапину, я… Он замолк.   Чжао Гуанъи тут же ударил точно в сердце: — Что вы сделаете, Император? Убьёте меня ради него? Одна жизнь — взамен на другую? Разве кровь брата не дороже одного Ли Цунцзя? Или, может быть, вы и впрямь считаете, что он не стоит этой Империи? Чжао Куанъинь медленно подошёл к драконьему трону. Проходя мимо Чжао Гуанъи, он, наконец, охладел сердцем. — Эта Империя… ты всегда её хотел? — Он сел на трон, приняв привычную позу, будто ожидая, что брат склонится перед ним в покорности.   Словно снова собирается даровать ему милость.   Но Чжао Гуанъи вдруг резко вскрикнул: — Перестаньте говорить со мной таким тоном!  Снова хотите что-то мне подарить? Указ о передаче престола — вот и прощение моих амбиций?   На каком основании вы всё время дарите мне милость, как нищему?   Чжао Куанъинь! Я требую — передайте мне престол сейчас!  Больше нет времени на уговоры. Это — не обсуждается.  Отвечайте: да или нет?  Чжао Куанъинь слегка пошатнулся, сделал шаг назад — но не от страха, а от боли.   Чжао Гуанъи не отрывал взгляда от человека на троне. — Отпустишь ты его или нет?   — Ты так мучительно добывал эту Империю…   Теперь выбирай:   Империя… или Ли Цунцзя?  Долгое время Чжао Куанъинь молчал.   Тишина стала такой плотной, что казалось — она может задушить. Два брата стояли друг против друга — ни шагу назад.   Не было больше героических слов, не было слёз.   Не было той великой трагедии, которую каждый из них представлял.   Просто — Император сидел на троне.   Он был Императором.   И всегда им останется. Но именно это делало Чжао Гуанъи невыносимо больно. — Выбирай! — закричал он. — Выбирай немедленно! Император в ярко-жёлтом одеянии медленно опустил веки.   Свет в зале потускнел. — Я выбираю его.  *** В это самое время, в холодном павильоне сада во дворце Цзинь-вана, двое стражников неотступно следили за каждым движением Ли Цунцзя; смотрели, как он лежит, как встаёт. Мужчина в серебристом лисьем мехе, некогда бывший легендой, больше не произносил ни слова. Прошёл уже почти целый день с тех пор, как он произнёс те слова. Он просто сидел, закрыв глаза, будто спал — или, может, всегда оставался в глубоком, трезвом сознании. Но внутри его сердца звучал лишь один голос, тихий, как шёпот смерти: — Не выбирай. «Впервые в жизни — Чжао Куанъинь, я прошу тебя». «Пусть это будет страстной одержимостью этой жизни или карой за ошибочные чувства прошлого — всё равно я сдаюсь. Я прошу тебя. Соберись хоть на миг, оставь в стороне мысль о том, что он твой брат…» Он вдруг нахмурился. Сам не знал, почему на сердце стало так тяжело. Прикрыл рот, слегка закашлял — такого ощущения у него никогда не было. Оцепенение. Он не знал, что делать. Ему было не важно, жить или умереть. Но он слишком хорошо знал Чжао Куанъиня…   Он не мог представить, что тот, кто с гордой улыбкой смотрел на горы и реки, когда-то добровольно откажется от всего, что построил.   Он не мог допустить, чтобы вся его жизнь — все усилия, все сожаления, вся вина — оказались напрасными. Он не знал, как выглядит боль Чжао Куанъиня. Казалось, он всегда забывал: и у Императора бывает рана в сердце. Сердце заколотилось. Так сильно, что Ли Цунцзя впервые за долгое время испугался. Холод вокруг был ледяной. Он сидел неподвижно, будто прирос к стулу. Даже собственное прикосновение пальцев казалось ему чужим, непереносимым.   И вдруг он вспомнил тот день — после церемонии сдачи, когда Чжао Куанъинь внезапно вошёл в павильон Лисянь.  Он помнил тепло его руки, его взгляд…   Чем больше он вспоминал — тем холоднее становилось.   Кровь в его жилах будто застыла. Эти мгновения были почти безумны — ни один день в жизни не тянулся так долго.   Тутовое дерево увяло. Ветви его обнажились, как кости мёртвого. Чжао Гуанъи вдруг громко рассмеялся:   — Герой пал. Ах, Ли Цунцзя! Ты не Император — не смог удержать трон. Но в искусстве соблазнять сердца — тебе нет равных! — Замолчи! Он продолжал смеяться, глядя на этого человека с презрением и жалостью.   «Вся жизнь — борьба. Ради чего? А в конце — отказаться от всего. Тогда зачем было страдать? Зачем было идти этим путём?» Внезапно он вспомнил Юньцзе.   Старая боль пронзила сердце, как тупой клинок.  — Ты выбрал его… — сказал он, и в голосе его зазвучала горечь. — Хорошо.   До часа крысы я приведу его во дворец.   *** Примечание. Час крысы — время с 23:00 до 01:00.  Знaмeнуeт нaчaлo нoвoгo дня, пpoдoлжeниe жизни. Oн нaпoлнeн нe тoлькo пpeдвкушeниeм гpядущиx coбытий, нo и бecпoкoйcтвoм. В этот час крысы проявляют наибольшую активность. *** Ты лично передашь мне престол.   И в час крысы я дам ему противоядие. — Помни, — голос Чжао Куанъиня стал ледяным, каждое слово — как удар меча, — если ты не спасёшь Ли Цунцзя… я всё равно убью тебя. Чжао Гуанъи действительно уже сбросил все маски. Он выбрал самый опасный момент — когда действие яда достигнет пика. Никаких отсрочек. Никаких уступок.   Он жёстко, безжалостно вынуждает брата. — Я прекрасно понимаю выгоду и угрозу! Не надо мне это объяснять! — крикнул он, пытаясь найти в ответе хоть тень надежды.   Но её не было. Тупая боль в желудке нарастала, но он игнорировал её. Чем сильнее старался сдержаться — тем мучительнее становилось. В конце концов он судорожно сжал живот, будто пытаясь удержать внутри разрывающую боль.   И в последний раз медленно поклонился человеку на троне: — Ваш младший брат…   — …удаляется. — До часа крысы ты должен привести ко мне Ли Цунцзя, — холодно напомнил Чжао Куанъинь. В императорском зале повисла тишина — тишина после битвы с собственным демоном. Вдали Ван Цзиэнь увидел, как Цзинь-ван внезапно вышел, и понял: дело, скорее всего, сделано. Он уже хотел подойти, но заметил — лицо у того было нехорошее.   — Ваша светлость, вы…? — После наступления ночи следи за всем во дворце. Особенно — за золотой табличкой и завещанием за ней. Ни в коем случае не допусти никакой утечки. — Слушаюсь. Ван Цзиэнь остановился, глядя, как Цзинь-ван медленно уходит. — Люди без жёсткого давления никогда не достигнут ничего, — прошептал он, аккуратно стряхивая пылинку с рукава. Поднял глаза — небо по-прежнему было тяжёлым, мрачным.   — Завтра, похоже, наступит новый порядок. С тихим вздохом он бросил взгляд на императорский зал.   — Нет ничего хорошего в том, что и солнце, и луна скрываются одновременно. Это недобрый знак. — Императрица… пусть умерла одна. Зато взамен родится настоящий Сын Неба. Разве это не стоит того? Он усмехнулся с довольным видом, и спокойно ушёл, как будто ничего не произошло. Пустынный императорский зал.   Чжао Куанъинь остался один. Молчаливый, неподвижный. Он оглянулся на свою жизнь. Столько деталей уже стёрлось из памяти.   Человеческая память умеет исцелять — всё, что прошло, со временем становится тенью. Все тяготы пути со временем забудутся.   Войны, кровь, дым костров, жизнь и смерть — в тот год он взял меч и покинул дом, прошёл с севера на юг, одним кувшином вина оценил весь мир. Но в любое время он помнил одно: у него остался близкий человек, которого он ещё не нашёл. Он не имел права умереть. Он должен был жить ради того мальчика. А потом — встреча под деревом.   Пейзаж, о котором он в этой жизни и мечтать не мог. Улыбка, будто срывает цветы третьего месяца. Одежды — пышные, изысканные, но сам он — такой прозрачный, что казалось, вот-вот растворится в ветре. В тот миг он ясно почувствовал: он хочет этого.   Хочет держать всё в своих руках — и Империю, и его, и всё, что есть на свете самого прекрасного, самого недосягаемого.  Ли Цунцзя уже потерял всё.   Когда он оставался один, перед глазами вставал тот день — его пустой взгляд, белые одежды, стоящего перед воротами Сюньдэ, бледного до безжизненности.   Чжао Куанъинь разрушил всё, что у него было.   Но он не даст ему разрушить и его чувства.   Поэтому он меняет всё. Вдали раздался голос слуги, объявляющего время:   — Час петуха.  *** Примечание. Час петуха — время с 17:00 до 19:00.  *** Он встал, в последний раз закрыл дверь императорского зала и направился к покоям Шоуюань. По обе стороны дороги — туи, но ветви у них засохли. Ну и ладно. В таком мире уже не увидишь зелёных побегов. Хотя и наступила весна, но настоящей весны так и не дождались.   Он шёл и думал:   «Не знаю, хватит ли у меня сил дожить до седьмого дня седьмого месяца — до ночи Ци Си.   Смогу ли я тогда сидеть с тобой под цветущей сливой, держать в руках кувшин вина, слушать твой смех, глядеть, как свет луны ложится на твоё лицо…   Смогу ли я снова почувствовать, что мы — просто двое людей,   а не император и пленник, а просто те, кто любил — и не боялся этого». *** В час Сы Две свечи у ворот — как двойной укор, Шёлк на плечах тяжёл, будто ночи вздох. Холод впивается в тело, словно вор, Сквозь щели проникает в плоть и вздох. «Второй час Сы» — евнух прервал молчанье, В зале, где брат на брата поднял меч. Желтеет указ о престолонаследье, Но сердце разорвать не в силах речь. «Я выбираю его» — звучит как плаха, И трон, что был судьбой, стал лишь ценой. В глазах — былые клятвы, смех и страхи, А в чаше — яд, пролитый за спиной. У ног — разбитый нефрит, следы писем, Вдали — рисовых шариков уют. Но для кого весна, чей смех услышан, Когда душа последний рубьж несёт? А в павильоне, где фонари не гаснут, Поэт, что стал разменной монетой, Ждёт, не молясь, прощения и ласки, Чтоб умереть с улыбкою беззвётной. И ветер с севера всё дует, дует, Снежинки тают на губах, как ложь. Кто море в пашню обратил? Кто учует Тот запах воска, что на волосах всё тлеет?.. Narinamc *** 巳时 门前双烛立如责， 肩披绸缎夜般沉。 寒意侵骨似贼入， 隙间刺肤透息深。 “巳时二刻”宦官报， 殿中兄弟剑相向。 嗣位诏书黄渐褪， 心碎难言唯默望。 “选他”声落如铡刃， 曾为天命 throne 今成价。 眼底旧盟笑与惧， 背盏毒酒尽倾洒。 足边玉碎信痕残， 远处元宵暖意融。 春为谁至笑谁闻？ 魂负终殇步履匆。 亭台灯烛未曾熄， 身为棋局一子伶。 静候非求赦与悯， 笑别尘世寂无声。 北风卷雪终不止， 唇间雪化谎如烟。 谁令沧海成桑田？ 谁闻烛烬发间燃？